Контроллер от себя

Дверь захлопнулась. Лера с Асей испуганно переглянулись и кубарем скатились каждая со своего яруса. Лера судорожно зашарила ладонью по обшарпанной крышке тумбочки, выуживая из пластикового стаканчика зубную щётку и тюбик пасты, который тут же зажала в кулаке. Прямо в пижамах, на ходу перебрасывая через локоть полотенца, они бросились в коридор.

В длинном коридоре уже стоял растревоженный гул: хлопали двери, топали десятки ног. Возле общих раковин в самом конце коридора стоял сплошной грохот: водопроводные краны захлёбывались, шипели и плевались водой, а разномастные кружки и стаканы звенели о щерблёный фаянс.

Здесь пахло мятной пастой, резким земляничным мылом и крапивной отдушкой чьего-то шампуня. Возле раковин толпились студенты в разномастных махровых халатах, застиранных футболках оверсайз и пижамных штанах.

Лере было дико и непривычно видеть эту хаотичную, коммунальную изнанку чужих жизней. Дома утренний туалет был строжайшим ритуалом под маминым секундомером: ровно три минуты на чистку зубов в идеально пустой ванной, волосы убраны в тугую косу до выхода из спальни. Здесь же хаос бурлил, пенился, смеялся и жил по своим неписаным правилам. Почистив зубы под отдающей железом струёй воды, Лера почувствовала, как окончательно уходит остаток сонной тяжести, а тело наполняется бодростью.

Когда они с Асей вернулись в комнату, Кристина уже освободила проход к шкафу. Пришло время доставать праздничную форму.

Лера натянула ткань на плечи и мгновенно застыла перед зеркалом в глухом, ватном ступоре. Пальцы вдруг сделались чужими, непослушными и ледяными — она никак не могла попасть мелкой пуговицей в тугую, накрахмаленную петлю у самого горла. Жёсткий воротничок, выглаженный матерью ещё дома, ощущался на шее как холодная пластиковая колодка, перекрывающая воздух. Взгляд Леры намертво прилип к собственному отражению, связки судорожно каменели. В этот момент она снова почувствовала себя безвольным манекеном, заколоченным в глухой футляр чужих ожиданий, и весь обманчивый покой последних трёх дней автономии показался ей далёким, ненастоящим сном. Ей казалось, что, если она сейчас сделает глубокий вдох, воротничок просто задушит её.— Так, это что за унылый Пьеро? — Кристина резко хлопнула дверцей тумбочки, отчего Лера вздрогнула.

Старшекурсница, уже накрасившая губы тёмной помадой, критически осмотрела её строгий вид, хмыкнула и без церемоний протянула руку к Лериной шее. Ловким движением она расстегнула верхнюю пуговицу блузки, а затем и вторую.— Ты в универ идешь или на допрос в министерство? — Кристина присела на край своей кровати, закинув ногу на ногу и скрестила руки на груди. — Я ведь тебя насквозь вижу, отличница. Сама три года назад припёрлась сюда из своего Зареченска в строгом сером костюме-тройке, который мне тетушка с мамой впарили. Думала, если я не буду выглядеть как ходячая энциклопедия, меня с позором выпрут в первый же день. На первом семинаре по введению в языкознание Жильцов спросил про индоевропейские корни, у меня связки переклинило так, что я только промычать что-то смогла. Расплакалась прямо в аудитории, тушь по всему лицу размазала. Думала — всё, позор на весь университет.

Лера затаила дыхание. Ей казалось немыслимым, что эта уверенная, эпатажная Кристина в малиновом худи могла когда-то плакать у доски от страха.— И что было? — тихо спросила Лера.— И ничего, — Кристина хмыкнула. — Жильцов посмотрел на меня, вздохнул и сказал: «Девушка, выпейте водички и выучите параграф. Вы пришли сюда учиться, а не сдавать экзамен в КГБ». Понимаешь, Лерка? Всем плевать на твои идеальные пуговицы и накрахмаленные воротники. Здесь ценят живые мозги, а не выдрессированную покорность. Так что дыши. Ася вон уже на низком старте стоит, рюкзак застегнула.

Ася действительно уже стояла у дверей, азартно перебирая пальцами по лямкам рюкзака. Лера бросила финальный взгляд в зеркало. Расстёгнутый воротничок блузки открывал ключицы, и дышать действительно стало легче.

Ленка авторитетно захлопнула сумку, в которую только что небрежно закинула немногочисленные учебные принадлежности и косметику.— Первый курс, строимся! Нам к половине девятого на пары, вам к десяти на площадь, перед главным корпусом — как раз все вместе до универа дойдем. Посидите часок в том самом кафе, про которое я говорила, там царские эклеры. Поглазеете на свой поток из окон. Вечером нас с Крис не ждите, мы в клуб, если хотите — присоединяйтесь. Всё, мелкие, по коням!

Травмирующий мамин панцирь дал первую глубокую трещину. Шагнув за порог вслед за подругой, Лера закрыла за собой дверь в прошлое. Начинался их первый учебный день.

До учебного квартала они шли вместе, торопливо втирая подошвы в бетонные ступени общежития, а затем вливаясь в общий утренний поток проспекта. У массивного перекрестка Кристина и Лена помахали им руками и растворились в толпе, спешащей к главному входу. Лера и Ася остались вдвоем. До начала линейки оставался целый час, и они послушно свернули к застекленному павильону на углу.

Кафе пахло свежей сдобной выпечкой и крепким кофейным паром. Пристроившись у высокого барного подоконника с видом на площадь, девчонки взяли по чашке чая. Ася уткнулась в телефон, сверяя по интерактивной карте сайта схему построения факультета, а Лера просто смотрела в огромное панорамное окно. Сквозь прозрачное стекло, начищенное до блеска, огромный город открывался ей с новой, парадной стороны. Сквозь приоткрытую стеклянную дверь с площади доносились бодрые, торжественные марши — там, перед тяжёлыми колоннами университета, под звуки праздничной музыки постепенно собирался её будущий филологический мир. Лера провожала взглядом нарядные стайки первокурсников, новые кожаные сумки, папки для тетрадей и строгие пиджаки преподавателей. Она была готова выйти туда, отстоять эту линейку и честно пройти эти четыре года — со всеми лекциями, сессиями и неизбежными трудностями.

В этот момент Ася громко стукнула пустой чашкой по подоконнику и решительно застегнула замок на сумке.— Ну всё, Лерка, — Ася глянула на экран и уверенно подмигнула ей. — Без пяти десять. Моя группа выстраивается чуть дальше, у сквера, а ваша — прямо справа от центрального входа. Пошли, пора штурмовать филфак!

Они толкнули тяжёлую стеклянную дверь кафе и шагнули наружу.

Вся университетская площадь жила своей, пульсирующей жизнью. Если смотреть от главного входа, разлившаяся перед колоннадой толпа напоминала огромный, пёстро окрашенный холст, который непрерывно двигался под косыми лучами раннего солнца. Сквозь это людское марево чёткими островками проступали строгие силуэты костюмов, светлые пятна шёлковых блузок и глянцевые папки в руках первокурсников. Воздух над площадью гудел: из огромных порталов колонок, раскатисто отдаваясь от стен зданий, лилась бодрая праздничная музыка. Этот ритм пробивал себе дорогу сквозь сплошной, монотонный шум человеческих голосов, шуршание сотен подошв по асфальту, обрывки чужого смеха и звонкие приветственные окрики. Всё вокруг казалось охвачено единым, слегка взвинченным сентябрьским нетерпением.

Когда музыка наконец смолкла и над площадью из динамиков разнеслись первые, раскатистые приветственные речи ректора и деканов, у Леры внутри с новой силой заворочался прежний, липкий страх. Пафос официальных слов о «лучших умах страны» и «высокой филологической планке» не воодушевлял, а давил, возвращая знакомую тревогу отличницы. Ей снова показалось, что она заняла чужое место. Оставшись одна посреди этого чужого праздника, без Аси, Лера судорожно сжала ремень сумки. Свободный воротник блузки вдруг показался слишком открытым, а тугой, упрямый хвост на затылке больше не дарил силы, а лишь обнажал её беззащитность перед этой огромной, чужой толпой. Лера смотрела на массивные дубовые двери университета, и её сердце колотилось в такт чеканным фразам из колонок. Ей до смерти хотелось сбежать назад в общажный безопасный угол, но она заставила себя стоять неподвижно, один на один со своей паникой и своим первым, полностью самостоятельным шагом.

Внезапно официальные голоса колонок стихли, сменившись торжественным маршем, и в этой звенящей атмосфере огромные двери распахнулись настежь, обнажая прохладную глубину вестибюля и символизируя собой неотвратимый, пугающий вход в настоящую взрослую жизнь. Поток первокурсников дрогнул и медленно хлынул вперёд, увлекая за собой Леру.

Поток первокурсников, медленно втянувшийся через огромные дубовые двери, заполнил коридоры главного корпуса и вскоре рассредоточился по потоковым аудиториям. Одиннадцатая группа Леры целиком заняла два ряда Большой филологической аудитории — старинного амфитеатра с крутыми рядами скамей, помнивших, казалось, ещё дореволюционных профессоров. В воздухе стоял гул сотен голосов, смешанный с запахом паркетной мастики, мела и свежего глянца новеньких студенческих билетов.

Лера робко поднялась по ступенькам и села на свободное место, робко осматривая аудиторию, аккуратно поставив сумку на колени. Справа и слева от неё шумно рассаживались будущие одногруппники — девчонки в строгих блузках увлечённо перешёптывались, сверяя расписание. Рука Леры привычно потянулась к воротничку, но пальцы наткнулись на расстёгнутые Кристиной пуговицы, и Лера наконец-то смогла вздохнуть полной грудью. Ей всё ещё было не по себе, но привычная глухая тяжесть больше не сдавливала рёбра. Наоборот, появилось странное, щекочущее любопытство.

Справа от неё с тихим стуком опустился тяжёлый рюкзак, и на скамью уселся невысокий, вихрастый парень в помятой джинсовке. У него были абсолютно круглые очки в тонкой металлической оправе и слегка взъерошенный вид.

На кафедру внизу вышел грузный, седовласый декан факультета, и зал мгновенно притих.— Приветствую вас, юные коллеги, под сводами филологического факультета — места, где бережно хранится живое русское слово, — разнёсся под куполом густой, раскатистый баритон.

Лера невольно вспомнила вчерашний вечер. Торжественные слова проффессора в её голове мгновенно перевелись на понятный общажный язык Кристины, которая без всякого пиетета окрестила факультет «книжным заповедником». Но здешний пафос больше не пугал её.

Преподаватель начал методично, с расстановкой диктовать правила: расписание звонков, расположение читальных залов, порядок получения учебников в библиотеке и строгие дедлайны по сдаче сессий. Аудитория дружно зашуршала тетрадями. Лера на автомате открыла свой блокнот и вывела идеальным школьным почерком первую строчку. Но вдруг она поймала себя на мысли: её никто не караулит. Она расслабила пальцы и впервые за долгое время позволила себе просто вести ручку по бумаге, не боясь совершить ошибку.

– …Особое внимание обратите на зачётные книжки, — продолжал декан, перелистывая пухлую папку. — Потеря документа карается долгими часами объяснительных в деканате. Поверьте моему сорокалетнему опыту: проще сдать с первой попытки всю древнерусскую литературу, чем получить дубликат взамен утерянного.

Сосед справа вдруг тихо, но отчётливо хмыкнул. Лера скосила взгляд. Парень быстро чертил в своей тетради что-то, совершенно не похожее на конспект. Присмотревшись, она едва сдержала улыбку: на белом листе красовался уморительный, детально прорисованный хомяк в профессорской мантии и очках, который держал в лапках крошечную зачётку и горько плакал.

Заметив её взгляд, парень чуть придвинул тетрадь ближе к Лере. — Думаешь, древнерусскую реально сдать легче? — негромко, едва шевеля губами, спросил он. Его голос был сиплым, но очень добродушным. — Или декан пугает?

Лера замерла. Дома любое шушуканье на уроке закончилось бы скандалом. Но здесь голос за кафедрой, продолжал вещать, а сидевшие впереди спокойно листали телефоны. Воротничок блузки больше не давил. Она впервые в жизни решилась на секундную, вольную глупость. — Не знаю, — так же тихо, но вполне уверенно прошептала Лера. — Но хомяка точно жалко.

Парень от неожиданности быстро повернул к ней голову, отчего его круглые очки смешно съехали на кончик носа. Он поправил их пальцем и беззвучно, одними плечами, рассмеялся, отчего его вихры забавно затряслись. За соседними партами девчонки из их группы тоже обернулись на шорох и заговорщически улыбнулись. — Я Тёма, — он дружелюбно протянул ей ладонь прямо над конспектом с хомяком. — Лера, — тихо ответила она, аккуратно пожимая его тёплую, слегка испачканную грифелем руку.— Отлично. Значит, будем вместе отбиваться от Ярославны.

Он заговорщически подмигнул ей и быстро вернулся к конспекту, уже вовсю записывая адрес университетской библиотеки.

Лера повернулась к кафедре, чувствуя, как внутри грудной клетки разливается непривычное, мягкое и очень прочное тепло. Мир не рухнул от того, что она заговорила с незнакомым парнем. Её не выгнали из аудитории, а девчонки впереди лишь понимающе улыбнулись. Огромная, сложная система университета, которая ещё час назад казалась Лериной маме сплошным скопищем угроз и ловушек, прямо сейчас, через этот нелепый рисунок хомяка и протянутую руку одногруппника, принимала её. Саму по себе.

Внизу, у кафедры, раздался резкий хлопок закрывшейся папки. Аудитория мгновенно ожила, и гул голосов в амфитеатре начал стремительно нарастать — первокурсники шумно повалили к выходу. Лера торопливо сгребла тетради в сумку, стараясь не смотреть по сторонам. Рядом послышался шорох — Тёма, закинув рюкзак на одно плечо, придвинулся чуть ближе и, слегка замявшись, негромко спросил: — Слушай, Лера, а ты…Договорить он не успел. Внутри у Леры мгновенно сработал старый, въевшийся под кожу предохранитель. Мысль о том, что нужно продолжать разговор, подбирать слова и оставаться на виду, отозвалась привычным, удушливым спазмом в горле. Мамин голос в голове тут же напомнил о «чужих людях» и «глупостях». Подхватив вещи, Лера торопливо двинулась к дверям. Уже в просторном, залитом светом коридоре корпуса, когда Тёма попытался догнать её, она испуганно отпрянула от него, едва не задев плечом проходящую мимо первокурсницу. Несмело, с трудом выдавливая слова из пересохшего горла, Лера бросила привычную, защитную ложь: — Ой, извини, мне… мне очень нужно спешить. Я опаздываю. Она буквально сбежала, почти физически ощущая спиной его недоуменный, растерянный взгляд. Хватило всего одной секунды, чтобы уютный мир с нарисованным хомяком захлопнулся, оставив её один на один с привычной защитной глухотой.

Путь до общежития оказался недолгим, но за эти несчастные пятнадцать минут осенний день успел окончательно потускнеть. Незнакомая серая улица, зажатая между глухими торцами жилых многоэтажек, встретила Леру резким, холодным ветром. Он швырял под ноги сухие листья и пыль, когда карман куртки внезапно взорвался требовательной, резкой трелью звонка. На экране светилось короткое «Мама».

Лера замерла посреди тротуара, чувствуя, как внутри всё привычно сжалось. В обед, поддавшись глупой утренней эйфории, она отправила маме быстрое селфи из коридора корпуса — ей так хотелось поделиться крупицей своей новой, свободной жизни. — Да, мам... — Лера поднесла трубку к уху, инстинктивно вжимая голову в плечи.— Лера, я не поняла, что это за фотография? — мамин голос, даже пропущенный через километры помех и динамик, ударил привычным, ледяным тоном. — Что у тебя с волосами? Сзади всё торчит какими-то клочьями, неужели трудно было нормально причесаться перед выходом? И почему блузка расстёгнута? Ты приехала учиться в солидный университет или на панель? — Мам, просто Кристина сказала... — попыталась вставить Лера, но её тут же жёстко перебили. — Мне всё равно, что сказала твоя Кристина! Не позорь меня перед людьми, застегнись сейчас же и марш в общежитие. Чтобы через десять минут была в комнате. В трубке раздались короткие, равнодушные гудки.

Хрупкий кураж, который сегодня помог Лере впервые задышать полной грудью, испарился без остатка. Мама осталась в Ветрово, но её дрессирующий, удушливый контроль дотянулся до Леры одним телефонным щелчком. На смену утренней свободе пришла глухая, липкая тоска. Психика, уставшая быть смелой, мгновенно сдалась. Лере показалось, что она навсегда останется поломанной куклой, которой никогда не отвоевать у собственного страха даже миллиметр пространства.

В комнате на четвертом этаже было тихо и сумрачно. Лера, не зажигая свет, прошла к своей кровати, легла на покрывало и свернулась калачиком, уставившись в серую стену.

Дверь тихо скрипнула. В комнату скользнула Ася, уже переодетая в домашние штаны и тапки, — она пришла за своей кружкой. Увидев в полумраке неподвижный силуэт на кровати, Ася осеклась и замерла на пороге. Она осторожно взяла со стола кружку, стараясь не шуметь. — Лер?.. Ты спишь? — шепотом спросила она. — Мы там у ребят из моей группы чай пьем, я сушек купила! Пойдем с нами?

Лера затаила дыхание. Ей было до смерти стыдно признаться, что она просто прячется от этого дня. Стыдно перед Асей, которая сегодня так уверенно шагнула в университет и уже обзавелась компанией. Лере стоило огромных усилий просто разомкнуть губы. — В другой раз, Ась... — глухо отозвалась она из темноты и плотнее натянула одеяло.— Ладно, отдыхай тогда, — тихонько ответила Ася.

Ася постояла минуту, вздохнула и так же на цыпочках вышла, прикрыв дверь.

В наступившей тишине Лера закрыла глаза, и из них горячо потекли слезы, обжигая щеки. Из коридора сквозь тонкую дверь доносился раскатистый смех Аси и парней. Одиночество, которое Лера сама себе выбрала, теперь казалось глухим и осязаемым, как вата. Первый день закончился, но легче от этого почему-то не стало.

Глава 11. Границы дозволенного.

Глава 11. Границы дозволенного.

Сентябрь выстудил учебные корпуса университета за какую-то неделю, бесцеремонно забрав остатки августовского тепла. Большая филологическая аудитория — огромный, гулкий амфитеатр с крутыми рядами скамей, помнивших ещё дореволюционных профессоров, — теперь напоминала ледяной склеп. Сквозь рассохшиеся рамы огромных арочных окон безжалостно дуло осенней сыростью, и Лера всю пару сидела неподвижно, поджав ноги. Левую руку она прятала глубоко в рукав кофты, пока правая привычно, на чистом автомате вела безупречную каллиграфическую строчку. Мелкая, противная дрожь то и дело пробегала по спине, заставляя её глубже втягивать голову в плечи.

Учёба не была трудной, и эта предсказуемость угнетала сильнее всего, превращая каждый день в зацикленный круг. Для Леры, чьи последние два года школы мать лично превратила в серую, изматывающую каторгу с репетиторами, университетская программа казалась до обидного простой. Фонетика, схемы предложений, цитаты критиков — всё сдавалось вовремя, без единой помарки. Одногруппники покорно выстраивались в очередь за её образцовыми конспектами, а преподаватели удовлетворенно кивали, глядя на её мёртвую, механическую идеальность отличницы. Но от этого автоматизма Леру физически тошнило. Каждая правильная строчка казалась кирпичом в стене, которой её намертво отгораживали от живого мира. Внутри росла глухая, звенящая пустота.

Дорогу к учебным корпусам Лера делила только с Тёмой. Первые дни Ася упрямо звала её в свою компанию, но от чужого веселья Лере становилось только хуже, и подруга быстро перестала настаивать, заметив, как та бледнеет от любой толпы. Чтобы не пересекаться с общим потоком студентов, Лера приучила себя выходить из комнаты на десять минут раньше, пока соседки ещё возились у зеркала. Но прямо у выхода из общежития к ней молча пристраивался Тёма. После того неловкого разговора, когда она испуганно отпрянула от него в коридоре корпуса, робко соврала, что спешит, и буквально сбежала, Тёма проявил редкое, деликатное терпение. Он больше не пытался навязываться или звать её за собой — просто тихо здоровался у дверей и шёл чуть сбоку так буднично, будто они случайно совпали по времени на узкой тропинке. Прогнать его или ещё раз попросить уйти Лера не решалась. К этой тихой неизбежности она привыкла быстрее, чем ожидала.

В один из пасмурных дней, на перекрёстке у сквера, когда они остановились в ожидании зелёного сигнала светофора, её длинный ремень в очередной раз скользнул по плечу. Пока Лера озябшими, непослушными от холода пальцами тщетно пыталась поправить его, Тёма просто придерживал накренившуюся ношу, забирая её вес. И Лера, сама от себя не ожидая, вдруг легко уступила этому безмолвному жесту — она просто отпустила ремешок, потому что сил удерживать сумку у неё всё равно не оставалось. На следующий день он проявил чуткую, трогательную заботу: встретил её прямо у дверей общежития, негромко сказал «привет» и сразу протянул ладонь, забирая тяжёлую ношу на самом старте. Лера, помня вчерашний покой, упираться не стала. Этот порядок быстро превратился в их негласный утренний ритуал. Рядом с его круглыми очками и спокойным присутствием она впервые за утро расслаблялась и могла просто идти сквозь город, пока весёлая Асина орава с хохотом обгоняла их где-то на середине маршрута и улетала далеко вперёд.

В комнате «четыреста тринадцать» было так же неуютно, как и под осенним дождём на улице. Вещи не высыхали днями, а тяжёлое ватное одеяло, в которое Лера пыталась зарыться после пар, оставалось абсолютно ледяным и чужим. Но здесь жизнь больше не принадлежала ей одной. Ася — неугомонный, шумный вихрь — умудрялась заполнять собой каждые восемнадцать квадратных метров их общего быта. Она с грохотом влетала в комнату после своих пар, швыряла на тумбочку рюкзак, доверху набитый нечитанными хрестоматиями, и тут же принималась тормошить Леру.

— Лерка, ну хорош чахнуть над конспектами! Пойдём на кухню, я шарлотку затеяла. Купила садовых яблок у бабушки на трамвайной остановке, антоновка, пахнут на весь коридор! — Ася бесцеремонно примостилась на самый край Лериной постели, высыпая из пакета на покрывало крепкие, чуть побитые желтоватые плоды. — Слышишь, там Колян на кухне уже брынчит на гитаре, девчонки духовку заняли. Хватай нож, яблоки чистить будешь. Пошли!

Лера непроизвольно отодвинулась глубже в свой угол под нависающей второй полкой, глядя на рассыпанный по одеялу урожай. В нос ударил густой, кислый аромат антоновки.

— На трамвайной?.. — Лера мельком взглянула на Асю.

Она отлично знала этот небольшой пятачок у остановки, о котором говорила подруга. Они с Тёмой каждое утро проходили мимо импровизированных прилавков по дороге в учебный корпус, и Лера всегда равнодушно скользила взглядом по продающим дачный урожай старушкам. Но стоило Асе просто упомянуть их, как подсознание тут же выдало привычное, мамино: «грязь и антисанитария, непонятно какими руками собрано». В этой сырой, промёрзшей комнате плотный запах уличных яблок внезапно показался ей слишком живым, пугающим своей неправильностью.

— Мне готовиться надо, Ась. Завтра семинар, — тихо, не поднимая глаз от тетради, попыталась отказаться Лера.

— Да ладно тебе, ты скоро сама в букву «ять» превратишься с этой своей фонетикой! — Ася победно фыркнула, подхватывая пакет обратно. — Пойдём, Колян там уже духовку сторожит.

Из коридора сквозь приоткрытую дверь долетали ленивые, переборные аккорды гитары и чей-то смех. Лере было дико, почти физически страшно представить, как она сейчас выйдет туда, на общую засаленную кухню, к чужим, громким людям, нарушая домашнее, въевшееся правило. Панцирь, в который её заколотили дома, сидел слишком плотно. Но в комнате было так холодно, а садовый запах антоновки отчаянно напоминал о доме, что Лера вдруг почувствовала, как её упрямая, выученная оборона начинает сдаваться. Ей до безумия захотелось просто посидеть в тепле, рядом с этим шумным, неугомонным Асиным вихрем.

Лера медленно закрыла тетрадь с идеальным конспектом и опустила ручку.

— Пойдём, — тихо сказала она, вылезая из-под своего угла под полкой.

Ася победно улыбнулась, мгновенно сгребая плоды обратно в пакет.

На общей кухне бурлила жизнь: кто-то варил макароны, кто-то готовил нехитрый суп. Ася с подругами готовила тесто для будущего пирога, а Лера тихо устроилась в углу, аккуратно срезая жесткую кожуру. Ася громко пересказывала какую-то историю, легко перекрикивая Коляна, который сидел тут же на кухне и лениво наигрывал какие-то одному ему известные мотивы.

Форму наконец отправили в раскаленную духовку. Время потянулось медленнее, воздух на этаже стал густеть, наливаясь сладковатым запахом запекающейся антоновки и корицы, но уходить никто не спешил. Лера так и осталась сидеть на своем краешке табуретки. Она просто слушала чужие споры, чей-то смех, гитарные аккорды и впервые за последние недели мысленно никуда не бежала. Шумная кухонная кутерьма и разговоры ни о чем больше её не утомляли — наоборот, от горячих конфорок веяло каким-то ленивым, домашним покоем. На душе стало просто и легко.

Этот непривычный, хрупкий уют прервал звонок. Резкий звук в кармане кофты прозвучал так чужеродно, что Ася даже осеклась на полуслове. Лера достала трубку, посмотрела на мигающий экран, и всё тепло из неё моментально выдуло. Внутри привычно, тяжело сжалось. Стараясь не привлекать внимания, она тихо встала и выскользнула из-за стола в полутемный коридор.