Нулевик. Сброс

— Экспертиза была?

— Поверхностная. Алкоголя нет, наркотиков нет. Но что-то с психикой — эксперт сказал, могла быть острая фаза шизофрении. Ты же знаешь, как у нас психиатрию проверяют: если нет справки, считай здоров.

— А слово на руке?

— Что слово?

— «НОЛЬ». Фломастером красным.

Коля замялся.

— Ну, было. А что такого? Мало ли что человек перед смертью нарисует. Один мужик перед прыжком с крыши написал на асфальте «Президент козёл». Ты будешь расследовать политическое убийство?

Артём не спорил.

— Спасибо, Коля. Если что всплывёт — позвони.

Он положил трубку. Шизофрения. Удобное объяснение для всего, что не вписывается в картину мира.

Его телефон завибрировал — сообщение от отца Ильи.

«Завтра 19:00. Подвал дома 15 по улице Марата. Вход со двора, три звонка, пауза, два звонка. Никому не говори».

Артём перечитал три раза. Похоже на конспиративную встречу подпольщиков. Или на секту. Или на то и другое вместе.

Он решил не думать об этом до самого вечера. Надо было работать — у него были и другие клиенты. Семейная пара собиралась разводиться, муж просил проверить жену на измену. Стандартный заказ, такой Артём делал по десять штук в год. Надоело до зубного скрежета, но деньги платили нормально.

Он просидел за компьютером до шести, собирая информацию по мужу и жене: соцсети, геолокации, косвенные признаки. Ничего криминального — просто женщина проводила время вне дома, а муж был параноиком.

В шесть он заказал доставку, съел пересоленную лапшу с курицей, выпил ещё чаю. Потом решил пройтись.

Питер вечером — это отдельный вид искусства. Фонари уже зажглись, но темнота ещё не наступила. Город висел в сумерках, как между жизнью и смертью. Артём любил это время. Оно не требовало от него ни радости, ни грусти. Просто позволяло быть.

Он прошёл по Гражданскому до метро, спустился, доехал до Невского. Вышел — и смешался с толпой.

Толпа в центре Питера всегда одинаковая: туристы с картами, местные с уставшими лицами, студенты с пивом, бомжи с протянутой рукой. Артём шёл медленно, смотрел по сторонам, но не как турист — как охотник. Привычка оперская. Отмечать лица, фиксировать углы, просчитывать пути отхода.

Он не знал, зачем вышел. Может, чтобы проветрить голову. Может, чтобы оттянуть момент, когда придётся засыпать и снова видеть, как земля давит на грудь.

У Дворцового моста он остановился. Посмотрел на Неву. Вода была тёмной, почти чёрной, на поверхности плясали блики фонарей. Какой-то парень сидел на парапете и играл на гитаре — тот самый с утра, из метро. Или другой, неважно.

Артём думал о Лиле.

Двадцать три года. Училась на психолога. Смеялась, смотрела сериалы, заказывала пиццу. А потом написала на руке «НОЛЬ» и выбросилась из окна.

Почему?

Не потому, что у неё была шизофрения. Не потому, что она была в депрессии. А потому, что она нашла что-то. Что-то такое, что заставило её поверить: перестать бояться — это смерть.

«Если я перестану бояться, меня не станет», — сказала она.

Это напоминало суицидальную идеацию. Убеждение, что жизнь кончится, если исчезнет страх. Но в мировой психиатрии нет такого диагноза. Страх — это защита. Без него человек становится рискованным, импульсивным, но не мёртвым.

Значит, Лиля имела в виду что-то другое.

Артём вспомнил слова отца Ильи из прошлой их встречи.

«Ты думаешь, что страдание — это испытание, — говорил тогда Илья, сидя на развалившемся диване в часовне. — Нет. Страдание — это продукт. Его производят, его собирают, его едят. Ты — скот на бойне, который верит, что его муки имеют смысл».

Артём тогда не понял. Подумал — религиозная шизофрения. Человек сорвался на теме страдания, потому что церковь его выгнала.

А теперь?

Теперь он вспомнил эти слова иначе.

«Продукт. Собирают. Едят».

Он представил. Если страх — это частота, её можно измерить. А если можно измерить — можно и передать. Как радиоволну. Кто-то настраивается на твою панику и забирает её энергию.

Бред. Полный бред.

Но слово «НОЛЬ» на руке мёртвой девушки не было бредом. Оно было фактом.

Артём достал телефон. Уже десять вечера. Завтра в семь — лекция отца Ильи. Он решил, что надо выспаться. Кошмары не в счёт — организм привык. Главное, чтобы нога не болела.

Он пошёл обратно к метро. По пути купил бутылку воды и пачку печенья — в холодильнике всё равно шаром покати. Дома разделся, залез под душ. Стоял под горячей водой, пока кожа не покраснела.

Потом лёг в кровать. Закрыл глаза.

Перед сном всегда приходили образы. Не сны — так, калейдоскоп. Лицо Кирсанова. Пылающая повозка с боеприпасами под Верденом. Ветхий фургон в снегу, где замёрз Лоран с открытыми глазами.

— Я заслужил страдать, — прошептал Артём в темноту. — Но Лиля — нет.

Он уснул. Спал без снов. Впервые за долгое время.

В четыре утра его телефон зажужжал — сообщение от неизвестного номера.

«Не ходи на лекцию. Они тебя увидят».

Артём не проснулся. Слишком крепко спал.

Человек в бункере выдохнул в 4:03. Медленно. Сорок секунд.

Его частота — 0,00 Гц — не изменилась.

Но в его сторону, из-за Урала, шёл сигнал. Частота 17 Гц. Кто-то сканировал пространство в поисках страха.

Бункер был невидим. Человек — нет.

Артём проснулся от вибрации телефона. Не от звонка — от уведомления. Он потянулся к тумбочке, взял аппарат, щурясь от яркого экрана. Четыре утра. На дисплее — сообщение от неизвестного номера.

«Не ходи на лекцию. Они тебя увидят».

Он прочитал дважды. Потом сел на кровати, потёр лицо ладонями.

— Кто это? — написал в ответ.

Сообщение ушло. Никто не ответил.

Артём набрал номер — «абонент недоступен». Проверил время отправки — 4:03. Пятнадцать минут назад. Пока он спал.

«Они тебя увидят». Кто — «они»? И что значит «увидят» — в смысле заметят? Или в том, другом, о котором говорила Лиля: «система сканирует частоты»?

Он отложил телефон, но заснуть не смог. Лежал в темноте, смотрел в потолок и думал. Мысли были липкими, невнятными, как мокрая простыня. Иногда они складывались в картинку: человек в бункере. Человек, которого он никогда не видел, но который почему-то казался ему знакомым. Не лицом — состоянием.

«Не ходи на лекцию».

Конечно, он пойдёт.

В семь утра Артём встал, принял душ, побрился. Надел тёмные джинсы, чёрную водолазку — почти как форма, чтобы не выделяться. Пистолет он всё-таки взял. Сунул в наплечную кобуру под куртку. Не потому, что ждал стрельбы. Просто привык, что в странные дела лучше входить с оружием.

До улицы Марата он доехал на метро без приключений. Адрес, который прислал отец Илья, находился в старом доме с облупившимся фасадом и коваными воротами. Во дворе пахло кошками и сырым подвалом.

Артём нашёл нужный вход. Тяжёлая железная дверь с кодовым замком, но код был не нужен — сбоку прибита табличка с перечнем организаций, среди которых значилось: «Клуб любителей истории психоанализа, 2-й этаж, домофон 48».

Он набрал 48. Тишина. Потом короткий гудок и женский голос:

— Кто?

— Серебряков. От отца Ильи.

— Три звонка, пауза, два.

Артём повесил трубку. Нажал три раза, подождал, нажал два. Дверь щёлкнула.

Он вошёл. Подъезд был грязным, с разбитыми почтовыми ящиками и запахом мочи. На втором этаже — ещё одна дверь, обитая дерматином. Открыл сам — не заперто.

Внутри была большая комната, когда-то, видимо, актовый зал какого-то клуба. Сейчас — дешёвые складные стулья рядами, человек сорок уже сидели. Разные: от студентов с рюкзаками до пожилых женщин в платках и мужчин в дорогих костюмах. Все молчали. Тишина была плотной, почти осязаемой.

В конце комнаты стоял простой деревянный стол. На столе — ноутбук, колонка, стакан с водой. И отец Илья.

Он изменился за два года. Пополнел? Нет, скорее обрюзг. Борода стала длиннее, волосы — реже. Глаза остались теми же: серые, глубокие, как колодцы. Он смотрел на вошедшего Артёма и улыбался краешком губ.

— Серебряков, — сказал он негромко. — Пришёл-таки. Садись.

Артём сел на последний ряд. Слева от него сидел парень лет двадцати в футболке с группой «Король и Шут», справа — женщина в деловом костюме с бейджем «Сбербанк». Странная публика.

Отец Илья подождал ещё пять минут — никто больше не пришёл. Потом встал, взял стакан с водой, отпил глоток. Кашлянул.

— Начнём, — сказал он. — Тема сегодня: «Ноль как частота выхода из системы». Но сначала напомню старым и расскажу новым.

Он говорил без бумажки, спокойно, почти буднично.

— Реинкарнация, — сказал он, — это не школа. Не развитие души. Не возможность исправить ошибки прошлой жизни. Это реактор.

Артём напрягся. Слишком похоже на то, что он слышал два года назад. Тогда отец Илья тоже начинал с этих слов.

— Карма — не закон справедливости, — продолжал Илья. — Это протокол удержания. Частотная метка, которую система ставит на вас, чтобы вернуть в новое тело. Чтобы вы снова боялись, снова винили себя, снова отдавали энергию.

В зале зашептались. Кто-то согласно кивал, кто-то крутил головой — не верил.

— Я покажу вам график, — отец Илья развернул ноутбук, нажал на клавишу. — Вот частоты страха, — он ткнул пальцем в красный пик. — 17 герц. Вот частота вины — 22 герца. Вот гнев — 31. Чем ниже частота, тем плотнее топливо. Системе выгодно, чтобы вы боялись, но не сражались. Чтобы винили себя, но не осознавали. Она выращивает вас, как скот на убой. Убой — это смерть. А после — новое тело. Новый цикл.

Артём почувствовал, как игла в солнечном сплетении дёрнулась. Эти цифры — 17, 22, 31 — они врезались в память. Лиля говорила про 17. Теперь Илья подтверждал.

— Но есть исключение, — отец Илья поднял палец. — Состояние, которое система не может ни измерить, ни использовать. Ноль. Не подавление эмоций. Не аскетизм. Абсолютное отсутствие резонанса. Вы не перестаёте бояться — вы перестаёте отдавать свой страх. Вы не перестаёте злиться — вы перестаёте питать систему своей злостью.

— Как этого достичь? — спросил кто-то из первых рядов.

Отец Илья посмотрел на него тяжело.

— Не вопрос «как». Вопрос «зачем». Система не хочет, чтобы вы знали зачем. Потому что если вы поймёте, что ваше страдание не имеет смысла, вы перестанете страдать. А без страха и вины система голодает.

Он перевёл взгляд на Артёма. Смотрел секунду, две, три. Потом сказал:

— Сегодня у нас особый гость. Артём Серебряков. Частный детектив. Тот, кто расследует смерть девушки, которая попыталась выйти в ноль.

Все головы повернулись к нему. Артём сжал челюсть. Ему не нравилось, когда его выставляли перед толпой. Но он промолчал.

— Лилия Черепанова, — отец Илья произнёс имя медленно, как молитву. — Она нашла способ снижать свою частоту. Она боялась всё меньше. Она почти достигла нуля. Но система заметила её.

Тишина в зале стала вакуумной.

— Что значит «заметила»? — спросил Артём негромко. Голос прозвучал громко в этой пустоте.

Отец Илья посмотрел на него с жалостью.

— Есть те, кто работает на систему. Не люди. Бывшие люди. Они называются сборщиками. Они видят частоты. И если чья-то частота падает слишком низко — приходят и… настраивают обратно. Силой.

— Как — силой?

— Вызывают страх. Любой ценой. Ложная угроза. Настоящая угроза. Забирают близких. Или… убеждают, что человек заслуживает страдать.

Артём замер. «Ты заслужил страдать» — его собственная утренняя молитва.

— Лиля не выдержала, — закончил отец Илья. — Они заставили её бояться так сильно, что она выбросилась из окна. Не чтобы убежать от страха. Она просто не могла больше отдавать эту энергию. Система взяла всё до последнего герца.

— Это убийство, — сказал Артём. В его голосе не было вопроса.

— Да. Только доказать невозможно. Потому что сборщики не оставляют следов. Они творят страх, но сам страх не виден ни камерам, ни свидетелям. Только приборы.

— Какие приборы?

Отец Илья усмехнулся.

— У меня нет приборов. Я — бывший священник, а не лаборант. Но есть человек в Петербурге, у которого они есть. Нейробиолог. Она измеряет частоты мозга. И недавно она зафиксировала кое-что…

— Кто она? — спросил Артём.

— Алиса Ветрова. Научный сотрудник Института мозга человека. Завтра в десять утра возьми её телефон у администратора института. Скажи, что от меня. И покажи ей это.

Отец Илья достал из кармана флешку. Протянул Артёму.

— Там записи Лилиных частот. Я уговорил Алису провести измерение две недели назад. Динамика падения — резкая, почти вертикальная. А за сутки до смерти — всплеск. Резкий подъём до 25 герц. Это кто-то врубил её страх на полную мощность. А потом она выпала из окна.

Зашептались громче. Кто-то встал, собираясь уйти. Женщина из «Сбербанка» схватилась за сердце.

— Спокойно, — сказал отец Илья. — Никто из вас сейчас на грани. Система не трогает тех, кто даёт ей стабильную частоту. Она трогает тех, кто пытается выйти. Как Лиля. Как, возможно, скоро будет пытаться кто-то из вас.

Он посмотрел на Артёма.

— Или ты.

— Почему я? — спросил Артём, хотя ответ уже знал.

— Потому что твоя частота, Серебряков, сейчас около 6 герц. Это очень низко. Система тебя видит. Рано или поздно сборщики придут к тебе.

— Вы можете измерить мою частоту? — спросил Артём с вызовом.

— Не здесь. Но я знаю. Я вижу людей насквозь. Твоя проблема не в том, что ты боишься. Твоя проблема в том, что ты считаешь свой страх правильным. Ты думаешь, что заслужил его. Что страдание очищает. Это ложь. Страдание — это корм. Ты — кормушка.

Артём встал. Стул скрипнул.

— Спасибо за лекцию, — сказал он сухо. — Я подумаю.

Он направился к выходу, чувствуя спиной взгляды. На пороге остановился.

— Отец Илья, вы верите в бога?

Илья усмехнулся печально.

— Я верю в то, что бога нет. И именно это спасение.

Артём вышел. В подъезде он перевёл дух. Руки дрожали. Не от страха. От злости.

«Ты — кормушка».

Он достал телефон. Набрал сообщение своему старому знакомому из полиции:

«Пробей имя Алиса Ветрова, нейробиолог, Институт мозга».

Через пять минут пришёл ответ:

«Алиса Витальевна Ветрова, 29 лет. Всё чисто. Но странно: её лабораторию засекретили месяц назад. Гриф „для служебного пользования“. Что нарыл?»

Артём не ответил. Он вышел на улицу. Сентябрьская ночь была тёмной, но не холодной.

Он посмотрел на небо — звёзд не было, только размытая подсветка города.

Где-то там, за две тысячи километров, человек в бункере снова выдохнул. Медленно. Долго.

Его частота — 0,00 Гц.

Рядом с бункером, на поверхности, кто-то ходил. Сборщик. Проверял территорию.

Система искала сбой.

Система была голодна.

Глава 2. Сборщик

Артём вышел с лекции в половине девятого вечера. Двор был тёмным, фонарь над аркой мигал с частотой, похожей на сердцебиение. Он остановился, замер на секунду, прислушиваясь к себе.

Внутри было тихо. Не спокойно — именно тишина. Как будто кто-то выключил звук.

Отец Илья говорил вещи, которые звучали как бред. Но цифры — 17, 22, 31 — совпадали с тем, что говорила Лиля. И слово «НОЛЬ» на её руке совпадало с «нулевой частотой». И то, как он сам каждое утро шептал «я заслужил страдать» — совпадало с тем, что Илья назвал кормом для системы.

«Ты — кормушка».

Артём оперся о стену. Кирпич был холодным, с отколотым куском штукатурки. Он попытался представить, что его страх — это не его. Что кто-то приходит и забирает энергию, как электричество из розетки. Это было странно. Но не более странно, чем помнить три свои прошлые смерти.

«Если я заслужил страдать, система права, — подумал он. — Если не заслужил — она меня обманывает».

Вопрос был не в том, существует ли система. Вопрос был в том, виноват ли он.

Мысль ударила в затылок: а что, если три его предательства — не карма, а просто набор фактов? Что, если никакого долга нет? Что, если он сам себя наказал, придумал карму, чтобы было за что страдать?

Страх без причины — это просто химия. Страх с причиной — это смысл. Лиши его смысла — и он исчезнет. Вместе с ним исчезнет и топливо.

Артём отлепился от стены. Пора было идти.

Он вышел на улицу Марата, повернул к метро. Народу было много — вечер пятницы, все куда-то спешат. Он любил эту толпу за анонимность. В толпе никто не смотрит на тебя дольше секунды. Ты просто ещё одно тело, ещё одно лицо.

Он зашёл в вагон. Сесть не удалось — всё занято. Встал у двери, уцепился за поручень. Поезд тронулся.

И тогда он почувствовал взгляд.

Не тот взгляд, когда кто-то случайно смотрит в твою сторону и отводит глаза. Нет. Тяжёлый, цепкий взгляд — как крюк, зацепившийся за затылок. Артём обернулся.

Через три метра от него стоял мужчина. Лет сорока пяти — сорока восьми. Короткая стрижка с сединой на висках. Очки в тонкой оправе. Пальто серое, дорогое, но не кричащее. В руках — кожаный портфель. Выглядел как врач скорой помощи в выходной день: уставший, внимательный, чуть насмешливый.

Они встретились глазами. Мужчина улыбнулся. Не приветливо. Скорее изучающе — как биолог смотрит на бактерию под микроскопом.

Артём отвернулся. Через минуту проверил — взгляд никуда не делся. Мужчина смотрел на него в упор, даже не моргая.

На следующей станции Артём вышел. Дождался закрытия дверей и посмотрел на вагон. Мужчина остался внутри. Стоял у окна и смотрел на него через стекло. Улыбался.

Поезд уехал.

Артём выдохнул. Он не узнал этого человека. Но что-то в его лице было знакомым. Что-то неправильное, как у куклы с идеально нарисованной улыбкой.

Он поднялся на поверхность. Квартира была в двадцати минутах ходьбы. Артём не спешил. Ноги несли сами, мысли перемалывали увиденное.

Мужчина в очках. Сборщик? Или просто странный тип?

Дома он скинул куртку, сел за стол. Открыл ноутбук. Флешка от отца Ильи лежала в кармане джинсов.

Артём подключил флешку. На ней был один файл — график в формате PNG.

Он открыл.

График был простым. Ось X — дни (14 штук, с 28 августа по 10 сентября). Ось Y — частота в герцах. Красная линия ползла вниз: с 14 Гц до шкалы, где значения уже были меньше трёх. А потом — резкий скачок вверх. С 2,5 Гц до 25 Гц за один день. 10 сентября.

А потом — обрыв. Линия кончилась.

Артём смотрел на этот пик. 25 герц. Не 17, не 22, не 31. Промежуточная частота. Может быть, смесь страха и чего-то ещё.

Он увеличил изображение. Внизу графика были мелкие примечания, сделанные от руки. Алисин почерк? Отец Илья сказал, что замеры делала она.

«Фоновый шум — 2—3 Гц норма. 0 Гц — аномалия. Всплеск 25 Гц — внешнее воздействие. Энцефалограмма показывает активность миндалевидного тела, но источник сигнала — не мозг.»

Артём перечитал последнюю фразу трижды.

«Источник сигнала — не мозг».

Значит, кто-то воздействовал на Лилин мозг извне. Заставлял бояться. Это подтверждало слова отца Ильи о сборщиках.

Он закрыл график. Открыл поисковик, вбил: «Алиса Ветрова Институт мозга».

Вылезла страница института с кратким описанием сотрудников. Алиса Витальевна Ветрова, кандидат биологических наук, старший научный сотрудник лаборатории нейрофизиологии эмоциональных состояний.

Фото: молодая женщина с каре, без улыбки, в белом халате. Смотрела строго, даже сердито. Красивая, но не той красотой, которая привлекает сразу — той, которая заставляет себя разглядывать.

Текст: «Область научных интересов — нейрокорреляты тревожных расстройств, влияние низкочастотных колебаний на эмоциональную сферу, психакустика.»

Лаборатория была закрыта для посторонних. Координаты: Санкт-Петербург, набережная Академика Павлова, дом 9.

Артём посмотрел на часы — 22:40. Завтра в десять утра он будет у входа.

Телефон завибрировал. Сообщение от того же неизвестного номера, что и ночью.

«Ты был на лекции. Тебя видели. Сборщик уже знает твою частоту. Не спи сегодня в четыре утра.»

Артём набрал ответ:

«Кто ты?»

Через минуту:

«Тот, кто уже вышел из системы. Слушай меня. Не спи в 4 утра. С 3 до 5 система сканирует самые низкие частоты. Если ты спишь — у тебя нет защиты. Они могут войти в твой сон».

Артём усмехнулся. Войти в сон? Звучало как бред. Но весь вечер был бредом — от лекции до мужчины в очках.

«Как защититься?» — написал он.

«Будь в сознании. Не бойся. Наблюдай.»

Артём положил телефон.

Человек в бункере. Кто он? Как он узнал про лекцию? Как узнал его номер?

Может, это отец Илья притворяется. Проверяет.

Или нет.

В 23:00 Артём лёг спать. Но поставил будильник на 3:30. «Не спи в 4 утра». Он решил проверить.

Засыпал он тяжело. В голове крутились цифры, лица, обрывки фраз. Мужчина в очках из метро. Он не знал имени. Но чувствовал, что они встретятся снова.

Будильник зазвонил в 3:30. Артём вскочил, налил холодной воды из кулера, выпил залпом. Сел на кровать, включил ночник. В комнате было тихо.

Он ждал.

3:45. 3:50. 3:55. 4:00.

Ничего.

— Ну и дурак, — сказал он себе.

В 4:02 в дверь позвонили.

Звонок был коротким, вежливым — как у участкового или почтальона. Артём не пошёл открывать. Подошёл к двери, посмотрел в глазок.

Коридор был пуст.

Звонок повторился. Через три секунды. И ещё через три.

Артём снял пистолет с предохранителя.

— Кто там? — спросил он громко.

— Иннокентий Борисович Палей, — ответил голос из-за двери. Спокойный, интеллигентный, чуть с лёгкой хрипотцой. — Из центра психологической помощи МЧС. У вас, Артём Леонидович, частота упала до критической отметки. Разрешите войти и провести стабилизацию.

Артём замер.

В глазке никого не было. Но голос звучал отчётливо — как будто человек стоял вплотную к двери.

— Вы ошиблись квартирой, — сказал он.

— Нет, — голос был терпеливым, почти ласковым. — Я давно за вами наблюдаю. Три прошлые жизни, каждое предательство, каждое утреннее «я заслужил страдать». Ваша частота — 5,8 Гц. Это слишком низко. Вы рискуете стать нулём. А нули не должны существовать.

Артём прижал пистолет к груди. Сердце колотилось. Страх — настоящий, животный — наполнял лёгкие и желудок, сжимал горло.

— Откройте дверь, Артём Леонидович, — голос стал мягче. — Я не причиню вам вреда. Я просто верну вас в рабочий диапазон. Вы снова будете бояться. Снова будете винить себя. И это нормально. Это правильно. Вы же сами верите, что заслужили страдание.

Артём хотел ответить — и не мог. Язык не слушался. Лёгкие будто налились свинцом.

А потом он вспомнил: «Страх — это дверь. Не открывай дверь».

Он зажмурился. Сделал медленный вдох. Выдох. Представил, как страх собирается в комок в солнечном сплетении — и он просто смотрит на него со стороны. Не борется. Не соглашается. Просто наблюдает.

Он подумал о Лиле. О том, как она падала с балкона. О том, что она написала на руке.

— Я не открою, — сказал он. Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал.

Тишина за дверью длилась три секунды.

— Как хотите, — вздохнул Иннокентий Борисович. — Но знайте: ваша девушка, Ветрова, тоже под наблюдением. Завтра вы к ней пойдёте. Мы это знаем.

Шаги. Удаляющиеся.

Потом — тишина.

Артём простоял у двери ещё пять минут. Потом посмотрел в глазок — никого.

Он опустил пистолет. Руки тряслись.

Иннокентий Борисович Палей. Сборщик.

Он знал про Алису. Он знал всё.

Артём сел на пол, прислонившись спиной к двери. В голове пульсировала одна мысль: