«Искушённая бесами, или Тень князя»

Огонь пожирал моё тело, но я уже шагнула туда. В неизвестность. В правду.

Глава 3. Древо выбора

Боль исчезла так же внезапно, как и пришла.

Огонь, который пожирал мою плоть, сменился ледяным ветром. Я не падала. Я парила. Вокруг меня не было ни неба, ни земли, только бесконечная серая дымка, пахнущая старой бумагой и мокрой землёй. Воздух был холодным, но не обжигающим. Он проникал в лёгкие, как глоток родниковой воды, и я чувствовала, как он очищает меня изнутри.

Я подняла руки и посмотрела на них. Они были целыми. Без ожогов. Без следов верёвок. Кожа была бледной, но не мёртвой. Я чувствовала её — каждую клеточку, каждый нерв. Я была... живой. Но не так, как раньше. По-другому.

Впереди, из тумана, проступило дерево.

Огромное, древнее, похожее на дуб, но его кора была чёрной, как уголь, а листья шептали на языке, которого я не понимала, но чувствовала смысл каждого слова: выбор, цена, вечность. Корни уходили глубоко в землю, а ветви тянулись к небу, как руки, молящиеся к чему-то большему, чем я могла понять.

Под ним стоял старец.

Он был худым, почти прозрачным, одетым в простые льняные одежды, которые казались сотканными из тумана. В руке он держал костыль, сплетённый из живых лоз, которые медленно пульсировали, словно вены. Его глаза были закрыты, но я знала: он видит меня лучше, чем кто-либо видел при жизни. Его аура была... странной. Не такой, как у людей. Не такой, как у демонов. Она была... вне времени. Как будто он существовал всегда и никогда.

— Добро пожаловать на Границу, Агафья, — его голос звучал как шелест сухих листьев. — Ты стоишь перед выбором, который делают немногие.

Я огляделась.

Слева, за пеленой света, я увидела мир, залитый золотом. Там не было боли, не было грязи. Там царила абсолютная, звенящая чистота. Я видела фигуры — светлые, прекрасные — они двигались медленно, как во сне, и их ауры сияли, как звёзды. Я почувствовала запах — запах ладана и роз. Я услышала пение — тихое, нежное, как колыбельная.

— Это Мир Света, — продолжил старец. — Обитель праведников. Там нет страданий, нет лжи, нет ненависти. Твоя душа чиста, девочка. Ты заслужила этот покой.

Справа же клубилась тьма. Густая, вязкая, пахнущая серой и влажной землёй. Я не видела, что там, но я чувствовала... что-то. Не зло. Не опасность. А... честность. Как будто там не было притворства. Не было масок. Только правда.

— А это Чистилище Теней, — сказал старец. — Место, где обитают те, кого отверг свет. Демоны, нечисть, грешники. Но также и те, кто слишком сильно любил или слишком сильно ненавидел, чтобы раствориться в свете.

Я посмотрела налево, в сторону света. И вдруг мне стало тошно.

Свет? Тот самый свет, который позволил людям бросать в меня гнилые помидоры? Тот свет, под которым князь насмехался над моей честью? Тот свет, который молчал, пока меня жгли заживо? Тот свет, который забрал мою мать? Который позволил избить моего отца?

Нет. Я не хотела туда. Не хотела быть среди тех, кто смеялся над моей смертью. Не хотела быть среди тех, кто смотрел и ничего не сделал. Не хотела быть среди тех, кто называл себя праведниками, но творил зло.

— Я не хочу туда, — сказала я тихо, но твёрдо. — Я не хочу быть среди тех, кто смеялся над моей смертью.

Старец открыл глаза. Они были белыми, без зрачков, но я чувствовала, что он смотрит прямо в мою душу.

— Будь осторожна с обидами, Агафья. Они тяжелее камня. Они могут съесть тебя изнутри. Они могут сделать тебя... пустой.

Он помолчал, потом продолжил, и его голос стал мягче, но в нём была та самая боль, которую я видела в глазах козлоногого, вурдалаков, женщины с хвостом ящерицы.

— Знай же: твоя матушка, Клавдия, уже перешла границу. Её сердце не выдержало горя. Она ждёт тебя в Свете. Она плачет по тебе, зовёт тебя.

Моё сердце пропустило удар.

Мама? Нет. Не может быть. Она была сильной. Она пережила голод, холод, работу в поле... Она не могла...

— А твой отец... — старец говорил мягко, но каждое слово било как хлыст. — Григорий. После того, как ты сгорела, толпа не успокоилась. Они увидели в нём отца ведьмы. Избили его. Сломали ему рёбра, выбили зубы. Он лежит сейчас на пороге своего дома, истекая кровью. Его жизнь висит на волоске. Он вот-вот отойдёт в мир иной. И если ты уйдёшь во тьму, ты никогда больше не увидишь их обоих. Никогда.

Боль, острая и режущая, пронзила меня сильнее, чем огонь. Мама... Папа... Их избили мои же соседи. Те, кому я давала травы. Те, кому я спасала детей. Те, кого я лечила.

Слёзы выступили на глазах, но я не позволила им упасть. Обида стала моим щитом. Если свет допускает такое зло, значит, свет фальшивый. Если свет позволяет матери умереть от горя, а отцу — истечь кровью на пороге собственного дома, значит, свет не стоит того, чтобы в него верить.

— Они предали меня, — прошептала я. — И я предаю их свет.

Я повернулась спиной к золотому сиянию и шагнула в чёрную завесу.

Тьма поглотила меня мгновенно.

Было холодно. Так холодно, что кости ныли. Я шла вслепую, ориентируясь только на интуицию. Вокруг шептали голоса, смеялись, плакали. Я чувствовала присутствие других существ — тех, кто выбрал тьму, как и я. Но они не трогали меня. Они просто... были. Как тени в лесу. Как шёпот ветра в кронах деревьев.

Я шла долго. Не знаю — сколько. Время здесь не имело значения. Был только путь. И запах — запах серы, древней пыли и чего-то ещё... чего-то, что я не могла назвать, но что казалось мне... родным.

Вдали, сквозь мрак леса, показались два огонька. Тусклые, красноватые, как угли в потухшем камине. Я пошла к ним. Чем ближе я подходила, тем отчётливее становился запах: жареное мясо, дешёвое вино, пот и... магия. Густая, липкая магия. Она окутывала меня, как кокон, и я чувствовала, как она... принимает меня. Как будто она знала, кто я. Как будто она ждала меня.

Передо мной вырос небольшой домик, покосившийся от времени. Стены были из тёмного дерева, покрытого резьбой. Крыша — из соломы, местами прогнившей. Над дверью висела вывеска с изображением чёрного коня, скалящего зубы. Подпись гласила: «Таверна Чёрный Конь».

Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились звуки: звон кружек, грубый смех, бреньканье расстроенной лютни. Я почувствовала тепло — не физическое, а... душевное. Как будто за этой дверью был дом. Настоящий дом. Тот, которого у меня никогда не было.

Я толкнула дверь. Петли жалобно скрипнули.

И я замерла на пороге.

Внутри было полумрачно, освещено лишь свечами в железных подсвечниках и тлеющим камином. Запах ударил в нос: смесь прогорклого масла, кислого вина и чего-то сладковато-приторного, напоминающего увядшие лилии.

Зал таверны был полон. Но это не были люди.

Я стояла на пороге, вцепившись в косяк двери так, что ногти побелели. Мои глаза метались от одного существа к другому, и с каждым новым образом моя способность видеть ауры работала всё активнее, показывая мне то, чего я никак не ожидала увидеть.

Я думала... я была уверена, что в Аду всё будет чёрным. Гнилым. Пронизанным ненавистью и злобой. Что ауры этих существ будут мутными, как болотная вода, или грязно-серыми, как пепел после пожара. Я готовилась к тому, что меня стошнит от их сути.

Но то, что я видела, не укладывалось в голове.

И тогда я поняла.

Это не конец.

Это только начало.

Глава 4. Рагу и волосы дыбом

Внутри было полумрачно, освещено лишь свечами в железных подсвечниках и тлеющим камином. Запах ударил в нос: смесь прогорклого масла, кислого вина и чего-то сладковато-приторного, напоминающего увядшие лилии.

Зал таверны был полон. Но это не были люди.

За ближайшим столиком сидели двое существ, которые сначала показались мне мужчинами в дорогих камзолах. Но когда один из них повернулся, чтобы крикнуть официантке, я увидела правду. Их торсы были человеческими, мускулистыми и покрытыми лёгкой щетиной, лица — грубыми, с клыками, вылезающими из-под губ. Но ниже пояса... Ниже пояса их тела переходили в мощные, покрытые чёрной шерстью лапы козла. Копыта стучали по деревянному полу, когда они смеялись, разливая вино прямо на стол.

В углу, у камина, сидела компания вурдалаков. Они выглядели почти как обычные крестьяне, но их кожа была серой, натянутой на кости, а глаза горели нездоровым жёлтым огнём. Один из них грыз куриную кость так яростно, что хруст раздавался на весь зал.

У барной стойки танцевала женщина. Или то, что когда-то было женщиной. Её платье было разорвано, обнажая спину, покрытую чешуёй, а вместо ног у неё был длинный, гибкий хвост ящерицы. Рядом с ней сидел бес — маленький, краснокожий, с крыльями летучей мыши, который подливал ей в кубок что-то дымящееся и хихикал.

Воздух гудел от голосов. Здесь говорили на всех языках мира, смешивая их с рычанием и шипением. Кто-то играл в кости, используя фаланги пальцев. Это был хаос. Грязный, шумный, опасный хаос.

Я стояла на пороге, вцепившись в косяк двери так, что ногти побелели. Мои глаза метались от одного существа к другому, и с каждым новым образом моя способность видеть ауры работала всё активнее, показывая мне то, чего я никак не ожидала увидеть.

Я думала... я была уверена, что в Аду всё будет чёрным. Гнилым. Пронизанным ненавистью и злобой. Что ауры этих существ будут мутными, как болотная вода, или грязно-серыми, как пепел после пожара. Я готовилась к тому, что меня стошнит от их сути.

Но то, что я видела, не укладывалось в голове.

Аура козлоногого за ближайшим столом была... тёплой. Оранжевой, с переливами медного. Она пахла не серой и кровью, а... дымком от костра и печёными яблоками. Он смеялся, и его аура пульсировала довольным теплом, как у сытого кота на солнце.

Вурдалаки у камина? Их ауры были не мертвенно-серыми, а приглушённо-зелёными, с оттенками мха и прелой листвы. Они казались... уютными. Как старые дедушки, которые просто любят погреться у огня.

Женщина с хвостом ящерицы танцевала, и её аура переливалась всеми цветами радуги — яркая, живая, радостная. Она была счастливой. По-настоящему счастливой.

— Этого не может быть, — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Они же демоны. Они же... зло.

Но зло не пахло печёными яблоками. Зло не смеялось так искренне. Зло не делилось хлебом с соседом по столу.

И посреди этого зверинца сидел Он.

Он занимал отдельный стол в центре зала, словно король на троне. Вокруг него образовалась пустота, которую никто не смел нарушить.

Он был высок. Намного выше меня. Его фигура была статной, широкой в плечах, облачённой в чёрный бархатный камзол, расшитый серебром так искусно, что узоры казались живыми. На голове у него была тёмная косоворотка, волосы цвета воронова крыла спадали на плечи волнами.

Но главное были рога.

Они изгибались назад, начинаясь от висков, чёрные, гладкие, как обсидиан, с лёгким металлическим отблеском при свете свечей. Они не делали его уродливым. Наоборот, они придавали его лицу какое-то древнее, величественное совершенство. Его лицо было бледным, с высокими скулами. Глаза... его глаза были тёмно-карими, почти чёрными, но в глубине их плясали искры красного пламени.

Он не был похож на тех грязных демонов вокруг. Он был аристократом Ада.

Когда я вошла, разговоры в таверне не стихли, но стали тише. Демоны косились на его стол, затем на меня, и снова на него. Страх. Уважение.

Мужчина медленно поднял голову. Его взгляд встретился с моим. И в этот момент моя способность видеть ауры сработала на полную мощность.

Его аура не была мутной или грязной. Она была плотной, тяжёлой, как свинец, но при этом невероятно красивой. Она переливалась оттенками багрового, фиолетового и глубокого чёрного. От неё исходила волна тепла, смешанного с запахом озона перед грозой, дорогого парфюма и... крови. Свежей, горячей крови.

Он улыбнулся. Улыбка была медленной, ленивой, но в уголках его губ пряталась хищная насмешка. Он поднял бокал с тёмной, густой жидкостью в моём направлении.

— Добро пожаловать домой, Агафья, — произнёс он. Его голос был низким, бархатистым, и он прозвучал не в ушах, а прямо в моём сознании, вызывая лёгкую дрожь в позвоночнике. — Мы ждали тебя дольше, чем ты думаешь.

Он жестом подозвал меня ближе. — Подойди. Не бойся. Здесь кусают только тех, кто сам просит.

Я сделала шаг вперёд. Мои ноги дрожали, но не от страха. От предчувствия.

— Кто вы? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло.

Он сделал глоток из бокала, облизнул губы, на которых осталась капля тёмной жидкости. — Меня зовут Корнелиус, — сказал он. — Но здесь, в этих стенах, меня называют просто Хозяином. А ты... ты та самая девочка, которая отказалась от Света ради Обиды. Интересный выбор. Очень... вкусный выбор.

Он посмотрел на меня так, будто я была не человеком, а редким блюдом, которое он давно хотел попробовать.

Пока я стояла, пытаясь осмыслить увиденное, ко мне подскочил кто-то маленький. Я опустила глаза и увидела чертёнка. Не такого, как те, что сидели у барной стойки. Этот был повыше, с короткими рожками, торчащими в разные стороны, как у молодого оленёнка. Его лицо было круглым, веснушчатым, а глаза — огромные, карие, блестящие, как два уголька. Аура у него была ярко-жёлтой, искрящейся, как лимонад в жаркий день.

— О! Новенькая! — пискнул он, и его голос звучал как звон колокольчиков. — Наконец-то! Я Кири! А ты, наверное, та самая, про которую Хозяин говорил!

Прежде чем я успела ответить, он схватил меня за ладонь. Его рука была тёплой, мягкой, с короткими коготками, которые щекотали кожу.

— Пойдём, пойдём! — затараторил он, таща меня к столу Корнелиуса. — Тебе надо поесть! Ты выглядишь так, будто тебя только что из печи достали! Или из огня! Ой, прости, это же бестактно! Но ты ведь и правда сгорела, да? Это так интересно! Расскажешь потом!

Я позволила ему вести себя, потому что ноги отказывались слушаться. Кири усадил меня на скамью напротив Корнелиуса, который наблюдал за этой сценой с лёгкой усмешкой, лениво крутя бокал в пальцах.

— Хозяин! — крикнул Кири через весь зал, махая рукой кому-то за стойкой. — Еды новенькой! Рагу с мясом! И хлеба! Много хлеба! Она худая как жердь!

Через пару минут передо мной появилась дымящаяся деревянная миска. Рагу густое, с кусками мяса, плавающими в тёмном соусе, и картофелем, который разварился до мягкости. Рядом — целая буханка свежего хлеба, пахнущего дрожжами и теплом.

— Ешь, ешь! — подгонял меня Кири, усаживаясь рядом и болтая ногами, которые не доставали до пола. — А то Хозяин ругаться будет, если ты с голоду помрёшь у него под столом!

Я взяла ложку. Руки дрожали. Я поднесла рагу ко рту, и вкус ударил в голову, как удар молота. Это было... вкусно. Невероятно вкусно. Мясо таяло во рту, соус был острым, но не обжигающим, хлеб хрустел на зубах. Я ела жадно, не замечая, как слёзы выступают на глазах от облегчения.

— Так, — начал Кири, наклонившись ко мне и сверкая глазами от любопытства. — Расскажи! Как ты тут очутилась? Что ты тут делаешь? Ты ведь не умерла, да? Хотя подожди, ты же пахнешь огнём! Значит, умерла? Но тогда почему ты не в Чистилище? Или ты сбежала? Ой, это так интересно!

Он тараторил, не давая мне вставить ни слова. Я жевала хлеб, пытаясь осмыслить поток информации.

— Я... — начала я хрипло. — Я сгорела. На костре. Меня...

— О! Ведьма! — восхитился Кири. — Классика! А за что? Ты кого-то отравила? Или летала на метле? Или...

— Кири.

Голос Корнелиуса прозвучал тихо, но в нём была такая сила, что Кири мгновенно замолк, словно ему рот заткнули. Чертёнок съёжился, его аура потускнела до бледно-жёлтого.

Корнелиус поставил бокал на стол и посмотрел на меня. В его глазах плясали искры, но не злые — скорее забавлённые, как у кота, который наблюдает за мышкой, пытающейся убежать.

— Подождём, — сказал он мягко, но твёрдо. — Пусть освоится. А то у неё волосы дыбом встанут, и мы не узнаем, красивая ли она на самом деле.

Я невольно потрогала свои волосы. Они и правда стояли дыбом — от страха, от усталости, от всего происходящего. Я, наверное, выглядела как мокрая ворона, которую только что вытащили из проруби.

— Простите, — пробормотала я, чувствуя, как краснею. — Я просто... я не понимаю.

— Чего именно? — спросил Корнелиус, наклонив голову набок. Его рога блеснули в свете свечей.

— Всего, — выдохнула я. — Я думала... я думала, что Ад — это место пыток. Что демоны — это зло. Что здесь больно и страшно. А тут... тут рагу вкусное. И Кири добрый. И ауры у вас... они не чёрные. Они тёплые.

Корнелиус усмехнулся. Усмешка была ленивой, но в ней было что-то грустное.

— Агафья, — сказал он, и моё имя в его устах звучало как заклинание. — Люди всегда думают, что знают, что такое добро и зло. Что свет — это хорошо, а тьма — это плохо. Но ты сама видела Свет. Видела, как он позволил тебе сгореть. Видела, как твои соседи бросали в тебя камни.

Он сделал глоток из бокала, его глаза не отрывались от моих.

— А здесь, в Аду... здесь мы честнее. Мы не притворяемся добрыми, когда мы голодны. Мы не улыбаемся, когда хотим ударить. Мы такие, какие есть. И иногда... иногда это означает, что мы можем быть добрее, чем те, кто называет себя праведниками.

Кири, который слушал молча, кивнул так энергично, что его рожки затряслись.

— Ага! — пискнул он. — Хозяин прав! Мы не святые, но мы и не лицемеры! Вот!

Я смотрела на них обоих — на древнего, прекрасного демона с рогами и на маленького чертёнка с веснушками — и чувствовала, как что-то внутри меня начинает оттаивать. Обида, которая привела меня сюда, всё ещё была здесь, тяжёлая, как камень в груди. Но рядом с ней росло что-то новое. Любопытство. И, может быть... надежда?

— Расскажи нам, — сказал Корнелиус, и его голос стал мягче, но в нём появилась та самая интонация, от которой у меня перехватило дыхание. — Расскажи, как ты попала сюда. Мы слушаем.

Глава 5. Мир падших

Я начала говорить тихо, почти шёпотом, словно боялась, что слова обожгут мне горло. Но с каждым предложением голос становился твёрже, и вскоре весь зал таверны затих, прислушиваясь. Даже треск дров в камине казался теперь неестественно громким.

— Меня звали Агафья, — начала я, глядя в свою пустую миску. — Я жила в деревне. Мой отец был крепостным, а мать... мать была самой доброй женщиной на свете. Я знала травы. Лечила людей. Спасала детей.

Я подняла глаза и увидела, что козлоногие за соседним столом перестали смеяться. Вурдалаки у камина отложили кости. Даже женщина с хвостом ящерицы остановилась в танце, её чешуйчатая спина повернулась ко мне. Бес с крыльями летучей мыши замер с кубком в руке.

— Один купеческий сын... Василий... он хотел меня. Не душу, не разум — тело. Я отказала ему. И он начал распускать слухи. Что я ведьма. Что я общаюсь с рогатыми. Что я варю зелья из детских костей.

Кири, который сидел рядом, наклонился вперёд, его огромные глаза блестели от интереса. Его аура пульсировала тревожным оранжевым.

— Люди стали бояться меня. Приходили тайком за помощью, а потом плевали мне в спину. А потом... приехал князь.

Я замолчала, чувствуя, как горло сжимается. Корнелиус молча пододвинул ко мне кувшин с водой. Я сделала глоток, и продолжала.

— Его ребёнок был болен. Слабый, еле дышал. Он предложил мне... стать его любовницей. Тайной. Женой у него была, но она ему наскучила. А я... я была «живая», «с огнём».

Я усмехнулась горько, и эта усмешка была такой неуместной на моём молодом лице, что кто-то из демонов за соседним столом тихо выругался.

— Я отказала. В первый раз. Он разозлился, но уехал. Ребёнок умирал. Тогда он прислал за мной. Привезли во дворец. Поселили в каморке для прислуги. И опять предложил. Второй раз. Показал свою служанку, Марфу, которая «тоже когда-то отказывала, а теперь живёт в тепле».

Я посмотрела на Корнелиуса. Его лицо было непроницаемым, но в глазах плясали те самые багровые угольки.

— Я отказала и во второй раз. Сказала, что его душа пуста. Что он покупает тела, потому что не способен купить души.

Козлоногий за соседним столом одобрительно фыркнул и ударил кружкой по столу так, что вино расплескалось.

— Тогда он приказал сжечь меня. На рассвете. На площади.

Я замолчала. В зале стало так тихо, что я слышала, как трещат дрова в камине.

— Привязали к столбу. Солома вокруг ног. Князь вышел на трибуну и объявил, что я ведьма, отродье демонское. Толпа... они бросали в меня гнилые помидоры. Камни. Плевали. Кричали: «Сожги её!»

Мой голос дрогнул, но я не остановилась.

— А потом... я увидела отца. Он пробивался сквозь толпу. С тростью. Его трость стучала по камням: тук-тук-тук. Он кричал, что я невинна. Что я лечила их детей. Что я помогала им. Но они... они оттолкнули его. Избили. Сломали ему рёбра. Выбили зубы.

Слёзы текли по моим щекам, но я не вытирала их.

— Он упал на колени. Протягивал ко мне руки. Кричал: «Агаша! Доченька!» А я... я улыбнулась ему. Сказала: «Не дано, папенька. Я не боюсь».

Я закрыла лицо руками.

— Палач поднёс факел. Огонь... он был таким горячим. Таким жестоким. Но моя душа... она уже была не там. Я видела, как отец рыдает. Как толпа ликует. Как князь отворачивается.

Я подняла глаза и увидела, что почти вся таверна смотрит на меня. Вурдалак у камина, тот самый, что грыз кость, вытер глаза рукавом. Женщина с хвостом ящерицы стояла неподвижно, её аура пульсировала тёмно-синим, цветом глубокой печали. Козлоногие сидели молча, их кружки забыты на столе.

— Я шагнула в Разлом, — прошептала я. — И оказалась здесь.

Тишина в таверне была такой густой, что её можно было резать ножом.

И тогда я услышала стук. Не стук копыт. Не стук костей. А мягкий, ритмичный звук, как будто кто-то быстро перебирал множеством ног по деревянному полу.

Я обернулась.

Ко мне приближалась женщина. Или... существо. Сверху, от головы до пояса, она была человеком. Красивым, с добрым лицом, обрамлённым седыми волосами, заплетёнными в толстую косу. Её глаза были карими, тёплыми, с морщинками вокруг, которые говорили о том, что она много улыбалась. Она была высокой, с широкими плечами, одетой в простой передник, пахнущий мукой и травами.

Но ниже пояса...

Ниже пояса её тело переходило в огромное, чёрное, покрытое густым бархатистым пухом брюшко паука. Восемь длинных, сочленённых ног, чёрных, как ночь, с лёгким металлическим отблеском, двигались быстро и бесшумно, неся её ко мне. Её аура была самой тёплой из всех, что я видела — золотистой, как мёд, с переливами янтаря. Она пахла ванилью, старым деревом и чем-то материнским.

— Тихо, тихо, девочка, — проворковала она, и её голос был мягким, как пуховая перина. — Всё хорошо. Ты здесь. Ты в безопасности.

Она подошла ко мне, и её паучьи ноги сложились, чтобы она могла опуститься на уровень моих глаз. Она обняла меня. Крепко, но осторожно, словно боясь сломать. Её руки были тёплыми, человеческими, а её брюшко, мягкое и пушистое, окутало меня, как живое одеяло.

— Я Марта, — сказала она тихо. — Я присматриваю за этим местом. И за теми, кто сюда приходит.

Я уткнулась лицом в её передник, пахнущий мукой и травами, и плакала. Плакала за отца, который лежал избитый на пороге. За мать, которая умерла, не дождавшись меня. За себя, шестнадцатилетнюю, которая так и не узнала, что такое любовь, но узнала, что такое предательство.

Марта не торопила меня. Она просто держала меня, качая из стороны в сторону, как маленького ребёнка, и тихо напевала какую-то мелодию без слов. Её аура окутывала меня, как тёплое одеяло, и я чувствовала, как часть моей боли уходит, растворяется в её тепле.

Наконец слёзы иссякли. Я подняла голову, чувствуя себя опустошённой, но... легче. Как будто часть камня, который давил на грудь, исчезла.

Корнелиус сидел напротив, наблюдая за мной. Его лицо было непроницаемым, но в глазах плясали те самые угольки — не злые, а задумчивые.

— Хочешь отомстить? — спросил он тихо.

Я посмотрела на него. На его рога, на его бледное лицо, на его руки, которые так легко могли бы раздавить меня, как жука.

— Нет, — ответила я, и мой голос прозвучал удивлённо твёрдо. — Нет. Я не хочу мести.

Кири, который сидел рядом, наклонил голову набок.

— А почему? — спросил он. — Все хотят мести! Вот тот вурдалак у камина — он триста лет мстит кому-то, кто украл его любимую ложку! А ты... ты же сгорела! Это несправедливо!

— Я знаю, — сказала я. — Но месть не вернёт мне отца. Не вернёт мать. Месть... месть только сделает меня похожей на них. На тех, кто бросал в меня камни.

Я посмотрела на свои руки, всё ещё пахнущие травами, хотя трав уже не было. Только пепел.

— Я просто... я просто хочу увидеть отца, — прошептала я. — Хочу сказать ему, что со мной всё хорошо. Что мне не больно. Что... что он не должен убиваться горем. Что я люблю его. И маму. И что всё будет хорошо.