Контроллер от себя

Мама звонила каждый вечер. Этот виброзвонок на тумбочке давно стал частью Лериной повседневности, такой же неизбежной и серой, как лекции Жильцова. Разговоры всегда шли по одному сценарию — как односторонний, не терпящий возражений допрос. Мать никогда не ждала ответов, динамик сразу взрывался сухим, чеканным монологом, состоящим из давно заезженных, въевшихся в память истин.

— Коллоквиум сдала? Учись так, чтоб преподаватели твоё имя наизусть знали. Мы тебе всё дали, все условия создали, чтоб ты только училась и ни на какие глупости внимания не обращала. Диплом мне принесёшь, как обещала.

— Да, мам, я учусь, всё хорошо... — тихо, на одном дыхании выдавливала Лера в короткую паузу, даже не пытаясь вдуматься в собственные слова.

Но динамик, не прерываясь, глухо и жёстко чеканил дальше, будто на том конце провода её никто и не слушал:

— Интеллигентная профессия — вот что должно быть у человека, чтоб его люди уважали. Не смей там расслабляться в своей общаге, никаких подружек и гулянок, только учеба. Нам позору перед соседями не надо. Ты обязана быть первой. Всё, некогда мне, занимайся.

Короткие гудки раздались до того, как Лера успела выдохнуть хотя бы «пока». В коридоре снова повисла сырая тишина, и экран телефона медленно гас в её пальцах.

Отец звонил редко, обычно вечером, когда в общежитии становилось тихо. Он набирал её со своего телефона, находясь в гараже, пропахшем соляркой и железом. Лера прижимала трубку к уху и слышала, как на том конце провода неторопливо, уютно звякают гайки. В отличие от матери, отец никогда не клал трубку первым, не требовал отчётов и вообще не касался оценок или филфака. Он умел терпеливо, подолгу слушать её молчание, словно давая Лере возможность просто подышать в трубку без страха услышать очередную нотацию.

— Ну как ты там, Лерок? — хрипло, негромко спрашивал он. Голос казался усталым. — Сегодня обедала?

— Да как-то не до обеда, пап... Готовлюсь всё, — тихо вздохнула Лера.

— А вот это ты брось, — в голосе отца послышался мягкий, укоризненный вздох. — Успеешь ты начитаться своих книжек. Обедать надо обязательно, дочка. Без горячего сил совсем не будет. Ты мне лучше скажи, как там у тебя в комнате-то? Обжилась немного? Как соседки, не обижают?

Лера непроизвольно взглянула на пустую кровать Аси.

— Да нет, пап, нормальные девчонки, — ответила Лера, и на губах появилась слабая улыбка. — Ася вот... на месте не сидит. Всё время куда-то тащит, сидеть не дает. Притащила кучу яблок, пирог на кухне затеяла и меня с собой звала... Я сначала отказывалась, а потом всё-таки пошла.

— Ну и правильно, что пошла, — искренне обрадовался отец, и на том конце провода снова уютно звякнула какая-то железка. — Молодец. Ты с ними держись, дочка, вместе оно как-то легче, веселей. Вчетвером-то в комнате не так тоскливо.

— Да нас редко когда вместе застанешь, пап, — тихо вздохнула Лера, кутаясь в жесткое покрывало. — Старшие девочки почти не бывают в комнате — то пары, то подработки, то гуляют. Да и Ася тоже вечно где-то пропадает со своими компаниями. Иногда вернешься после лекций — и так тоскливо одной в этих четырех стенах становится.

Отец на том конце провода сочувственно крякнул, и Лера прямо услышала, как он качает головой там, в своем гараже.

— Тоскливо — это плохо, Лерок. Ты если что — сразу мне звони, хоть посреди ночи. Поняла? Я всегда выслушаю.

— Спасибо, пап... — у Леры перехватило дыхание, и она поняла, что больше не может держать всё в себе. — А тут еще и холодно так... Отопления ещё нет. Настирали тут всего, вещи развесили, а они из-за холода по три дня сохнут. В комнате влажность жуткая, одеяло аж сырое... И на лекциях зуб на зуб не попадает.

На том конце провода на мгновение затихло звяканье инструментов. Отец молчал секунды три, и Лера испугалась, что сейчас и он скажет что-то про учебу и необходимость терпеть. Но в динамике раздался лишь тяжелый, сочувственный вздох и шорох — похоже, он сел на свой старый верстак.

— Эх, Лерчик... — тихо выдохнул он. — Что ж ты молчала-то? Учеба учебой, а мерзнуть нельзя. Здоровье у тебя одно. Раз отопления нет, дело плохо, в такой сырости и до простуды недалеко. Я в субботу приеду. Привезу тебе обогреватель масляный, хороший, у меня в закромах стоит.

— Пап, да ну зачем... — шмыгнула носом Лера, пытаясь взять себя в руки. — Сюда с обогревателями точно нельзя, у нас это строго запрещено.

— Запрещено, значит? — отец на том конце провода озабоченно почесал затылок, и в динамике послышался глухой шорох. — Ну ладно, обогреватель со счетов спишем, рисковать не будем. Но мерзнуть-то нельзя, Лерчик. Пойди и купи себе одеяло нормальное, шерстяное. Верблюжье найдешь — бери не думая. Оно, в отличие от твоего ватного, сырость из воздуха не тянет и всегда сухим остается, враз тебя прогреет. Я сейчас матери скажу, она переведет тебе на одеяло.

— Пап, да у меня есть деньги... — несмело попыталась возразить Лера.

— Свои на еду оставь, я сказал переведем — значит, переведем, — в его голосе послышалась добрая, непреклонная улыбка. — Завтра после пар и сходи. И вот еще что, Лерчик... Одеяло одеялом, но тебе бы пропариться хорошенько, чтоб кровь разогнать. Баня-то у вас городская далеко от общаги?

— Да я даже не знаю, пап, как-то не задумывалась насчет бани, — честно призналась Лера. — Да и вообще, пап, да ну... Там же чужие все. Какая баня...

— Обыкновенная, городская, — мягко усмехнулся отец. — Ты подумай, Лерок. Тебе прогреться надо как следует, до самых косточек, чтобы всю эту сырость общажную из себя выгнать. Полноценный душ-то у вас там небось один на весь этаж, толком и не погреешься. Завтра одеяло купишь, а в субботу соберешься и сходишь. Посидишь в парной, чайку горячего попьешь. Сразу человеком себя почувствуешь, и учеба по-другому пойдет. Баня — она ведь не только тело греет, но и душу. Обещаешь, что сходишь?

— Обещаю, пап, — тихо ответила Лера, чувствуя, как внутри наконец-то разливается робкое, спасительное тепло.

— Ну вот и договорились. С матерью сейчас поговорю, всё отправим. Про баню не забывай, Лерчик. Отдыхай давай, не сиди допоздна. Доброй ночи.

— Доброй ночи, пап. Спасибо тебе.

Экран телефона погас. Но в полутемном коридоре больше не было той давящей, сырой тишины, которая оставалась после звонков матери. Родное, принесенное отцом тепло из далекого гаража теперь надежно удерживало Леру, не позволяя холоду пробраться под кожу.

Она глубоко вздохнула и толкнула тяжелую дверь обратно на общую кухню. Шарлотку как раз достали. Шумная компания с восторженным гулом облепила стол, и Ася, заметив Леру, тут же замахала руками:

— Лерка, бегом сюда! Твой кусок сейчас Колян сожрет! Двигайся, Коль, наливай ей чай.

Лера тихонько опустилась на свободный стул. Каким-то чудом перед ней появилась её собственная кружка — Ася, видимо, успела принести её из комнаты, пока Лера ходила в коридор отвечать на звонок. Она была до краев наполнена обжигающим чаем, а рядом опустилась тарелка с кривобоким, пышным куском пирога. Корочка местами вызывающе подгорела, но из трещин исходил такой мощный, сладкий пар, что у Леры против воли перехватило дыхание.

Вокруг бурлила незнакомая, чужая жизнь. Колян лениво перебирал струны, две девчонки-третьекурсницы взахлеб спорили о строгом доценте, кто-то рядом шумно стучал ложкой. Лера сидела тихо, грея озябшие пальцы о свою кружку, и ждала, что ее вот-вот начнут расспрашивать или осудят за ее молчаливую замкнутость. Но ее никто не трогал. В этой хаотичной общажной кутерьме ее тишина принималась как нечто само собой разумеющееся. От плит и теплого металла духовки исходило мягкое, убаюкивающее марево, прогонявшее холод. На удивление, местная атмосфера её больше не тяготила — напротив, эти звуки баюкали, принимая в свой шумный круг.

Позже, когда кухонные посиделки закончились, они вместе вернулись в комнату. В темноте тихо шуршали одеяла, Ася привычно завозилась, устраиваясь на своем верхнем ярусе, а Лера скользнула под свое пока еще холодное ватное покрывало и покрепче прижала к себе маленького плюшевого мишку.

Она перевернулась на бок, глядя в темноту, где над ней едва угадывался свисающий со второго яруса рыжий хвост плюшевой лисы. На душе снова становилось спокойно и безопасно. Тяжесть прожитого дня медленно отпускала её. Выученная оборонительная броня, которую мама годами заботливо выковывала вокруг нее, снова сдавала позиции под напором этой непринужденной жизни.

Вместо привычного гнета домашних правил в мыслях теперь крутился тихий, неторопливый стук гаек в далеком гараже. Отцовские слова, простые и согревающие, надежно укрывали её от ночной прохлады. Уступать чужой заботе оказалось не так уж и страшно. Суббота с её обещанием тепла теперь казалась совсем близко, а предсказуемость завтрашнего дня больше её не пугала. Завтра она обязательно пойдет за новым одеялом, а утром позволит Тёме снова забрать у нее тяжелую сумку. И, возможно, впервые за эту осень сама скажет ему что-то большее, чем привычное «привет».