Забытые страницы криминальной истории России. Книга 1

Как на весьма важный момент в допросе от 16 ноября следует указать на признание Сухово-Кобылиным материальных затруднений, которые он испытывал на протяжении последнего года. Торговля спиртными напитками в Москве оказалась убыточна, и в 1849 году он закрыл магазин, который возглавляла госпожа Симон. С этого времени она фактически находилась на полном содержании Сухово-Кобылина, не зарабатывая ни копейки, хотя этого подозреваемый тоже признать не захотел.

Разумеется, следствие чрезвычайно интересовало то, сколь богата была Симон-Дюманш. Сухово-Кобылин заявил следователю, что «полагает, что денежного состояния никакого не осталось, [поскольку] он же сам, по мере нужды, выдавал ей деньги […]. Денежных обязательств им, Кобылиным, Симон-Дюманш ни в Париже, ни здесь никогда выдаваемо не было, да и быть не могло, ибо она сама всегда состояла, да и ныне состоит его должницей […]». Заявление это чрезвычайно важно, и на него следует обратить особое внимание. Пройдет совсем немного времени, и Сухово-Кобылин начнет говорить нечто совсем иное…

И уж никак нельзя обойти вниманием то, как Сухово-Кобылин объяснил появление в его квартире подозрительных бурых пятен. Прямо скажем, объяснения его оказались весьма неуклюжи. Подозреваемый заявил, что тайная советница Жукова, прежде проживавшая в этих комнатах, ставила своим дочерям пиявки. Кроме того, его — Сухово-Кобылина — камердинер «подвержен кровотечению из носу, и потому немудрено, что живя в этой комнате и обёртываясь к стене, он и сам мог запачкать оную». Сознавая, очевидно, явную натянутость подобных объяснений, Сухово-Кобылин в конце концов признал, что «совершенно не может определить причины, по которой оные капли на стене оказались».

В целом показания Сухово-Кобылина следует признать маловразумительными и порой прямо нелогичными. В самом деле стоит задуматься над тем, в каких условиях жил этот весьма богатый человек: в прихожей его квартиры — лохань с помоями, там же повар периодически режет птицу; в его комнатах — старые обои и давно не штукатуренные потолки и стены. Финансовые потери Сухово-Кобылина от винной торговли не должны вводить читателя в заблуждение: в 1850 году он был очень богат. Только в подмосковных вотчинах Сухово-Кобылина работали более шести тысяч крепостных (в середине XIX столетия годовой оброк каждого из них был около 50 рублей серебром, так что можно представить себе размер получаемой ренты!). Помимо оброка, взимаемого с крепостных крестьян, Сухово-Кобылин получал доход от различных торговых предприятий: лесопилен, пасек и прочих. На Александра Васильевича были оформлены доверенности по управлению имуществом отца и дяди по материнской линии (Николая Ивановича Шепелева), а это были миллионные состояния. Александр Васильевич в то время изучал вопрос о вложении значительной суммы свободных денег и с этой целью, например, приискивал для покупки заводы на Урале. И этот богатый молодой человек, светский лев с миллионным состоянием почему-то занимает не отдельный особняк, не этаж в собственном доме, а жалкий флигель во дворе! Причём, во флигель он переезжает 4 ноября, а уже 7 погибает его любовница. И во флигеле при обыске обнаруживаются многочисленные пятна, подозрительно напоминающие кровавые! Очень странно, не правда ли?

Именно так рассуждал пристав Хотинский, подписывая ордер на арест Александра Васильевича Сухово-Кобылина (в те времена это называлось «постановлением о взятии под стражу»). Также были арестованы повар Ефим Егоров и камердинер Макар Лукьянов. Причиной ареста последних послужили противоречия их показаний заявлениям Сухово-Кобылина. Кроме того, камердинер Лукьянов вдруг вспомнил, что это именно он вымыл полы во флигеле 8 или 9 ноября. Почему-то во время первого опроса его полицией, произошедшего 12 ноября, он об этом ничего не сказал, а вот через четыре дня вдруг вспомнил, о чём и поспешил сообщить следователю. Подобное внезапное улучшение памяти тоже выглядело довольно подозрительным. Тем более, что 54-летний камердинер по роду своей службы вообще не должен был мыть полы…

Арест дворянина, да притом такого известного, как Сухово-Кобылин, наделал в Москве много шума. Но ещё более скандальным оказалось другое решение следователя — он обязал Надежду Ивановну Нарышкину (Кнорринг), любовницу Сухово-Кобылина, не покидать Москву и взял с неё подписку о невыезде. Замужняя женщина открыто подозревалась полицией в соучастии в убийстве — это ли не повод для светских сплетен! Нарышкина ещё в октябре подавала официальный запрос о выдаче ей паспорта для выезда за границу, и пристав Хотинский не без оснований заподозрил, что светская львица теперь просто-напросто скроется от правосудия.

То, что полиция заинтересовалась представителями высшей московской знати, вызвало повышенное внимание властей к расследованию. Военный генерал-губернатор граф А. Закревский 18 ноября 1850 года предписал учредить особую Следственную комиссию, которой надлежало взять расследование убийства Симон-Дюманш в свои руки.

В этом месте нельзя не упомянуть о том, что граф Арсений Андреевич Закревский в 1828—31 годах являлся министром внутренних дел Российской империи и свою наклонность к полицейской работе сохранил на всю жизнь. Будучи московским военным генерал-губернатором (в период с 1848 по 1858 год), он по своему общественному статусу стоял много выше обер-полицмейстера Лужина, но тем не менее регулярно вмешивался в повседневную деятельность московский полиции. Закревский живо интересовался ходом расследования убийства Симон-Дюманш, и его фамилия ещё неоднократно будет упомянута в настоящем очерке.

Возглавил учреждённую графом комиссию управляющий секретным отделением при московском военном губернаторе коллежский советник Василий Шлыков. Высокий ранг этого чиновника отражал то внимание, которое отныне придавалось расследованию. Прежние полицейские следователи — Хотинский и Редкин — были включены в состав комиссии Шлыкова на правах рядовых её членов.

Первое распоряжение комиссии выглядело как-то несуразно. Вместо дотошного допроса Александра Васильевича Сухово-Кобылина, который логично было бы ожидать именно в эти дни, 19 ноября последовало довольно странное распоряжение о заточении повара Ефима Егорова в секретную комнату Серпуховского частного дома. «Частный дом» — это аналог современного СИЗО, в котором содержались лица, находившиеся под следствием. «Секретная комната» — это одиночная камера. Почему Егорова вдруг было решено заточить в одиночку, из материалов дела совершенно непонятно; формальной причиной послужила «сбивчивость его ответов и смущение его», вот только где, когда и кому Егоров отвечал» сбивчиво и смущаясь», из следственных материалов узнать нельзя. Конечно, в дальнейшем причина этой странной строгости получит своё объяснение, пока же просто обратим внимание читателей на это странное решение Шлыкова, тем более что за ним последовали воистину ещё более странные события.

Около полудня 20 ноября 1850 года Ефим Егоров заявил частному приставу Серпуховской полицейской части майору Ивану Фёдоровичу Стерлигову, что готов дать признательные показания об убийстве «французской купчихи Симон». Стерлигов, разумеется, показания Егорова запротоколировал, причём не забыл дать протокол на подпись самому Егорову. После этого пристав известил о «важных показаниях» московского обер-полицмейстера Лужина, который не мешкая приехал в Серпуховскую часть. Егоров повторил свои признательные показания в присутствии генерала, который о том сделал приписку под протоколом, а сам документ забрал с собою.

И лишь на следующий день — 21 сентября — генерал-майор Лужин передал протокол в особую Следственную комиссию Шлыкову. Очень интересная цепочка, особенно в контексте того, что ни Стерлигов, ни Лужин не имели прямого отношения к Следственной комиссии и не должны были готовить для неё документы.

К чему же сводилось заявление, сделанное Ефимом Егоровым после суточного пребывания в одиночном заключении?

Он утверждал, что совершил убийство Луизы Симон-Дюманш, будучи в сговоре с её домашней прислугой. Непосредственно в убийстве ему помогал Галактион Кузьмин, а обе женщины — Пелагея Алексеева и Аграфена Иванова — оказали активное содействие в сокрытии следов преступления.

Убийство Дюманш произошло после двух часов ночи в её квартире в доме графа Гудовича на Тверской улице. Егоров же ночевал в доме Сухово-Кобылина и с вечера лёг спать вместе с остальными дворовыми людьми. После часа ночи он поднялся, тихонько оделся и никем не замеченный покинул барский дом. Пройдя пешком по ночной Москве 1,3 км, он около 02:00 ночи явился в дом Гудовича. В квартире Симон-Дюманш его ждали и дверь не запирали, поскольку об убийстве Егоров договорился с Кузьминым накануне.

Сам акт убийства описан Егоровым в таких выражениях:» […] мы пошли в спальню Луизы Ивановны, она спала, лёжа на кровати навзничь, на столе по обыкновению горела в широком подсвечнике свеча, я прямо подошёл к кровати, держа в руках подушку Галактиона, которой, прямо накрыв ей лицо, прижал рот, она проснулась и стала вырываться, тогда я схватил её за горло и начал душить, ударив один раз кулаком по левому глазу, а Галактион между тем бил её по бокам утюгом, таким образом, когда мы увидели, что совсем убили Луизу Ивановну, то девки Пелагея и Аграфена одели её в платье и надели шляпку, а Галактион пошёл запрягать лошадь […]».

А далее в протоколе последовал очень интересный пассаж, который также имеет смысл процитировать дословно:» […] мы, никем не замеченные, выехали за Пресненскую заставу, за Ваганьковское кладбище, где в овраг свалили убитую, и, опасаясь, чтоб она не ожила на погибель нашу, я перерезал ей бывшим у Галактиона складным ножом горло, который тоже где-то недалеко бросили, окончив это дело, возвратились на квартиру Симон-Дюманш, где девки всё уже убрали, как надобно, чтоб отвлечь подозрение, мы сожгли в печке салоп Луизы Ивановны […]».

В качестве мотива убийства Егоров назвал ненависть крепостных людей к француженке, перед которой трепетала вся прислуга; ненависть эта особенно усилилась в последнее время, поскольку» […] перед смертью она сделалась ещё злее и капризнее […]».

Признание Ефима Егорова выглядело на первый взгляд весьма добротным и достоверным. В целом обвиняемый довольно внятно изложил побудительный мотив убийства, надо сказать, весьма банальный для того времени, а также чётко объяснил происхождение основных повреждений на трупе: гематомы под глазом, разреза шеи, переломанных рёбер. То есть с точки зрения формального полицейского расследования документ получился весьма обстоятельный и пригодный для последующей «раскрутки». Вот только ряд существенных моментов заставляет серьёзно усомниться в том, что автор этого «признания» вообще представлял себе те обстоятельства, в которых признавался.

Во-первых, в этом первом — а потому самом точном (теоретически) — протоколе допроса Егорова ничего не говорится о домашней собачке Симон-Дюманш, которая имела обыкновение ночевать в её спальне. Невозможно было войти в спальню, а тем более убить хозяйку, не вызвав истошного визга комнатного мопса по кличке Дуду. Особенностью квартиры Симон-Дюманш было то, что стены жилых комнат были совсем тонкими и не обеспечивали должной звукоизоляции. Соседнюю квартиру занимали польский студент князь Вильгельм Радзивилл и его слуги. Они официально были допрошены полицией и подтвердили прекрасную звукопроницаемость стен, при этом все они единогласно заявили, что ни 6 ноября, ни 7-го никаких подозрительных звуков из квартиры Симон-Дюманш не доносилось. Легко понять, что лай комнатной собачки около двух часов ночи, а также звуки последовавшей борьбы не могли остаться незамеченными соседями.

Во-вторых, совершенно непонятно, каким образом весьма молодой Егоров (ему тогда шел 21-й год) сумел добиться полного подчинения себе двух женщин, которые были гораздо старше. Напомним, Ивановой было 27 лет, а Алексеевой — 50. Между Егоровым и этими женщинами не существовало родственных связей, они не были связаны интимными отношениями (последнее абсолютно точно, поскольку в дальнейшем Егоров назвал фамилию и место проживания своей любовницы). Из заявления Егорова невозможно понять, почему служанки доверили свои судьбы молодому, и притом совсем чужому, мужчине. Даже если бы женщин не заподозрили в убийстве хозяйки, смерть Симон-Дюманш привела бы к тому, что их вернули бы в деревню к постылому сельскому прозябанию; между тем проживание в таком крупном городе, как Москва, было для этих женщин во всех смыслах несравненно предпочтительнее крестьянской работы.

В-третьих, в этом признании Егоров утверждает, будто тело зарезанной француженки было брошено в овраг. Между тем подобное заявление никак не соответствовало действительности: тело Симон-Дюманш было оставлено преступником буквально возле самой дороги, причём возок преступника объехал вокруг него, что и засвидетельствовал протокол осмотра места обнаружения тела, процитированный уже в этом очерке. Понятно, что если бы тело погибшей действительно было сброшено в овраг, рядом с ним возок никак не смог бы проехать. Происхождение этого «ляпа» имеет лишь одно объяснение: ни сам Егоров, ни пристав Стерлигов на месте обнаружения трупа Симон-Дюманш никогда не были, и составленный ими документ вымышлен от начала до конца. О причине этого вымысла придётся говорить в этом повествовании ещё не раз.

В-четвертых, в заявлении Ефима Егорова содержится ещё один весьма подозрительный и труднообъяснимый момент. Хотя до поры он кажется несущественным, тем не менее на него стоит обратить внимание именно сейчас, поскольку в дальнейшем он окажется весьма важен: Егоров утверждал, будто бы салоп убитой француженки был сожжён в печке при содействии служанок уже после того, как Егоров и Кузьмин избавились от тела и вернулись в дом. Процитированный фрагмент признательных показаний не оставляет никаких сомнений именно в такой последовательности событий.

Уже на следующий день Ефим Егоров был доставлен на допрос в Следственную комиссию. Там заседали люди, прекрасно осведомлённые обо всех нюансах расследования, и их интересовало уже не признание «вообще», а конкретные детали. Прежде всего, судьба пропавших вещей покойной. Речь шла о портмоне, часиках, брошке и деньгах Симон-Дюманш в сумме около 50 рублей серебром. То, что преступник позарился на личные вещи убитой, представлялось вполне логичным — они стоили неплохих денег. Теперь важно было узнать, куда убийца их подевал. Если бы Егоров знал судьбу исчезнувших с места преступления вещей, то это лучше всего подтвердило бы его виновность в убийстве и доказало искренность сделанного им признания.

Но Егоров ничего не смог сказать о пропавших вещах. «Деньги им прогуляны», — записано в показаниях Егорова от 21 сентября 1850 года, — «кроме трёх рублей серебром, [которые] он дал Галактиону [Кузьмину]; портмоне, часы и брошку он, Егоров, кинул за Пресненскою заставою, в поле, неподалёку от заставы […]». Что-либо бессмысленнее придумать трудно! В самом деле, для чего брать вещи убитой, а затем выбрасывать их в поле? Имитировать ограбление? Но почему тогда на покойной оставались драгоценности, в которых её и нашли? Очевидная бессмыслица…

Тем не менее Следственная комиссия удовлетворилась полученным ответом. В тот день членов комиссии гораздо больше интересовали допросы остальных членов преступной группы. Все они предстали перед следователями и довольно подробно рассказали о том, как помогали Егорову убивать француженку Луизу Симон-Дюманш.

Галактион Кузьмин дал показания, в целом согласные с заявлением Егорова. Но в протоколе его допроса есть некоторые любопытные нюансы, которые следует подчеркнуть. Решение убить француженку, по словам Галактиона, оформилось спонтанно:» […] 7-го числа ноября повар Ефим Егоров, придя к нему в конюшню, когда он откладывал лошадь, на которой каталась того числа Дюманш, сказал, что придёт к нему, то есть к Козьмину, ночью для убийства Дюманш. На что он сказал Егорову: «Приходи». Вот так, дескать, приду убить… ну что ж, приходи!

Кузьмин признал, что ворота на улицу были заперты на ночь и ему пришлось их открывать, чтобы вывезти возок с телом убитой из двора. Мелочь, казалось бы, но какая существенная! Дома и дворы того времени запирались на ночь дворниками, крупные улицы и въезды и город перекрывались шлагбаумами полицейских застав. Так что по ночной Москве того времени свободно было не проехать. Чтобы отвезти тело убитой француженки к тому месту, где оно было впоследствии обнаружено, Егорову и Кузьмину надлежало миновать две полицейские заставы. На каждой из них дежурили по полувзвода солдат из городской «инвалидной команды». («Инвалидные команды» того времени были аналогом нынешних внутренних войск, эти военизированные формирования комплектовались отслужившими солдатами и исполняли полицейские функции. Не следует думать, будто это были инвалиды в буквальном современном значении этого слова). Полицейские заставы выставлялись для поддержания общественного порядка, пресечения грабежей, а также для досмотра перевозимых в ночное время грузов. Это очень важный момент, на него следует обратить внимание. Впоследствии нам ещё придется вспомнить и о запертых на ночь воротах, и об упомянутых полицейских заставах.

Помимо этого, Галактион Кузьмин рассказал и о сожжении мехового салопа Луизы Дюманш: «Меховой же салоп её, Дюманш, сожгли они [убийцы — прим. автора] в голландской печке ещё до отвоза ими тела». Внимательное прочтение этого фрагмента протокола вскрывает его явное противоречие заявлению Ефима Егорова, который утверждал, что салоп был сожжён уже после возвращения в квартиру убитой. Этот интересный момент заслуживает того, чтобы на него сейчас обратить внимание.

Пелагея Алексеева, фигурировавшая в признаниях Егорова и Кузьмина как соучастница убийства, на допросе в Следственной комиссии 21 ноября 1850 года согласилась с возведённым на неё обвинением. Картина преступления, нарисованная Алексеевой, выглядела весьма похожей на ту, которая явствовала из признаний её подельников. О зарождении заговора она рассказала такими словами:» […] он [Ефим Егоров] взошёл в их кухню и сказал ей и Аграфене Ивановой, что в эту ночь он непременно хочет привести в исполнение своё желание убить Дюманш, о чем прежде им весьма часто рассказывал». Что и говорить, такое объяснение выглядело довольно формальным, но сыщиков оно, видимо, в тот момент вполне устроило.

А вот далее в показаниях Алексеевой возникла гораздо более серьёзная несуразность. И она оказалась связана с упоминавшимся уже меховым салопом:» […] меховой салоп, принадлежавший Дюманш, по совету повара Ефима в то же время сожгли в печке. Спустя всего час Ефим с Галактионом приехали на той же лошади в квартиру Дюманш, но без тела её […]». Таким образом, слова Пелагеи Алексеевой вступили в прямое противоречие с тем, как рассказывал о сожжении салопа Галактион Кузьмин!

Интересно, не правда ли?

Но ещё более интересным оказывается четвёртый по счету протокол от 21 ноября — допроса Аграфены Ивановой. Из этого протокола можно заключить, что убийство Симон-Дюманш протекало не совсем так, как об этом рассказывали трое других подельников. Прежде всего, Аграфена Иванова оказалась единственным человеком, который вспомнил о том комнатном мопсе, который имел обыкновение ночевать в спальне хозяйки. Рассказ Ивановой о событиях той ночи дословно записан в протоколе так:

«[…] повар Ефим Егоров с рабочим Галактионом, войдя в комнаты, где жила Дюманш, и разбудивши её, Иванову, спросили, есть ли собака в комнате, где спала Дюманш. Она сказала, что только одна, и они велели её оттуда взять [у Егорова и Кузьмина об этом ни слова! — прим. автора]. И когда она вошла в спальню за собакою, то Дюманш проснулась и спросила: „Ты чего тут ходишь?“ На что она отвечала ей, что взять пришла собачку […]. В это самое время повар Ефим с Галактионом вошли в комнату Дюманш — Ефим с подушкою в руках, а Галактион с утюгом — и начали бить Дюманш, которая два раза громко визгнула, и во время бития ими Дюманш они требовали у неё, Ивановой, платок, а когда она им таковой подала, то оный вбили в рот и продолжали бить и душить. Вскоре после сего Дюманш умерла».

Упоминание платка, который убийцы якобы затолкали в рот жертве, можно найти только в протоколе допроса Ивановой: сами убийцы ни о чём подобном не говорили. Но всего интереснее в показаниях Ивановой — это ещё одна, третья по счёту, версия сожжения мехового салопа Симон-Дюманш. Согласно протоколу допроса Аграфена рассказала об этом в таких выражениях:» […] Ефим и Галактион вытащили её [убитую Симон-Дюманш] из комнат, положив в сани, и повезли: куда — ей неизвестно, а она, Иванова, стала убирать комнаты и спальню её; убравши всё, меховой салоп Дюманш сожгла по приказанию Ефима в голландской печке. По возвращении же Ефима и Галактиона в квартиру Галактион принёс две бутылки какого-то вина […].» Таким образом, из показаний Аграфены Ивановой можно заключить, что салоп сжигала она лично, и притом в отсутствие обоих мужчин.

Почему такое внимание мы уделяем судьбе салопа? Да потому что такие расхождения, какие допущены в рассказах обвиняемых, возможны только в одном случае: когда никто из них салопа не сжигал. В самом деле, если Ефимов и Кузьмин действительно убили Симон-Дюманш, то почему они не надели на труп меховой салоп? Ведь были же надеты на труп три юбки, две рубашки, кольца, шляпка, даже серьги в ушах были застегнуты… Что мешало убийцам надеть на Симон-Дюманш и салоп? Для чего они его сжигали в печи?

Кстати, в те времена печи на ночь гасили, дабы часом не угореть. Потому дым, поваливший посреди ночи из печной трубы, мог привлечь чьё-то внимание. Сжигать ночью салоп было неразумно. Куда проще было вывезти его из дома вместе с трупом.

Рационального объяснения всей этой истории с сожжением мехового салопа в том виде, как её излагали на допросах четверо обвиняемых, не существует.

Но между тем меховой салоп является своего рода ключом к тайне убийства Симон-Дюманш. Напомним, ноябрь 1850 года был уже вполне зимним месяцем, и Симон-Дюманш не могла выйти из дома без тёплой одежды. Одежда — нательные рубашки и юбки — были залиты кровью, которая обильно текла из раны на шее. В том случае, если в момент убийства Симон-Дюманш была в салопе, он непременно оказался бы залит кровью. И тогда бы для убийцы эта вещь оказалась никчёмной: ясно, что продать его будет невозможно, а хранить — опасно. В этом случае салоп был бы найден либо на трупе, либо поблизости от него. Но салоп не был найден. Значит, убийца похитил дорогостоящую вещь в целях поживы. Модный соболиный салоп, отделанный бисером и стразами, стоил целое состояние. А поскольку убийца на него позарился, значит, следов крови на салопе не было, и потому можно с уверенностью утверждать, что убийство было осуществлено в помещении.

Но совсем не так, как об этом рассказывали обвиняемые. Во-первых, доктора ничего не сказали о попытке душения погибшей; не подлежит сомнению, что если бы такая попытка действительно была бы предпринята, её следы не остались бы незамеченными.

К середине XIX века судебная медицина могла распознавать симптомы душения без особых затруднений. Во-вторых, ранение шеи было прижизненным, очень кровавым, и нанесено оно было в тот момент, когда Симон-Дюманш находилась в вертикальном положении — об этом с очевидностью свидетельствовали обширные потёки крови на одежде — юбках и рубашках — погибшей женщины. Если бы рана на шее действительно была нанесена так, как это утверждал Ефим Егоров, никогда бы столь обширных следов крови на одежде не осталось бы.

Но в тот момент никто из следователей не захотел размышлять в этом направлении. Убийцы были названы, дело представлялось ясным, а стало быть, ломать голову было уже не над чем. Уже 22 ноября 1850 года — на следующий день после допросов обвиняемых в Следственной комиссии — Сухово-Кобылин был освобождён из-под стражи под подписку о невыезде. Мнение московского высшего общества моментально переменилось — Сухово-Кобылина везде встречали как человека незаслуженно пострадавшего от полицейского произвола. В каждом салоне он велеречиво рассказывал о нравах полицейских, клянчивших взятки, и живописал о страданиях в застенках, которые мужественно претерпевал шесть дней (с 16 по 22 ноября). Тут можно процитировать любопытный фрагмент из донесения жандармского генерал-лейтенанта С. В. Перфильева, который 24 ноября 1850 года такими словами сообщал в столицу шефу жандармов графу А. Ф. Орлову циркулирующие в московском обществе сплетни:» […] говорят: следователь, частный пристав Хотинский, […] едва ли смог соблюсти ту деликатную осторожность, как в разговорах, так и в самих действиях, которыми бы не оскорблялся не только невинный, но и самый виновный, принадлежащий по рождению, состоянию и воспитанию к высшему классу. Всё это относится к тому, что им задержан был Кобылин и привлечена к делу Нарышкина […]».