Полная версия
Славянский дух: от мифа к истине. Предания старины глубокой и поэзия
Лада-Матушка, Всеблагая
А рядом со Сварогом — Лада-Матушка, Всеблагая, чья любовь, словно солнце весеннее, согревает и питает всё сущее. Она — сила цветения, влекущая сердце к сердцу, плетущая узоры родства и согласия. В её сладком взоре — нежность первой зелени, в её песне — журчание живых вод и шелест спелых колосьев. От неё идёт лад в семье, мир в душе и красота, что облекает мир в дивные ризы. Вместе же Сварог и Лада — сама суть мироздания: созидающая мощь отца и всеобъемлющая любовь матери, кузня и колыбель, закон и милость.
Их дети — не просто боги, но живые силы, что правят миром видимым и невидимым. Первенец Сварога и Лады — Перун, Громовержец, чей гнев — очистительная буря, а милость — живительный дождь. Он ходит по небесной тверди в броне из туч, сжимая в деснице молнию-палицу. Имя его — правда, ибо он карает кривду и защищает воинов, пахарей и всякого, кто чтит закон предков. Следом за ним — Даждьбог, податель благ земных. Его золотой щит — само солнце, что встаёт каждое утро из-за края мира, чтобы напоить траву силой, а людей — урожаем. Он — бог лета и изобилия, хлеба и мёда, ибо без него не заколосится рожь и не загустеет сыта в чашах.
И нельзя забыть о Макоши, богине судьбы и женского рукоделия. Она сидит у прялки мироздания, и нити её веретена — это жизни людей: одни она ведёт ровно и гладко, другие обрывает внезапно, но всегда по справедливости. Макошь ведает все тайны домашнего очага, опекает матерей и вдов, а ещё она — подательница дождя и влаги земной, ибо без воды не бывает ни пряжи, ни урожая. Рядом с нею часто видят двух сестёр — Долю и Недолю, которые помогают прясть нить человеческой судьбы, да только одна из них светлая, а другая — тёмная, и каждая тянет в свою сторону.
Над всеми же ними, над Сварогом и Ладой, над Перуном и Макошью, стоит единый закон Прави, что незримой нитью пронизывает все три мира: Явь — мир явный, где живут люди, Навь — мир ушедших предков и духов, и Правь — мир божественных истин. Нарушивший Правь теряет путь, как путник в глухом лесу без звёзд, и тогда зовут его безумцем или лиходеем, ибо нет опоры для души, что отпала от родового уклада. Но кто чтит богов и предков, кто ставит лад превыше ссоры, а труд превыше лени, тому сама Вселенная простирает длань помощи.
И было у Сварога и Лады ещё две дочери — Жива и Мара-Марена. Нет меж ними согласия, ибо одна дарит жизнь, другая — покой. Жива — светлая богиня, чьё дыхание — тёплый летний ветер, а поступь — зелень, что вспыхивает на полях после ливня. Она приходит следом за Лелей, когда весенние ручьи отшумели, и принимает землю, уже готовую родить. Жива — сила соков земных; она вливает мощь в корни, наполняет грудь каждого существа жаром бытия. К ней взывали роженицы, чтобы дала она младенцу крепость, и земледельцы — чтобы колос налился зерном. Её имя — само дыхание мира, тот трепет, что заставляет сердце биться, а кровь бежать по жилам.
Рядом с Живой — тёмная Марена, богиня зимы и ночи, чей взор глубок, как омут, а платье — из инея и тумана. Она не зло, но неизбежность; её сила в том, что всему приходит конец — чтобы затем начаться заново. Марена накидывает на землю белый саван, укрывая её до срока, ибо земля должна отдохнуть, набраться сил для нового цветения. В её чертогах под землёй обретают покой души предков; она бережно хранит их, пока не настанет час нового рождения. Недаром молвят старики: «Марена — не смерть, а сон; кто ушёл к ней — не пропал, а ждёт своего часа».
Сёстры вечно в споре, и в этом споре — круговорот года. Когда Жива торжествует, мир цветёт и плодоносит; когда Марена забирает силу — листья опадают, воды застывают. Но нет меж ними вражды, ибо они — две руки одной матери Лады. Жива знает: без отдыха нет силы. Марена помнит: за стужей придёт тепло. Потому и чтили обеих: весной сжигали чучело Марены, приветствуя Живу; осенью благодарили Марену за покой и за то, что укрыла землю до поры.
И ещё есть тайна, ведомая волхвам: Мара-Марена и Жива не просто сёстры, но грани единой силы. В глубокой древности, когда мир только творился, они были едины — но разделились, чтобы дать миру движение. Ибо без смерти нет рождения, без зимы — весны, без ночи — дня. Потому мудрые не клянут Марену, а провожают её песнями, зная: она не разрушительница, а хранительница корней, без которых не устоять никакому древу. И когда в полночь зимнего солнцеворота завывает вьюга, в её голосе слышен не плач — обещание будущей зелени.
Так и стоят сёстры рядом с отцом Сварогом и матерью Ладой: Жива — в венке из васильков, Мара — в короне из сухих трав. И каждая из них — половина дыхания мира. Пока помнят люди, что за Живой приходит Марена, а за Мареной — снова Жива, не порвётся круг бытия: будет сменяться зима летом, смерть — рождением, и лад в мире не угаснет.
Третьей же родилась у Лады-Матушки дочь — Леля, весенняя дева, чей смех рассыпается ручьями по оврагам, пробуждая землю от зимнего сна. Леля не знает заботы и гнева; она — сама юность, что бежит босиком по утренней росе, плетёт венки из первых цветов и учит людей любить без оглядки, чисто и светло. А за Лелей идёт Велес, бог тайного знания и богатства. Он мудр и космат, ходит между мирами — от подземных корней до небесных пастбищ, ведает пути трав и звёзд. Скот и торговля в его власти, но не только: Велес — хранитель песен и сказаний, он сам складывает былины и учит волхвов читать волю богов по бегу облаков.
Вот откуда пошёл русский обычай: встречать весну песнями в честь Лели, а осенью славить Даждьбога за каравай. Вот почему старики наставляли молодых: «Сначала думай об отце и матери — Свароге и Ладе, потом о справедливости Перуна, а после — о хозяйстве Велеса и верности слову». И так из столетия в столетие держались люди корней своих, ибо знали: кто забывает богов, тот забывает себя, и сохнет душа его, как трава без дождя. Но пока в русских сердцах живёт память о Свароге-Ковале и Ладе-Матушке, пока мы помним, что мир соткан из огня и любви, — не пресечётся род земной, и будет цвести земля под солнцем Даждьбога, а по вёснам — смеяться Леля, рассыпая цветы по лугам.
Металл и пламя — воля созиданья, И рядом та, чьё сердце — бирюза. Сварог и Лада — корень мирозданья, Его чертёж и вешняя роса. Он кузнию правит, искры рассыпая, Она колыбель качает в тишине. И мощь отца, и милость материнская Слились воедино в солнечной стране. Перун идёт — гремит его палица, Сшибая кривду грозной синевой. А следом Даждьбог — золотая птица, Поит поля небесною живой. Щит-солнце встал, и рожь заколосилась, И сладок мёд, как высший дар Богов, Хранит народ божественную милость, Тот вечный свет от праведных основ. Хохочет Леля звонким первоцветом, Бежит девчонкой по сырой траве, А Велес мудрый, дышащий секретом, Читает тайны в звёздной синеве. Он пасёт звёзды, он считает были, Меж Явью, Навью водит хоровод. Чтоб люди корни предков не забыли, Чтоб песнею полнился славянский род. Макошь седая судьбы нити тянет, Веретено поёт в её руках. Никто из нас в безвестности не канет, Обрывом став в невидимых полках. Там Доля с Недолей, сплетаясь туго, Ведут уток сквозь беды и уют, Пока три мира — три небесных друга — В единой Прави гимн векам поют. И две сестры — как выдох или вдох: Жива вспорхнёт зелёною листвою, А Мара стелет зимний свой чертог, Укрыв уставших ледяной фатою. Не Смерть она, но долгий, мудрый сон, Хранительница соков и корней. Ведь каждый лист, что осенью сражён, Вернётся в Живе в свете вешних дней. Так движется великий Коловрат: Огонь и Лад, Покой и Возрожденье. Пока мы помним этот древний уклад, Не ведает душа в пути сомненья. Пусть Леля юным смехом озарит, А Мара сбережёт покой наследий. Святая Русь на тех корнях стоит, Плетя узор из будущих столетий.Перун-батюшка, громовержец могучий!
Славен буди, Перуне-батюшка, Сварожич светлый, брат Даждьбогу и Семарглу, грозы владыка и чести ратной хранитель. Не единым громом да молньями силён он — в них лишь малая часть силы его. Истинная мощь его — в незыблемом законе Прави, что правит миром от края и до края.
Чело Перуново венчают тучи грозовые, плечи облачены в плащ из ветров буйных. Очи — две синие зарницы, что пронзают тьму и видят всё, сокрытое от взора человечьего. В деснице его — секира златая, коей рассекает он ложь и коварство, а в шуйце — щит, обтянутый кожей тура, ибо нет зверя яростнее и стойче в сече. Колесница его, влекомая двумя турами златорогими, проносится по небосводу, и грохот копыт их рождает гром, от коего дрожат и небеса, и земля, и подземное царство Нави.
Когда же утихает буря и исторгается из туч дождь животворящий, сходит Перун с небес на землю. Ступает он по полям и лесам, и там, где прошёл след его, земля становится плодоносной на семь лет, а вода в источниках — целебной на три оборота луны.
Державец громов, однако, не был бы полон без супруги своей, Долы-Додолы. Она — не просто жена, она — отражение силы его в мире тихом и мирном. Если Перун — молния, рассекающая тьму, то Додола — мягкий свет, озаряющий путь после грозы. Имя её — сама суть: «доля» означает и часть, и судьбу, и то, что выпадает человеку от рождения.
Додола — дева грозовых туч, но не туч гневных, а туч, несущих живительную влагу. Одежды её сотканы из дождевых струй, волосы — из нитей тумана, а венок на голове сплетён из белых лилий и васильков, ибо там, где она проходит, расцветают луга. Она — подательница дождя, без коего не родит земля. И потому, когда муж её гремит и мечет молнии, Додола смягчает гнев его, переплавляя его в благодатный ливень. Она — та, кто прядет нить судьбы для каждого воина, но делает это не с роком железным, а с заботой матерей и жён.
Вместе они — неразрывная чета. Как небесный свод немыслим без туч и молний, так и семейный очаг Перунов немыслим без Долы-Додолы. Она стоит одесную его, когда он вершит суд над недостойными, и шепчет ему слова мудрости, дабы гнев его был справедлив, а кара — очистительна.
От союза Перуна и Долы-Додолы народилось семеро детей, и в каждом из них отразились черты родителей.
Старший сын, Святогор, пошёл в отца силушкой. Ростом он выше самых высоких гор, и когда он идёт по земле, стонет Мать-Сыра Земля, не в силах носить тяжесть его. Но духом он ближе к матери: не воин он, а страж застывший, созерцатель. Сила его — не в битве, а в терпении земном.
Дочь вторая, Полеля, — сама доброта и нега. Имя её означает «любовь после грозы», «поле согретое». Она ведает тайны брачных союзов, и где ступит нога её, там разгорается чувство чистое и крепкое. В руках её не меч, а ветка цветущей яблони.
Третьим родился Стовит — судия мудрый. Он унаследовал от отца способность зреть в самую суть, а от матери — милосердие к заблудшим. Сидит он у врат храма Перунова и взвешивает дела людские на весах из лунного света.
Сын четвёртый, Яровит, — огонь молодой, ярость воинская. Он — тот, кто ведёт дружины в бой, кто зажигает сердца жаждой подвига. Буен он, как молодой гром, но мать Дола-Додола научила его отступать вовремя, дабы ярость не перешла в безрассудство.
Пятая дочь, Цветана, — хранительница садов и лесов. От отца ей досталась сила, что разбивает тучи, а от матери — нежность, питающая каждый росток. Она наряжает землю в зелень и цветы после каждой грозы, и птицы поют ей хвалу.
Шестым родился Кродо — хранитель очага домашнего. Младший из сыновей, он не поднимает меча. Дело его — блюсти мир в каждом доме, где чтят заветы предков. Он напоминает, что даже самый могучий воин нуждается в покое и тепле родного крова.
Седьмая же дочь, Сива, — та, что ведает нитями жизни. Она — младшая, но самая таинственная. От отца ей досталась власть над временем (гром — мера мгновений между вспышкой и раскатом), а от матери — искусство прясть тончайшую нить. Сива прядет каждую человеческую жизнь, начиная её от рождения и до самого заката. Не судит она и не карает — лишь следует тому, что наперёд узрели её бесстрастные очи.
Такова семья Перунова. Всяк из детей — часть целого. Ибо в грозе есть и мощь Святогора, и любовь Полели, и суд Стовита, и ярость Яровита, и красота Цветаны, и уют Кродо, и неотвратимость Сивы. И над всем этим — сам Перун-батюшка с Долой-Додолой, две половинки одного небосвода, где молния и дождь вечно тянутся друг к другу, дабы спаять небо и землю единой правдой.
Где Сварожья кузня мечет искры в вековую высь, Там в плаще из буйных ветров грозы синие сплелись. То Перун идёт по тучам, мощь законов воплотив, — Не единым громом страшен, а тем Правды лейтмотив. В деснице — секира злата, лжи и подлости гроза, Синим пламенем зарницы светят вещие глаза. Следом шествует Додола в платье, сотканном из брызг, Укрощая тихим светом гневных молний резкий визг. Меж туманами волос её — васильковый яркий цвет, Там, где шла она — засухи и в помине больше нет. Дева нежного ливня, дева ласковых дождей, Милосердную судьбину прядет Парка для людей. Выше гор восстал старейший — Святогор, земной колосс, Он отцову силу духа сквозь века в себе пронёс. Но не жаждет он сражений, он — созерцатель и страж, Застывающий в граните, словно вечности мираж. А Полеля — дочерь неги, с яблоневою веткой в руках, Разжигает искру чувства в остывающих сердцах. Стовит взвешивает судьбы на весах из лунных нитей, Мудрый судия, хранитель всех невидимых событий. Яровит же — вихрь ярый, вождь дружин и блеск мечей, Жар сердец, огонь похода, пламя воинских речей. Мать его учила в буре волю яростную сжать, Чтоб за правое лишь дело честный меч свой обнажать. Средь садов идет Цветана, птичий гомон вслед летит, Где она рукой коснётся — там подлесок заблестит. Следом Кродо — младший воин, не поднявший никогда На соседа стали хладной, страх отринув навсегда. Он хранит тепло очага, верность предкам и уют, Где усталые герои отдохновение найдут. Завершает круг седьмая — Сива, тайны госпожа, В пальцах тонких нить людскую держит, трепетом дрожа. Мерит время между вспышкой и раскатом громовым, Смертных манит к горизонтам, к таинствам доселе злым. Так в семье Перуна-старца каждый гранью отражен: В ярости — глоток покоя, в чести — милости закон. Две частицы небосвода, две судьбы в одну сплелись, Вспышкой молнии и влагой наполняют нашу высь. Славься, Громовержец мудрый, и Додола, свет полей, В Вашей правде — корень жизни, сила всех богатырей! Пусть не меркнет пламя Рода, пусть в священной тишине Гром гремит во имя мира на родной нам стороне.Мать-Сыра Земля, кормилица щедрая!
Под стопами моими лежишь ты — живая, дышащая, трепетная. Прими поклон мой до самой росной травы, до сокровенной глуби. Благодарствую за хлеб на столе — румяный, тяжёлый, дышащий жаром печи; за тишину в лесу — густую, как мёд; за упорство корней твоих, что держат мир. Укрепи род мой на этой ниве, дай всходам нашим силу налиться колосом, а дому — теплоту глубинную, что из чрева твоего исходит, из самой сердцевины. Омой усталость мою соками целебными — травами, росами, земляной сыростью, — дай помнить: из праха твоего я пришла и в тебя же вернусь, и нет в том печали, а есть правда.
Тысячи лет люди взирали на тебя с надеждой и трепетом. Ты кормила их зерном — золотым, тягучим; поила родниковой водой — студёной, до ломоты в зубах; давала приют в тени лесов — шумящих, тёмных, древних. Но ты же и карала: насылала засухи — когда небо становилось медным, наводнения — когда реки выходили из берегов, землетрясения — когда под ногами ходила земля. В древности человек знал: ты — не просто почва под ногами, не пыль и не грязь. Ты — живое существо, великая богиня, мать всего сущего. Славяне называли тебя Мать-Сыра Земля, и это имя звучало с трепетом, с надрывом, с любовью. Тебе приносили дары — первый сноп, последний колос, горсть зерна; тебя просили о благословении; перед тобой каялись в грехах — и ты слышала.
Когда пахарь выходил в поле, он не просто втыкал соху в землю, не просто резал пласт за пластом. Он совершал священный ритуал — древний, как сам мир. Он знал: каждая борозда — это рана на теле матери, но рана нужная, благословенная, чтобы родился хлеб. И он просил прощения за эту боль. «Прости меня, Мать-Сыра Земля, что тревожу тебя, что режу грудь твою. Дай силы семени, дай ростку пробиться к солнцу, дай колосу налиться тяжёлым зерном». И земля отвечала — всегда отвечала. Она принимала зерно, принимала его в себя, как мать принимает дитя; питала его своими соками, обнимала корни теплом и влагой, и к осени поле стояло золотое, тяжёлое, благодатное.
Но не только хлебом жил человек. Земля давала травы для лечения — от хвори, от тоски, от злого глаза; деревья для строительства — дубовые брёвна, сосновые доски, берёзовую кору; глину для горшков — звонкую, красную, податливую; камень для очага — серый, тёплый, надёжный. Каждая былинка, каждый ручей, каждый овражек были частью её тела, её дыхания, её голоса. И человек учился читать по ней знаки: если трава высокая — будет урожай, если муравьи строят муравейник высоко — к сырому лету, если лягушки квакают громко — к дождю, если берёза плачет — к оттепели. Это был язык земли — древний, мудрый, молчаливый, — и люди понимали его сердцем.
Времена менялись. Человек построил города — каменные, шумные, высокие; вымостил дороги камнем, укрыл землю бетоном и асфальтом — тяжёлым, душным, мёртвым. Он вырыл шахты, уходя вглубь до самого жара; осушил болота, где веками жили цапли и лягушки; повернул реки вспять, заставив их течь, куда ему вздумалось. Казалось, он стал хозяином, владыкой, князем, а земля — лишь ресурсом, лишь сырьём, лишь кладовой. Но земля терпела. Она помнила: сколько поколений носила на своей груди, согревая, кормя, укрывая; сколько крови и пота впитала; сколько слёз пролилось на неё. Она знала: человек — её дитя, пусть заблудшее, пусть глухое, но всё же дитя.
Природа не прощает наплевательства, не забывает обид. Когда человек перестал чтить землю, когда забыл про поклон, про благодарность, про коленопреклонение, она начала болеть. Поля перестали родить, как прежде: хлеб вышел хилым, редким, горьким. Почва стала кислой, серой, безжизненной, как пепел. Моря отступали, обнажая гнилое дно, леса горели, и дым стоял над землёй чёрной стеной. И только тогда человек вдруг оглянулся — и увидел: мать его устала, изранена, измучена; дыхание её стало тяжёлым, прерывистым, хриплым. Он услышал, как земля плачет под грузом отходов, как задыхаются реки от химии, как пустеют степи, как смолкают птицы.
