Славянский дух: от мифа к истине. Предания старины глубокой и поэзия

Дети их, Доля и Недоля, не имеют иных детей, ибо сами суть семена всего живого. Они не старятся, не ведают устали: Доля — дева светлая, Недоля — дева тёмная, но обе прекрасны, ибо в каждой запечатлён лик Матери. Кто приемлет обеих, тот видит мир без обмана. Ибо Доля наделяет, Недоля отнимает, но и отнятие есть дар — дар освобождения от лишнего. Потому молва наша не об избавлении от Недоли, но о мудрости — различать, когда нить надобно отпустить, а когда затянуть намертво. И так, под сенью Пряхи и Пастыря, под взглядом двух сестёр, идёт человек, ведя нить свою — не горделиво, не боязно, но как подобает дитяти, чья мать глядит из самого сердца мироздания.

Над бездной времён, где рождаются грозы, Где Млечный Путь плещет святым молоком, Ты в Ковш собираешь горючие слёзы, Смешав их с прозрачным сухим колоском. Вращенье небес — Твоего веретена Напевный и мерный, таинственный ход; Тобой эта пряжа векам отдана, Чтоб длился и множился жизни восход. Твой цвет — изумруд оживающей почки, Дыханье лесов и подлесков туман. Ты ставишь в конце безупречные точки, Сцепив неразрывно реальность и обман. Твой цвет — полыхающий маковый пламень, Что алой нитью пронзил полотно, Как будто на серый и жертвенный камень Живое и тёплое хлынуло вино. Не злато сияет в Твоём равновесье, А мудрость простая — пахать и плести. Ты слышишь, как в звёздном глухом поднебесье Поют Твои нити на трудном пути. Когда мы кромсаем судьбу в ослепленье, В гордыне сжигая святую тесьму, Ты даришь рукам и уму направленье, Сшивая лучами рассветную тьму. Пусть Велес-кудесник путями земными Ведёт нас по корням в урочища сна, Но Ты — та игла, что сочтёт нас живыми, Покуда канва Твоя светом полна. Сквозь Млечный разлив и созвездья Ковша Тяни свою нить сквозь пожар и золу, Чтоб каждый из нас — от царя до посошника — Был званым на этом великом пиру. Оживи ту основу, что в муках даётся, Силой роста, подобной льну под луной, Пусть пряжа Твоя никогда не порвётся, Хранима Твоей материнской рукой. Цвети же, Судьба, изумрудом и маком, Веди полотно сквозь сиянье и мглу, Чтобы любовь оставалась нам знаком В земном и небесном едином ладу.

Семаргл-Огнебоже, пламя священное, сила претворяющая!

Гори в очаге моего духа, но не опаляй, а согревай.

Претвори сырость сомнений в ясный жар уверенности, растопи лёд в сердцах, обращая его в живую воду.

Храни живину ту, что бродит в семенах и в мыслях, даруя им возможность стать чем большим.

Будь светом во тьме незнания и тем очищающим огнём, что отделяет суть от шелухи.

Явись, Семаргл, в тени меж мирами, где земля с небом целуется, а былое с грядущим венчается. Ты — не только зримое пламя, но и тот огонь родовой, что в жилах течёт от пращуров к правнукам, не угасая сквозь веки. Ты — межа меж явью и навью, меж словом, в пустоту брошенным, и словом, что плотью стало.

Огнебоже, возложи на рамена мои тяжесть замыслов невысказанных. Да обратится каждое мгновение, в суете прожитое, под дуновением твоим в зерно, что в лоне земном покоится, часа своего ожидаючи. Ты ведаешь, когда пламя угасить, дабы корней не испепелить, и когда разжечь его до силы той необоримой, что преграды крушит без гнева, но с неотвратимостью вешнего половодья.

Воистину, ты — страж порога, где всякое решение на крепость пытается. Ты зришь ложь, личиной истины прикрытую, и трусость, в ризы осторожности облачённую. Пали их без жалости во имя той правды, что человека человеком творит. Да отступит пред тобою всё мёртвое, всё, что способность меняться потеряло, ибо в огне твоём — обновление вечное.

Семаргле, пёс крылатый, над пашнями и градами парящий, над страницею рукописной и над полем ратным. Воспомяни мне, что мужество подлинное — не в бесстрашии, а в умении сквозь страх пройти, словно сквозь полымя, выходя чистой и крепкой. Да падёт искра твоя в сердце моё, чтобы всякое утро я начинала не с оглядкой на былое, а с готовностью стать той, кем мне на роду написано.

И когда тьма неведения сгустится окрест, когда гласы чужие заглушат глас мой собственный, ты возжги во мне тот свет неугасимый, что не льстит и не предаёт. Будь мне опорою незримою, чтобы я не только истину искала, но и умела распознавать её в облике самого скромного деяния — в том, как росток сквозь асфальт пробивается, в том, как совесть после долгого молчания просыпается. Слава тебе, Семаргле!

Купальница (Купава) — не просто супруга Огнебога, а сама плоть ночи, её дышащая глубина. Она не светит, но в ней вызревают звёзды; она не греет, но хранит росу, что утром станет слезой стебля. В её объятиях Семаргл находит не покой, а иное напряжение — тишину, в которой слышен рост корня и шёпот подземных вод. Когда дневное пламя устаёт от борьбы с ветрами, он сходит к ней, оставляя на небе багровый след заката — знак их встречи на меже между светом и тьмой. Купальница учит его, что огонь может быть не только мечом, но и лаской, не только судом, но и молчаливым согласием. Их союз — это вечное перетекание: она принимает его жар, чтобы, остудив, вернуть земле, напитанной силой. И в этом круговороте рождается их дочь — Кострома.

Кострома — дитя двух стихий: от отца ей досталась способность вспыхивать яростно и внезапно, от матери — умение затаиваться в водах, ждать, растворять обиды в текучей памяти. Она не просто богиня плодородия, как толкуют поздние предания. Она — та сила, что заставляет зёрна лопаться от сока, но и та, что из пепла возводит новые формы. Весной она — дева в венке из ржаных колосьев, смеющаяся над пробудившейся землёй; летом — жница, чей серп срезает стебли с неумолимой нежностью; осенью — плакальщица над соломенными чучелами, что уносят в себе память о былом. В её жилах течёт огненная кровь Семаргла, но она не сжигает — она дарит жизни срок, а смерти — лицо. Кострома — воплощение того, что ничто не исчезает бесследно, но становится частью круга, где увядание так же священно, как цветение.

Именно через Костроме Семаргл учится понимать, что его сила — не только в уничтожении. Она показывает ему, что огонь может быть не стражем границ, а садовником: умеренное пламя сжигает сухостой, чтобы освободить место для молодой поросли. Когда он, разгневанный чьим-то предательством, уже готов испепелить виновного, Кострома останавливает его — не мольбою, а мудростью, унаследованной от матери. «Не торопись, отец, — говорит она, — пусть сгорит лишь то, что мертво в человеке, но не сам человек. Ибо и в самом запёкшемся сердце теплится искра, что может разгореться вновь». И Семаргл укрощает пламя, превращая его в чистый свет, который не карает, а проясняет — как утренняя заря проясняет очертания мира, ещё скрытого во мгле.

Купальница, в свою очередь, черпает от супруга и дочери то, чего ей не хватает: решимость. Её стихия — вода, но вода стоячая, глубокая; она может затягивать, усыплять, заставлять забывать дорогу назад. Семаргл, врываясь в ночь, разбивает её зеркальную гладь, и та, встречая его, вскипает паром, смешиваясь с пламенем. Это рождение туманов — тех самых, что стоят поутру над реками, скрывая границу между мирами. В такие часы Кострома является людям: то в виде девушки в белом, бродящей по берегу, то как дымка над ржаным полем. Она — дочь того порога, что сторожит отец, но порог этот она переступает легко, неся в руках факел и кувшин с водой, напоминая: без влаги жар обращает всё в пепел, а без огня вода — лишь тлен.

И потому любовь Семаргла и Купальницы не идиллия, а вечный поединок, в котором один стремится удержать, другой — ускользнуть. Он — линия, черта, граница; она — пространство, глубина, колыбель. Но из этого напряжения рождается Кострома, в которой противоречия сходятся в едином ритме. Когда люди украшают берёзки лентами на Семик или пускают венки по воде в ночь на Ивана Купалу, они невольно обращаются ко всей троице: к Семарглу, что сторожит огонь желаний, к Купальнице, что принимает их в свои воды, и к Костроме, что соединяет порыв и успокоение в едином танце жизни. Так, через любовь, рождаются не только боги, но и сами законы, по которым земля приносит плод, а человек обретает цельность.

Семаргл, Огнебоже, крылатый хранитель, На стыке миров ты воздвиг свой чертог. Ты — духа живого святая обитель, Межи заповедной суровый пророк. В очах твоих искры предвечного знанья, В дыхании — ярость и жертвенный пыл, Ты в горне своём переплавил сомненья, Чтоб разум во тьме не блуждал и не стыл.