Лицо Луны. История о боли, которую больше не нужно прятать

Линкольна в мемориале изобразили с двумя руками: одна сжата, другая раскрыта. В этом есть точность, которую трудно заменить длинным объяснением. Сжатая рука нужна, чтобы удержать цель, не отступить, не распустить всё по сторонам. Открытая рука нужна, чтобы помнить, ради кого всё это делается и что победа без милосердия может отравить следующий день.

Так и стоит руководитель. Одной рукой он держит дело. Другой не даёт себе забыть людей. Если отпустить первую, всё расползётся. Если закрыть вторую, вокруг останется только страх и усталость.

На этой опоре строится всё дальнейшее. Можно учиться стратегии, переговорам, управлению, публичной речи. Можно развивать решительность, искать союзников, внедрять новые методы. Но если нет этого равновесия, навыки начинают служить не лидерству, а чему-то более бедному. Карьере, власти, личной победе, красивому отчёту.

А лидерство всё-таки шире. Оно требует результата, потому что без результата добрые намерения ничего не стоят. И оно требует заботы, потому что результат, добытый ценой человеческого опустошения, редко бывает прочным.

В этом нет лёгкой формулы. Каждый день придётся заново выбирать тон, меру, слово, действие. Где надавить. Где подождать. Где помочь. Где отказать. Где признать, что человек больше не подходит для этой работы. Где дать ему ещё один шанс. Вот почему лидерство не похоже на инструкцию. Оно похоже на ремесло, в котором ошибка видна не сразу, а цена иногда приходит позже.

Но если держаться этой простой опоры, многое становится яснее. Дело должно двигаться. Люди должны оставаться людьми. Всё остальное вырастает отсюда.

Комната, где учатся не молчать

Нак говорил, что группа начинается не тогда, когда люди садятся в круг, а тогда, когда первый человек понимает: отсидеться не выйдет. Мне эта мысль сначала не понравилась. Я вообще плохо отношусь к фразам, которые звучат слишком правильно. В них часто прячется взрослый человек с папкой, готовый объяснить тебе твою же жизнь. Но у Нака с такими фразами было иначе. Он не продавал их, не украшал ими стены и не говорил голосом ведущего тренинга. Он просто бросал мысль на пол, как седло, и смотрел, кто попробует его поднять.

Комната для наших встреч находилась в старом крыле центра. Там раньше был кабинет физиотерапии. На стене еще висел кривой плакат с позвоночником, у которого каждая кость выглядела обиженной. В углу стояла кушетка с потрескавшимся дерматином. Окна выходили на парковку, где по вечерам собирались голуби и курили старшеклассники. Голуби не курили, хотя по виду могли бы.

Стулья Нак ставил кругом. Не ровным кругом, как на картинке из буклета, а как попало. Один ближе к батарее, два у окна, один всегда шатался, потому что у него была короткая ножка. Нак отказывался менять этот стул. Лена просила убрать его к черту, а он отвечал, что в жизни редко дают мебель без изъяна. Лена сказала, что в жизни редко дают психолога с ковбойской пряжкой, но вот сидим же.

В группе нас было восемь. Я, Лена, Саша Титов, Света Муравьева, Артем по прозвищу Крот, Дина и Рита, которых все звали близнецами, хотя они не были родней, и Илья Синицын, парень с лицом отличника и глазами человека, который давно не спит. Собрали нас после истории с листовками. Официально это называлось профилактической программой. Нак прочитал название на первой встрече, снял очки и сказал, что тому, кто это писал, самому нужна профилактика.

Я думал, что это будет наказание. Удобное наказание. Не такое, чтобы родители возмущались, но достаточно нудное, чтобы мы пожалели о содеянном. Нас посадят в круг, заставят говорить про чувства, потом дадут бумажку с упражнениями. В школе любили такие слова. Саморегуляция. Коммуникация. Толерантность. От них пахло шкафом, где хранят сломанные проекторы.

Нак начал иначе. Он вошел в джинсовой рубашке, сапогах и с блокнотом, который выглядел старше части учителей. Поставил на стол бумажный стакан с кофе, сел, вытянул ноги и минуту молчал. Мы тоже молчали. Не из уважения. Просто не понимали, что за спектакль. Потом он сказал, что зовут его Нобору Накатани, но лучше Нак, потому что от господина у него зуд.

Артем хмыкнул. Нак повернул к нему голову и спросил, смешно ли. Артем сказал, что нормально. Нак сказал оставить немного смеха на потом, потому что тут иногда понадобится. Сказал это без угрозы, но Артем сразу выпрямился. Такие люди, как Крот, привыкли слышать опасность в тоне раньше, чем в словах.

Нак достал лист с нашими фамилиями. Ему выдали короткие причины, почему нас сюда надо. Он сказал, что читал это без удовольствия. Про человека нельзя писать короткую причину. Склонен к агрессии. Испытывает трудности. Провоцирует конфликты. Это все равно что написать про лошадь: имеет ноги. Полезная информация, но далеко не вся.

Лена спросила, зачем он работает в месте, где такие формулировки производят тоннами. Нак ответил, что иногда за формулировкой сидит живой человек. А иногда целая куча живых людей, которые сделали вид, что они бумага. Мне понравилось, как он сказал куча. Нормальный взрослый сказал бы группа. Нак не боялся слов, которые пачкают обувь.

Он объяснил правила. То, что сказано здесь, не выносится наружу. Можно молчать, но нельзя делать вид, что молчание делает тебя умнее остальных. Если кто-то врет, мы не обязаны сразу тыкать его мордой в правду. Иногда человек врет, потому что правда пока без ручки, за нее не ухватишься. Еще он сказал, что тоже может ошибаться. Если ошибется, говорить. Только без театра.

Сегодня, сказал Нак, никто не обязан рассказывать всю биографию. Начнем с одного вопроса. За что вы сейчас злитесь? Тишина стала плотной. Вот в этом была его хитрость. Не как вы себя чувствуете, не что вас тревожит. На такие вопросы можно ответить мебелью: нормально, ничего, не знаю. А за что злишься - уже опаснее. Тут у каждого что-то есть.

Лена сказала первой: за то, что взрослые врут и называют это заботой. Нак записал. Артем сказал: за то, что мне надо сидеть здесь. Нак сказал, слабовато, но берем. Рита сказала: за сестру. Дина сразу повернулась и напомнила, что она ей не сестра. Рита сказала: вот за это. Мы засмеялись, и смех вышел неровный, как первый шаг на льду.

Илья сказал, что злится за шум. Нак спросил, за какой. Илья ответил: за весь. Нак записал и не стал уточнять. Хороший ход. Илья явно ожидал, что его начнут раскручивать, как консервную банку. Когда этого не случилось, он растерялся и впервые посмотрел на Нака не как на мебель.

Света молчала. Саша тоже. Очередь дошла до меня, и я хотел сказать что-то умное. Это моя болезнь. Когда не знаешь, что чувствуешь, можно попробовать быть остроумным. Иногда прокатывает. Я сказал, что злюсь, потому что меня сюда записали свидетелем, а не автором преступления. Лена фыркнула. Нак спросил, шутка это или ответ. Я сказал, разве нельзя два в одном. Он сказал, что тогда и получишь два в одном: люди посмеются и не узнают, что ты сказал.

Я пожал плечами и сказал уже честнее. Я злюсь, что когда мы написали правду, всем стало хуже. А если бы не написали, было бы еще хуже. Выбирай, называется. Нак кивнул и сказал, что уже ближе. Неприятный старик. Некоторые люди умеют похвалить так, что чувствуешь себя раздетым.

Света заговорила тихо. Она злилась, что теперь все думают, будто знают про нее что-то главное. Они не знают, сказала она. Они знают кусок. Самый мерзкий. И теперь, когда я иду по коридору, они такие добрые. Дверь придерживают. Не матерятся рядом. А я хочу, чтобы они были как раньше, потому что раньше хотя бы было понятно, кто есть кто.

Лена открыла рот, потом закрыла. Умный поступок. Не все умеют. Нак спросил, злится ли Света на тех, кто написал. Света кивнула. Они здесь, сказал Нак. Я знаю, сказала она. Воздух в комнате стал вязким. Лена сидела напротив Светы, и я видел, как у нее дрогнула челюсть.

Лена умела спорить с директором, отцом Мальцева, тренером, почти с кем угодно. Но перед девочкой, которой стало хуже после нашего текста, ее злость не работала. Там нужен был другой инструмент, а у Лены он еще плохо лежал в руке. Она сказала, что виновата. Света спросила, что ей от этого. Лена сказала: ничего. Света сказала: тогда не надо.

Нак не вмешивался. Взрослые обычно бросаются сглаживать. Давайте спокойнее. Мы все понимаем. Никто не хотел плохого. Они боятся живой неловкости, как огня. Нак сидел и позволял ей быть. Неловкость ходила между стульями, трогала нас за плечи и проверяла, кто сбежит первым.

Саша вдруг сказал, что злится на Свету. Света посмотрела на него так, будто получила удар. Он сказал, что из-за нее сказал правду. Если бы она тогда не стояла у стены, он бы молчал. Играл бы дальше. Финал, тренер, все как было. А теперь он хороший парень, который сделал правильно. Дома отчим назвал его стукачом. Тренер сказал, что он подвел команду. Мама плачет и готовит супы, будто у него температура. Он не знает, куда себя деть.

Света шепнула, что не просила. Саша сказал, что знает. Она сказала, что вообще никого не просила. Он опять сказал, что знает. Вот за это и злюсь, сказал он. Казалось, сейчас все развалится. В нормальных историях человек, который заступился, говорит правильные слова, а человек, за которого заступились, благодарит. Потом музыка. В жизни благодарность может стоять рядом со злостью и желанием вернуть все назад, даже если назад было плохо.

Нак потер подбородок и сказал: хорошо. Лена взорвалась. Хорошо? Они сейчас друг друга добьют. Нак ответил, что пока нет. Она спросила, ждет ли он, когда добьют. Он сказал, что ждет, когда мы перестанем чинить то, что еще не поняли. Лена вышла, хлопнув дверью. Стекло дрогнуло, но выдержало.

Я почти встал за ней, но Нак поднял палец. Сидеть. Я сказал, что не собака. Он ответил, что тогда пойму слово с первого раза. Я сел. Разозлился, но сел. Вот что бесит в некоторых взрослых: они попадают в тон, от которого ты сам себе противен, если не слушаешься.

За дверью было тихо. Нак спросил, кто хочет сказать, что Лена неправа. Никто. Кто хочет сказать, что права. Опять никто. Он сказал запомнить этот момент. Человек может быть не прав и не виноват одновременно. Может быть прав и виноват. Может сделать нужное дело плохим способом. Если хочется простых табличек, купите дорожные знаки.

Через пять минут Лена вернулась. Села на место. Глаза сухие, лицо злое. Она сказала Свете, что не будет извиняться второй раз. Первый не помог. Она может только сказать, что если Света когда-нибудь захочет рассказать сама, Лена поможет написать так, чтобы это был не кусок про нее, а она сама. Если не захочет, Лена не будет лезть. Света молчала. Потом сказала: я подумаю.

Для первого раза это было много. Не красиво. Не тепло. Зато живое. После встречи я догнал Нака у выхода и спросил, почему он не остановил Лену. Он ответил, что дверь не была заперта. Я спросил, всегда ли он такой спокойный. Он сказал: нет, просто я старый и медленнее показываю панику.

Дома меня ждала мать. Она сидела на кухне в халате, ела гречку прямо из кастрюли и читала распечатку нашего официального выговора. Мать работала медсестрой, поэтому любые школьные трагедии воспринимала с усталостью человека, который видел настоящие. Но это не означало, что мне можно было все.

Она спросила, понимаю ли я, что она не против правды. Я сказал, что уже чувствую поддержку. Она сказала не умничать. Она против того, чтобы я путал правду с удовольствием от взрыва. Мы не взрывали, сказал я. Нет, ответила она. Вы разложили сухие ветки и удивились, что загорелось.

С матерью трудно спорить, когда она не орет. Орущая мать дает тебе роль жертвы, можно стоять, закатывать глаза, копить обиду. Спокойная мать заставляет слушать, а это уже нечестно. Она спросила про Свету. Ей сейчас как? Я сказал: плохо. А ты хотел, чтобы было как? Я не знал. Вот это и есть взрослая часть, сказала мать. Когда не знаю остается после того, как ты вроде сделал правильно.

На следующей встрече Нак принес веревку. Обычную толстую веревку, метра три. Бросил ее на пол в центре круга. Артем спросил, не групповое ли это повешение. Нак сказал расслабиться: сегодня упражнение. Лена застонала, что если это командообразование, она лучше сама повесится. Нак сказал, что команды из нас пока как из козла балерина, так что переживать рано.

Каждый должен был взяться одной рукой за веревку. Задача: завязать узел, не отпуская. Сначала было смешно. Потом раздражающе. Потом почти опасно, потому что Саша двигался как грузовик, Артем нарочно путался, Лена командовала, Дина спорила с Ритой, Рита говорила может, так, и никто ее не слушал. Света держала край и почти не участвовала. Илья стоял посередине, смотрел на руки и молчал.

Веревка выпала у Светы. Нак сразу сказал: все, сначала. Света покраснела и сказала, что случайно. Он ответил, что верит. Сначала. Она сказала, что это тупо. Он ответил: возможно. Сначала. И вот тут Илья, который до этого молчал, сказал, что надо перестать двигаться всем сразу. Если все решают, веревка запутается. Пусть двигаются двое, остальные держат.

Мы попробовали по Синицыну. Узел вышел через две минуты. Не красивый, но узел. Нак потрогал его и сказал, что жить будет. Потом добавил, что иногда самый тихий видит схему, потому что не занят доказательством собственной полезности. Илья покраснел. Нак сказал, что похвалил его, и это придется пережить.

Когда мы сели, Света сказала, что отпустила веревку, потому что испугалась. Когда все стали тянуть, ей показалось, сейчас кто-то заорет на нее. Она отпустила заранее. Саша тихо сказал, что не собирался орать. Она ответила: я не про тебя. Это был первый раз, когда она сказала что-то про себя не как про событие, а как про механизм.

Нак спросил, часто ли она отпускает заранее. Света пожала плечами. Если понимаю, что все равно виноватой буду. Помогает? Нет. Но привычно. Она кивнула. Лена сидела очень тихо. Я видел, что ей хочется что-то сказать, но она держит рот закрытым. Для Лены это было почти спортивное достижение.

Саша сказал, что он наоборот держит. Все. Даже когда надо отпустить. Команду. Дом. Маму. Брата. Если отпустит, как будто все развалится. Нак спросил, а оно? Саша ответил: и так разваливается. Тогда зачем держишь? Саша посмотрел на свои ладони и сказал: потому что руки есть. Нак записал эту фразу. Я тоже запомнил.

Артем сказал, что он режет. Не себя, уточнил он, увидев наши лица. Провода. Доступы. Связи. Если кто-то начинает доставать, он просто исчезает. Новый аккаунт, новый номер, новая почта. Вышел из чата, и все. Люди и есть чаты, только хуже интерфейс. Рита спросила, а если человек нужен. Артем сказал, что нужных нет, есть временно удобные. Дина сказала: врешь. Он не стал спорить убедительно, и это его выдало.

После этой встречи группа изменилась. Не стала дружной. Это слово слишком часто пихают туда, где люди просто перестали сразу кусаться. Мы все еще спорили, огрызались, сидели в телефонах, опаздывали, врали. Но в комнате появился странный договор: можно говорить не только броней.

Лена однажды принесла текст. Не для газеты. Для себя. Она сказала это так, будто признавала хранение оружия. Текст был про ее отца. Не прямо. Лена редко ходила прямо, если можно было зайти через окно. Она написала про мужчину, который коллекционировал правила. Для обуви, для голоса, для длины юбки, для книг на полке, для смеха за ужином.

Он не бил, читала Лена. Он объяснял. Объяснял так долго, что человек начинал мечтать, чтобы лучше ударил и закончил. Он говорил, что она свободна выбирать, но каждый выбор сначала проходил через его лицо. Если лицо становилось холодным, выбор отменялся сам. Никто не запрещал. Просто воздух в доме портился так быстро, что хотелось открыть окно и выпрыгнуть.

Когда она закончила, Дина спросила, знает ли отец, что Лена так думает. Лена сказала, что он знает только то, что она неблагодарная. А мама? Мама знает, где лежат таблетки от головы. Эта фраза закрыла тему лучше любого замка.

Я тогда подумал о своей матери с ее гречкой, ночными сменами и жестокой способностью задавать один нормальный вопрос вместо десяти удобных. У меня тоже были претензии, конечно. Подросток без претензий к матери - это либо святой, либо врет. Но слушая Лену, я впервые за долгое время захотел прийти домой и не начинать с защиты.

Не пришел, конечно. Не надо делать из меня хорошего мальчика. Я пришел и сказал, что суп пересолен. Мать сказала, что я могу сварить свой. На этом наша семейная близость временно закончилась.

У Саши все было хуже. Однажды он пришел с разбитой губой. Сказал, что упал. Даже не постарался. Люди, которые часто врут про синяки, обычно делятся на два типа: одни придумывают романы, другие говорят так плохо, что просят тебя не унижать их проверкой. Нак посмотрел на губу и спросил: кто? Саша сказал: дверь. Нак ответил, что дверь пусть приходит, поговорим.

Саша сказал не надо делать вид, что Нак может что-то исправить. Службы уже вызывали. Отчим уходит на неделю, мама плачет, потом он возвращается. Или не возвращается, и она плачет еще хуже. Брат спрашивает, когда он придет, потому что без него денег нет. Все прекрасно работает. Нак сказал, что Саша не обязан быть там стеной. Саша спросил: а кем? Семнадцатилетним парнем, ответил Нак.

Саша засмеялся плохо. И что делает семнадцатилетний парень, когда его брат сидит в ванной и не выходит? Нак не ответил сразу. Быстрый ответ был бы ложью. Потом сказал, что иногда выводит брата из ванной, иногда звонит тем, кто обязан вмешиваться, иногда ночует у друга, иногда признает, что не может быть отцом, полицией, кошельком и стеной одновременно.

Света вдруг сказала, что можно к ним. Если надо. У них диван. Мама будет не против. После всего она стала как пожарная сигнализация, ей только дай кого спасать. Саша смотрел на нее, будто она говорила на иностранном языке. Я не просил, сказал он. Я знаю, ответила Света. Тогда зачем? Она пожала плечами: ты тоже не спрашивал, когда вышел в коридор.

Тут Саша отвернулся к окну. Не чтобы скрыть слезы. Он не плакал. Просто иногда человек поворачивается, потому что лицо не успевает за тем, что происходит внутри. Нак тихо сказал: вот это запишем без бумаги.

После встречи Саша ушел быстро. Света тоже. Лена смотрела им вслед и сказала, что если они подружатся, это будет очень странно. Я сказал, что лучше так, чем если мы все останемся как были. Лена сказала, чтобы я не становился мудрым, мне не идет. Потом добавила, что мой ход. Все уже что-то вытащили. Даже Крот признался, что у него есть сердце, просто с плохим интерфейсом. А я все шучу.

На следующей встрече Нак принес старую жестяную коробку. Сегодня пишем записки, сказал он. Без имен. Один вопрос, который вы не хотите задавать вслух. Анонимность странно развязывает руки. С одной стороны, вроде можно быть честным. С другой - можно быть подлым. Нак предупредил: если кто-то напишет гадость ради гадости, я не умру. Но вы сами будете знать, что в комнате сидит трус с ручкой.

Первая записка была: почему родители заводят детей, если потом им все время мешаешь? Нак сказал, что иногда родители хотят любви, а получают работу. Иногда думают, что ребенок починит брак, одиночество или их самих. Ребенок ничего такого чинить не обязан. Иногда родители любят, но устали так, что любовь идет через грязный фильтр. Мешать и быть ненужным - разные вещи.

Вторая записка: если я сам виноват, что со мной плохо обращаются, это считается? Нак долго смотрел на лист. Потом сказал, что люди часто ищут свою вину там, где страшно признать чужую. Если я виноват, значит, я могу стать хорошим, и тогда меня перестанут обижать. Это дает надежду. Плохую, но надежду. Если виноват другой, а ты не можешь его остановить, становится совсем страшно.

Следующая: можно ли ненавидеть человека и скучать по нему? Нак усмехнулся без радости. Можно. Еще как. Человек плохо раскладывается по коробкам. Особенно тот, кто дал тебе и хлеб, и страх. Ненависть не отменяет привычку ждать шаги в коридоре. Тоска не доказывает, что человек был хорошим. Она доказывает, что он был важным. Важные люди иногда делают с нами такое, что лучше бы они были никто.

Саша встал и вышел. Нак не остановил. Через минуту за ним вышла Света. Это заметили все. Никто не сказал ни слова. Потом Нак прочитал мою записку. Я понял это сразу, хотя старался менять почерк. Если я все превращаю в шутку, где я настоящий?

Нак поднял глаза. Я сделал вид, что мне интересно, кто же это написал. Получилось плохо, потому что Лена посмотрела на меня с выражением ну-ну. Нак сказал, что, может быть, настоящий как раз тот, кто шутит. Не надо обижать шутку. Юмор спасает людей не хуже лекарств. Вопрос в другом: шутка открывает дверь или закрывает? Если после нее стало легче сказать правду, это дверь. Если все посмеялись и ушли от правды, это замок.

Я ненавидел его примерно минуту. Потом перестал. Не потому, что простил. Просто фраза попала туда, где давно болело, а злиться на точное попадание трудно долго.

Когда Саша и Света вернулись, у Саши были красные глаза. Он сел и сказал: дальше. Нак прочитал еще несколько записок. Про страх спать без света. Про желание исчезнуть на неделю, чтобы посмотреть, кто заметит. Про то, что иногда хочется ударить младшего брата, потому что он плачет, а потом от этого хочется ударить себя. Про то, что быть хорошей дочерью тошно.

Комната уже не была кабинетом физиотерапии. Она стала складом вещей, которые обычно держат под кроватью, за батареей, в закрытой папке, в горле. В конце Нак сказал, что сегодня без выводов. Идите ешьте, спите, ругайтесь с родителями, делайте уроки. Только не делайте вид, что ничего не было. Это вредно для печени. Артем спросил, почему для печени. Нак сказал, что не знает, но звучит убедительно.

Мы впервые вышли всей группой. Не строем, конечно. Просто так получилось. В коридоре Света шла рядом с Сашей. Дина и Рита спорили, кто из них написал записку про хорошую дочь. Артем доказывал Илье, что школьная сеть защищена хуже, чем холодильник от голодного кота. Лена шла рядом со мной.

Она спросила: дверь или замок? Я сделал вид, что не понял. Она сказала: твои шутки. Я ответил, что зависит от дня. Сегодня, наверное, замок барахлит. Она улыбнулась и сказала, что уже что-то.

Дома я застал мать на кухне. Она резала хлеб, рядом остывал суп. Я взял тарелку сам, налил, сел. Она посмотрела удивленно. Что, без комментариев про соль? Я сказал, что сегодня выходной. У соли? У меня. Мы ели молча. Потом я спросил, хотела ли она когда-нибудь, чтобы меня не было.

Нож остановился. Я понял, что вопрос вышел не так. Или как раз так. Мать сказала: нет. Слишком быстро. Я попросил подумать. Она положила нож и сказала, что хотела, чтобы я замолчал, поспал, перестал болеть, когда у нее смена через три часа. Хотела выйти на лестницу и пять минут не быть ничьей матерью. Хотела, чтобы мой отец был не мудаком. Хотела много чего. Чтобы меня не было - нет.

Я сказал спасибо. Она спросила, откуда вопрос. Я сказал: из коробки. Мать умела не лезть, если очень старалась. В тот вечер старалась. Я ел суп. Он был пересолен. Я промолчал. Не потому, что стал лучше. Просто иногда человеку можно подарить молчание, если больше дарить нечего.

Следующие недели не сделали нас здоровыми, счастливыми и дружными. После хорошего разговора человек не превращается в удобную версию себя. Саша все еще сжимал кулаки, когда кто-то хлопал дверью. Света все еще вздрагивала от громкого смеха за спиной. Лена все еще могла словом снять кожу. Артем все еще исчезал, если становилось слишком близко. Я все еще шутил в самый неподходящий момент.

Но кое-что сдвинулось. Саша несколько раз ночевал у Светиных. Потом у нас. Мать постелила ему на кухне и утром накормила так, будто собиралась отправить на лесоповал. Он сказал спасибо шепотом, глядя в тарелку. Я не стал шутить. До сих пор горжусь.

Лена отдала Свете тетрадь. Не дневник, сказала она. Дневник звучит как розовая дрянь с замочком. Просто место, где можно писать гадости без свидетелей. Света спросила, а если она напишет про Лену. Лена сказала писать крупно, у нее зрение садится. Света взяла тетрадь и спрятала в рюкзак так бережно, будто это был не предмет, а выход.

Артем помог Илье настроить на телефоне белый шум, чтобы тот мог спать. Сказал, что это не забота, а техническое обслуживание. Илья ответил, что интерфейс улучшился. Они оба сделали вид, что это не дружба.

У Нака была привычка в конце каждой встречи записывать пару строк в свой блокнот. Однажды он сам прочитал. Лена Коробова: злость как броня, под броней голова работает лучше, чем сердце успевает. Саша Титов: привык быть стеной, надо учить дверям. Света Муравьева: отпускает веревку до того, как ее обвинят, сегодня держала на три секунды дольше. Артем: режет провода, но приходит чинить чужие. Про меня он написал: шутит на поворотах, когда дорога прямая, теряется.