«Искушённая бесами, или Тень князя»

Слёзы снова выступили на глазах, но я не дала им упасть.

— Я не хочу, чтобы он умер, думая, что потерял меня. Я хочу, чтобы он знал... что я здесь. Что я жива. По-своему. Но жива.

Корнелиус молчал долго. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Потом медленно кивнул.

— Понятно, — сказал он. — Ты не хочешь мести. Ты хочешь прощения. Не для них. Для себя.

Он встал, его камзол шелестнул, и он обошёл стол, останавливаясь рядом со мной. Марта отступила на шаг, но её рука всё ещё лежала на моём плече, тёплая, успокаивающая.

— Агафья, — произнёс он, и моё имя в его устах звучало как молитва. — Ты удивительное создание. Ты пришла в мир падших, полная обиды, но не стала злой. Ты потеряла всё, но не потеряла способность любить.

Он протянул руку и осторожно коснулся моей щеки, вытирая последнюю слезу. Его пальцы были прохладными, но не холодными.

— Но ты должна понять, где ты оказалась, — сказал он, и его голос стал серьёзным, почти пугающим. — Ты не в Аду. Ад — это место наказания. Место, где души горят в вечном огне за свои грехи. Это... это другая история.

Он сделал паузу, и я увидела, как его пальцы сжались на бокале так, что костяшки побелели.

— Ты в мире падших, — произнёс он тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — Мир тех, кого отверг Свет. Но не за зло. А за... за выбор. За гордость. За обиду. За то, что они не смогли простить.

Я почувствовала, как холодок бежит по спине.

— Падших? — прошептала я. — Но... но ты же сказал... вы добрее...

— Мы можем быть добрее, — кивнул Корнелиус. — Но это не меняет того, кто мы есть.

Он обвёл рукой зал таверны, указывая на козлоногих, на вурдалаков, на женщину с хвостом ящерицы, на Марту, чьи паучьи ноги тихо перебирали, пока она стояла рядом.

— Посмотри на них, Агафья. Видишь их ауры? Видишь, какие они... тёплые? Живые?

Я кивнула, не понимая, к чему он клонит.

— А теперь посмотри внимательнее, — сказал он, и его голос стал ещё тише, ещё серьёзнее. — Посмотри не на ауры. Посмотри на их глаза. На их лица.

Я посмотрела. И увидела.

Козлоногий с ржавой бородой — в его глазах, когда он смеялся, мелькнула тоска. Глубокая, древняя тоска, как у человека, который потерял что-то незаменимое. Его руки, когда он поднимал кружку, дрожали. Не от слабости. От чего-то другого.

Вурдалаки у камина — их ауры были приглушённо-зелёными, но когда один из них грыз кость, я увидела, как его глаза на мгновение стали человеческими. Широкими. Испуганными. Как будто он вспомнил что-то, что хотел забыть.

Женщина с хвостом ящерицы — когда она танцевала, в её движениях была не радость, а... отчаянная попытка забыть. Её аура переливалась яркими цветами, но под ними я видела серую, мёртвую пустоту. Как будто она танцевала не от счастья, а чтобы не думать.

Марта — её аура была тёплой, золотистой, но в её глазах я увидела ту же древнюю тоску. Тоску матери, которая потеряла ребёнка. Тоску женщины, которая помнит, каково это — быть человеком.

— Они все были людьми, — сказал Корнелиус, и его голос прозвучал так, будто каждое слово высекали из камня. — Когда-то. Давно. Кто-то пятьсот лет назад. Кто-то тысячу. Кто-то больше.

Внутри всё сжалось.

— Людьми? — прошептала я. — Но... но они же...

— Они выбрали тьму, — продолжал он. — Как и ты. Из обиды. Из боли. Из непонимания. И теперь они здесь. В мире падших. Без шанса вернуться. Без шанса оказаться в объятиях Бога.

Последние слова он произнёс так тихо, что я едва услышала. Но они ударили меня сильнее, чем огонь на площади.

— Без шанса? — переспросила я, чувствуя, как горло сжимается. — Никогда?

— Никогда, — кивнул Корнелиус. — Мы отвергли Свет. И Свет отверг нас. Это... это закон. Не наказание. Просто... закон. Как гравитация. Если ты прыгаешь с обрыва, ты падаешь. Не потому что небо тебя ненавидит. А потому что таков порядок вещей.

Я посмотрела на Кири, который сидел рядом, тихо, что было для него необычно. Его аура была приглушённо-жёлтой, и в ней я увидела ту же тоску, что и в глазах козлоногого.

— Кири... — начала я хрипло. — Он тоже...

— Был человеком, — кивнул Корнелиус. — Давно. Очень давно. Он был мальчиком. Любопытным, шумным, добрым. Но его предали. Как и тебя. И он выбрал тьму. И теперь он здесь. Навсегда.

Слёзы снова выступили на моих глазах. Но на этот раз не от боли за себя. От боли за них. За всех них.

— Но... но вы же добрые, — прошептала я. — Вы не злодеи. Вы не мучаете души. Вы не...

— Нет, — согласился Корнелиус. — Мы не злодеи. Но мы и не спасённые. Мы... мы застряли. Между. Мы помним, что такое быть людьми. Помним, что такое любовь, сострадание, надежда. Но мы знаем, что никогда больше не сможем это получить.

Он посмотрел на меня, и в его глазах плясали те самые угольки, но теперь я видела в них не силу, а... боль. Древнюю, тихую боль, которую он носил в себе веками.

— Вот почему мы добрее, чем ты думала, — сказал он. — Потому что мы знаем цену доброте. Мы знаем, что такое потерять всё. И мы не хотим, чтобы другие теряли. Не потому что мы святые. А потому что мы помним, каково это — быть человеком.

Я сидела молча, пытаясь осмыслить услышанное. Мир падших. Не Ад. Не наказание. Просто... изгнание. Навсегда.

— А я? — спросила я наконец. — Я тоже... я тоже падшая?

Корнелиус кивнул.

— Да, — сказал он. — Ты выбрала тьму. И теперь ты одна из нас. Без шанса вернуться. Без шанса увидеть свою мать в Свете. Без шанса...

Он не закончил. Но я поняла. Без шанса на спасение.

— Но... но я не хотела... — начала я, и голос мой дрогнул. — Я просто... я не хотела быть среди тех, кто смеялся над моей смертью...

— Я знаю, — сказал Корнелиус мягко. — И это не делает тебя злой. Это делает тебя... честной. Ты не притворялась, что всё хорошо. Ты не простила тех, кто не заслужил прощения. И за это ты заплатила цену.

Он замолчал, давая мне время осмыслить. Потом продолжил, и его голос стал чуть тише, но в нём появилась та самая интонация, от которой внутри всё сжалось.

— Но есть кое-что ещё, — сказал он. — Твой дар. Способность видеть ауры.

Я подняла на него глаза.

— Это редкость, — продолжал он. — Даже среди падших. Большинство из нас потеряли эту способность, когда стали... такими. Мы видим ауры, да, но не так ясно, как ты. Для тебя они... как открытая книга. Для нас — как туман.

Он поднял руку, и его длинные пальцы очертили в воздухе круг. Перед моими глазами вспыхнула моя собственная аура. Я увидела её впервые так ясно. Она была... странной. Не такого цвета, как у демонов. Она переливалась, как перламутр, меняя оттенки от серебристого до глубокого фиолетового. И внутри неё, словно живые нити, пульсировали тонкие золотые прожилки.

— Вот это, — сказал Корнелиус, указывая на золотые нити. — Это твой дар. И он делает тебя... ценной.

Я почувствовала, как краснею. И тут же разозлилась на себя за это.

— Ценной? — переспросила я, поднимая подбородок. — Я не вещь, чтобы быть «ценной».

Корнелиус поднял бровь. В его глазах плясали угольки, но не злые. Скорее... довольные.

— Разумеется, нет, — сказал он мягко. — Прости, если мои слова прозвучали иначе. Я имел в виду... что твой дар может быть полезен. И тебе, и нам.

— Как именно? — спросила я, насторожившись.

Он обошёл стол и сел напротив меня, скрестив длинные пальцы на столе. Его аура пульсировала ровно, как сердцебиение древнего зверя.

— Ты умеешь читать? — спросил он неожиданно.

Я моргнула, не ожидая такого поворота.

— Да, — ответила я. — Отец научил. Он говорил, что грамота — это как ключ. С ним можно открыть любую дверь.

— А писать?

— И писать тоже. Батюшка сам в молодости грамоте учился, у монахов. Он и меня выучил, и матушку. Только матушка забыла со временем...

Корнелиус кивнул, словно подтверждая что-то для себя.

— Грамота, — произнёс он задумчиво. — В мире живых это редкость для женщины. А здесь... здесь это сокровище.

— Почему? — не поняла я.

Кири снова не выдержал и затараторил:

— Потому что здесь много древних текстов! Ой, очень много! Библиотеки, свитки, книги! Некоторые написаны на языках, которые мертвы уже тысячу лет! А падшие... ну, большинство падших не очень-то любят читать. Они больше по дракам, по пьянкам, по... ну, ты поняла! А те, кто любит читать, они старые, как этот дуб на Границе, и глаза у них уже не те!

Корнелиус усмехнулся.

— Кири преувеличивает, как всегда. Но суть верна. В мире падших есть архивы. Тексты, которые собирались веками. Договоры с древними сущностями. Заклинания на забытых языках. Пророчества. Истории, которые нельзя терять. И нужен кто-то, кто сможет их читать. Разбирать. Переводить.

Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде было что-то, от чего я забыла, как дышать. Не угроза. Не приказ. Предложение.

— Я предлагаю тебе работу, Агафья, — сказал он. — Стань моей писаршей. Чтицей. Переводчицей. Работай в архивах. Разбирай тексты, которые никто другой не сможет прочесть. Живи здесь, в таверне, или в моих покоях — как захочешь. Ешь, пей, отдыхай. А я... я помогу тебе с твоим отцом.

Внутри всё перевернулось.

— С отцом? — прошептала я. — Но... но старец сказал... он умирает...

— Умирает, да, — кивнул Корнелиус. — Но ещё не умер. И у нас есть... способы. Не воскрешать, разумеется. Это против законов. Но увидеть его. Поговорить с ним. Даже если на расстоянии. Если ты согласишься работать на меня, я устрою это.

Я смотрела на него, и внутри меня всё переворачивалось. Работа? В мире падших? Я, крепостная девка, которая всю жизнь копалась в травах, буду читать древние тексты для... для падшего? Для Хозяина таверны?

Это было безумие.

Но это был шанс. Шанс увидеть отца. Сказать ему, что я жива. Что он должен жить.

— Хорошо, — сказала я. — Я согласна.

Корнелиус улыбнулся. Улыбка была медленной, но в ней не было хищности. Только... удовлетворение.

— Отлично, — сказал он. — Тогда начнём завтра. А сегодня... сегодня отдохни. Марта покажет тебе комнату. Кири будет твоим... помощником. И гидом, если захочешь осмотреться.

Кири взвизгнул от радости и захлопал в ладоши.

— Ой, здорово! — пискнул он. — Я покажу тебе всё! У нас тут есть сад с поющими цветами! И озеро, в котором плавают рыбы с тремя глазами! И... и...

— Кири, — прервал его Корнелиус, но без строгости. — Не пугай девушку. Сначала покажи ей комнату. И дай ей поспать. Завтра у неё будет много нового.

Кири надулся, но кивнул.

— Ладно, ладно. Комната. Спать. Понятно.

Он спрыгнул со скамьи и потянул меня за руку.

— Пойдём, пойдём! У меня тут есть одна комнатка на втором этаже, она как раз пустая! Марта, можно её новенькой?

Марта, которая всё это время стояла молча, её паучьи ноги тихо перебирали, улыбнулась и кивнула.

— Конечно, малыш. Конечно.

Она наклонилась ко мне и тихо сказала:

— Ты молодец, девочка. Ты справишься. А если что... я всегда здесь.

Её аура окутала меня на мгновение, тёплая, как материнские объятия, и я почувствовала, как часть моего напряжения отпускает.

Лестница скрипела под ногами, когда мы поднимались на второй этаж. Кири бежал впереди, его короткие ножки быстро перебирали, а хвост, который я раньше не замечала, весело покачивался из стороны в сторону.

— Вот тут кухня! — тараторил он, указывая на дверь слева. — Тут Марта готовит! У неё лучший рагу в мире падших! А тут... тут комната для гостей! А вот тут...

Он остановился перед дверью в конце коридора и торжественно распахнул её.

— Вот! Твоё новое гнездо! Ну, не гнездо, конечно, комната. Но ты понимаешь!

Я вошла, огляделась. Комната оказалась маленькой, но уютной. Кровать с мягким тюфяком, застеленным белым льняным покрывалом. Окно, занавешенное простой льняной шторой, за которым виднелся какой-то странный сад с растениями, которые светились в темноте. Небольшой стол с кувшином воды и глиняной чашкой. На стене — деревянная полка с книгами.

Пахло лавандой и старым деревом. И чем-то ещё... чем-то, что напоминало мне дом. Настоящий дом.

— Вот! — торжественно объявил Кири. — Тут всё для тебя! Кровать мягкая! Вода чистая! А книги... ну, книги тут старые, но интересные!

Я подошла к окну и раздвинула штору. Сад за окном был странным. Цветы светились мягким голубым светом, как будто внутри них горели маленькие огоньки. Деревья были чёрными, но их листья переливались серебряным. И всё это было погружено в вечный сумрак, потому что в мире падших не было ни дня, ни ночи. Только вечные сумерки.