Солнце на качелях

— Завтра. Придут на чай.

26. проклиная стандарты красоты

Мне было двенадцать, и казалось, что все только и делают, что смотрят на мой нос. А еще на толстоватые, прилегающие друг к другу ляжки, широкие бедра и пусть и небольшой, но заметный животик. Со стороны я смотрелась органично, но это было не важно — по вечерам, когда я снимала одежду, я не нравилась сама себе. Год назад всего этого не было, а поскольку никто не готовил меня к гормональному взрыву, перемены в организме изрядно меня подкосили. Душой мне все еще было одиннадцать, я любила прыгать на батуте и играть в шпионов с друзьями, но у тела на меня были другие планы: выглядеть на шестнадцать и потому притягивать к себе взгляды всех похабных мужиков мира. Что-то им во мне нравилось, и от этого «чего-то» хотелось далеко-далеко убежать и хорошенечко спрятаться. Возможно, поэтому взрослеть мне поначалу не очень-то нравилось.

***

Неладное я заподозрила незадолго до ежегодной летней поездки на море, в примерочной магазина Yamamay. Учебный год успешно закончился, и мама, радуясь освобождению от ранних подъемов, повела нас на праздничный шоппинг. Мы провели в «Меге» около трех часов, и теперь хотелось просто сесть и не двигаться. Видимо, это вплоть до последнего слова читалось у меня на лице, так что мама предложила сворачиваться. Довольная я закивала, и мы стали усердно искать выход из лабиринтов ТЦ. И вот, когда верный путь был найден, а до парковки оставалось совсем чуть-чуть, мама ни с того ни с сего остановилась. Глазами полными звезд она смотрела на витрину магазина Yamamay, заполненную неисчислимым разнообразием бикини и пляжных аксессуаров.

— Давай зайдем! — воскликнула она, что означало: «Сейчас ты будешь мерить купальники один за другим, пока мы не выберем тебе хотя бы один взамен тому голубому, который ты носишь уже два года».

Наверное, будет настоящим откровением сказать, что тогда впервые за жизнь я предпочла магазин играм на планшете и с любопытством зашла в помещение в гавайском стиле.

Искать долго не пришлось: почти сразу же я влюбилась в бикини тыквенного цвета — настолько насыщенного, что в случае чего его вместо половины полосок мог бы носить и тигр.

— Берем это, — воодушевленно утвердила я, махая купальником, будто флагом.

Матушка была рада, но, кажется, сбита с толку:

— Ты не будешь примерять?

— Зачем?

— Ну… ты же меняешься и тело твое меняется. Примерь, чтобы если что деньги не палить.

И я пошла.

***

Представьте, вы входите в примерочную, в вас сверху бьет луч холодного искусственного света, и вы говорите себе: «Боже, какой же я красивый!» Случалось ли когда-нибудь такое? Вот и со мной ни разу. А все сплошь наоборот: ты предвкушаешь обновление гардероба, уже прямо-таки сверкаешь изнутри, но только успеваешь задвинуть шторку, как замечаешь в отражении нелепо слаженного огра со всеми изъянами напоказ. Так двенадцатилетняя я глядела на себя в зеркало и впервые говорила: «Я не могу любить тебя такой. Ты не человек, а какая-то катастрофа».

Пока слезы капали одна за другой, превращаясь скорее в водопад, чем в плач, я смирилась с мыслью — больше никогда я не буду ходить в магазины одежды. Я отчетливо понимала: примерочные портят настроение и заставляют ненавидеть свое тело, так что если и посещать их, то лишь чтобы сэкономить, пулей вылетая из этой пыточной, и чтобы замотивироваться на уход за собой. Под неудачными софитами в кабинке ты сразу обнаружишь каждый прыщик, седую прядь или ранее незамеченный волосок на теле.

— У тебя там все в порядке?

— Н… нет, — протянула я сквозь слезы, понимая, что нахожусь тут уже с пятнадцать минут.

— Я зайду?

Мама заглянула в щелку (зачем эти шторки вообще нужны, если они никогда не закрывают кабинку полностью да еще и так легко обнажают тебя?). Я сидела на полу между кушеткой и лотком для обуви, ноги прижаты к груди, тыквенное бикини валяется рядом, а зеркало ухмыляется сбоку, профессионально делая вид, что оно тут ни при чем.

— Что случилось?

— Я жирнее, чем рыба-капля.

Казалось, мама отлично понимала, что происходит. Откуда?

— Но ты же худышка! Ты при таком росте так мало весишь!

Вроде, я это и сама знала, но зеркало говорило обратное.

— Да ты посмотри на мои ляжки, — я встала, показывая, что между ними нет «идеального пространства». — Живот еще этот… Да даже нос и то отвратительный!

Мама поддерживающе кивнула и села рядом. Она постаралась убедить меня, что все это называется переходным возрастом, что почти все через это проходили и все это временно. Даже детская пухлость. Даже этот ненавистный нос. Про нос верить я отказывалась.

— Может, вам чем-нибудь помочь? — немного растерянно поинтересовалась молодая девушка-консультант, больше напоминающая модель, чем стажерку. Мама улыбнулась:

— Только если у Вас есть история про некрасивый нос, который стал красивым.

Девушка огляделась по сторонам, села на корточки шепнула:

— Есть… только никому.

Так мы просидели втроем около получаса, разговаривая о чудесах пубертата и разглядывая «до/после» из жизни девушки-стажерки, грудь, губы и нос которой до неузнаваемости природно изменились всего за два года взросления.

— А если у меня так не сработает?

— Ты сможешь после восемнадцати сделать пластическую операцию. Конечно, если все еще будешь этого хотеть.

Возможность успокоила.

***

Действительно, к шестнадцати годам нос сильно изменился из широкого картофельного, в стандартный, симпатичный носик, а тело сбросило детскую пухлость, хотя этого мне пока не было достаточно.

В те годы в стране укоренился культ худощавости, и за такую фигуру приходилось ой как бороться. Девушки были готовы почти на все. Особой популярностью пользовались всевозможные пугающие диеты, на которые, к счастью, у моего подросткового мозга хватило ума не садиться. Вот лишь небольшая часть, на которых страдали девочки в моем окружении:

— питьевая: никакой пищи, которую нужно жевать, а значит, вода, соки и кофе

— спящая красавица: спать каждый раз, когда хочется есть

— розовая: пить марганцовку после еды, чтобы прочистить желудок, когда он думает, что ты уже усвоил калории

— мармелад: есть только мармелад и желе, ведь это пища, которая долго пережевывается, а значит, быстрее насыщает

— жгучая: разрешается лишь острая пища,

а для тех, кто хочет угробить себя ещё сильнее —

— жвачно-сигаретная: не есть ничего, а только жевать жвачки и курить

Жуткое время. Каждая вторая девчонка питала отвращение к своей фигуре, каждая пятая доводила себя до РПП1, а каждая двадцатая страдала от анорексии, которую не замечала, продолжая резаться в попытке наказать тело за якобы избыточный вес.

Конечно, будет откровенной ложью сказать, что это все прошло мимо меня. Я тоже считала калории, обматывалась пищевой пленкой во время домашних тренировок и несколько раз после приема пищи расстроенная шла в туалет, чтобы сесть на колени и вывернуть желудок наизнанку. Главное отличие заключалось в том, что я быстро осознавала, насколько все это неправильно, искала статьи в интернете и пыталась на этот раз иначе подойти к похудению. Более гуманно что ли. И у меня получилось.

Здесь не будет советов по борьбе с лишним весом и уж тем более кричащих заголовков вроде «Ученые открыли чудодейственное средство, способное…» — скажу лишь одно, а вы сами домыслите: мне не помогало жесточайшее кардио, всевозможный адский спорт и тотальный контроль питания. Я похудела на десять кило, как только разрешила себе не думать о фигуре и есть интуитивно, что мне хочется и когда мне хочется. Только тогда одна потерянная девочка наконец выдохнула и полюбила себя.

Что со мной сейчас? Я все еще питаюсь всем, что потребует организм, будь то день детокса на полезной пище или час поедания тортиков и молока с сиропом, и я все еще не набрала ни килограмма. Спорт до сих пор является одним из моих ежедневных ключевых фокусов, но только потому, что для меня это гармонизация всех сфер жизни, что-то сродни медитации. Но, знаете, я все равно периодически скитаюсь между крайностями: нравиться себе или желать до скрипа отмыть себя с мылом, дабы сбросить каждую лишнюю чешуйку. Но я вижу, как я меняюсь, и точно в лучшую сторону, лишь потому, что сама хочу этого, а не корчусь в попытках подогнать себя под дурацкие каноны красоты, которые проклинаю изо дня в день, что советую и вам.

Дорогие, берегите вашу индивидуальность! Ваш честный, пусть иногда и грустный взгляд, ваши неповторимые черты лица, уникальный нос и сказочные волосы. Ваши родинки, веснушки и морщинки. Ведь это все ваше, это и есть вы! Такие особенные, такие неповторимые… И плевать, что говорят люди — уверяю, все это от зависти, злости или большой обиды. Так себе причина менять в себе что-то, не правда ли? Улыбнитесь, расправьте плечи, поднимите подбородок и вслух признайтесь себе в любви. Прямо сейчас.

Будьте собой, остальные роли уже заняты.

25. о том, как глупо все это бывает

У бабушки случился инсульт. Так сказал папа, когда я после школы вернулась домой. Вечером мы быстро собрали вещи, сели в машину и на всех парах помчали в Апрелевку.

Оказалось, триггером инсульта стала ссора с дедом. Не такая, знаете, которую называют «скандалом». Нет. Обычная, дурацкая человеческая ссора. После того, как мы по приезде втроем накинулись на деда в попытках выведать хоть что-то, узналось следующее: бабушка очень долго хотела завести собаку, но знала, что дед будет против, так что во время прогулок по деревне бабушка постоянно указывала на собачек и пыталась убедить дедушку, что они милые, тихие и нежные. Вот только все аргументы, начиная с «собаки способны вылечить депрессию» и до «будет приносить тебе тапочки» наоборот убеждали деда в бессмысленности собак в целом. Сколько бы она не пыталась — безуспешно. Понятное дело, стоило деду опрометчиво кинуть фразу «Да делай, что хочешь, только футбол не мешай смотреть», бабушка, не теряя времени, зашла на Авито и за пару минут щенка, в которого сразу влюбилась. Уже на следующий день она съездила в питомник и к возвращению супруга уже довольно завязывала на шее песика бантик.

— Какой нахер шпиц? Люба, ты с ума сошла?! — взвыл дед.

Бабушка ликовала. Она прекрасно знала, что за гневом обязательно наступит принятие. Но пока до этого оставалось точно больше пяти стадий.

— Породистый! Он даже на тебя немножко похож!

Дед ошарашенно вытаращил глаза:

— Вот эта пучеглазая хрень?! Ты смеешься надо мной? Ты где его нашла?

— В интернете! Купила, — улыбалась бабушка, успокаивая резвого щеночка, который заинтересованно выглядывал из потрепанной картонной коробки.

— Так ты еще и заплатила за Это?! Потратила деньги на того, кто будет крушить наш дом, вымогать еду, линять да еще и вообще жить здесь без какой-либо для нас пользы? Ты еще бы таракана купила! Совсем спятила!

Бабушка начала расстраиваться:

— Я отдала за него всего пятнадцать тысяч! А получим мы гораздо больше! Сколько тепла от него будет!

— Пятнадцать косарей?! — завопил дедушка.

— Они от ста стоят… Заводчик их по скидке отдавал! Да и вообще, я заплатила из своей пенсии, так что не трогай меня и мою собаку.

— Пока ты живешь в моем доме, никаких собак тут не будет.

Дед, не видя обиженных, предательски блестящих глаз бабушки, выхватил из ее рук коробку, взял ключи от машины и уехал. А когда через десять минут он вернулся, поняв, что погорячился и собаку надо обсудить уже утром, бабушка лежала на полу в какой-то неестественной позе.

— Дурак, что скажешь. Сразу же пожалел обо всем сказанном, донес ее до машины и за пять минут долетел до районной больницы, до которой обычно еду полчаса. Благо врач хороший попался, быстро прооперировал и сказал, что Любка полностью восстановится. Повезло ей. И мне. Не простил бы себе никогда.

Каждый день мы звонили в приемную, но новости были неутешительны: бабушка все еще не помнила, как разговаривать, ходить, писать или хотя бы двигать руками. Она уже пару суток просто лежала и ничего перед собой не видела — не представляю, насколько ей было страшно и одиноко… Ты будто заперт в своей голове, мысли путаются, образы смешиваются и теперь словно не ты контролируешь мозг, а он тебя. Только через неделю бабушка начала издавать хоть какие-то звуки, но все было так отрывочно, что врач, кажется, сам переставал верить в те самые обнадеживающие слова. Но бабушка справлялась. Вскоре она начала говорить и даже делилась с медсестрами, что очень хочет увидеться с близкими, вот только забыла, как они выглядят. Так что когда нас пустили в палату, бабушка нас не узнала, хотя дед был уверен, что это она специально актерствует, чтобы ему было стыдно. Бабушка в ускоренном темпе снова училась жить, а на это у людей обычно уходят десятилетия.

Через несколько недель бабушка восстановила моторику, двигательные функции, зрение и даже почти всю память, так что ее отпустили домой на дальнейшее восстановление в семейном кругу. Она начала говорить цельными предложениями, пусть слова все-таки частенько наслаивались друг на друга, путались или не сходились по смыслу. По факту бабушка только материлась хорошо, все остальное было невпопад — видно, сильно все же на деда она разозлилась, когда тот ушел.

Собаку, кстати, оставили, и дед вынужденно стал считать ее полноправным членом семьи. Разве что когда милый белоснежный шпиц перестал умещаться на коленях деда, мы что-то начали подозревать. Не мог же он настолько растолстеть? Ну, шпиц в смысле. Оказалось, хитрые продавцы за пятнадцать тысяч подсунули нам болезненного щенка самоеда в надежде, что мы привяжемся к собаке и не пойдем в питомник разбираться. Так и произошло.

Но все равно будьте аккуратны с покупками на Авито. И со словами тоже.

24. мечты не сбываются

Той зимой, 31 декабря, мы вновь собрались с родственниками за праздничным словом. Вообще, чтобы отметить наступающий Новый Год, но, казалось, чтобы обсудить соседей, санатории и индексацию пенсии. Бабушки ворчали на дедов за то, что те пьют, будто не в себя, мамы сетовали на бабушек, что те все не могут успокоиться и наконец сесть за стол, ну и, конечно, все семейство отчитывало меня за телефон в руках.

Пока вокруг царил хаос, я зашла в приложение, где отображаются ближайшие по геопозиции вечеринки. Самозабвенно я листала описание каждой тусовки неподалеку и мечтала оказаться там вместе с Ричардом и Майей. Пить дешевое вино, шутить про одноклассников, слушать любимую музыку… Стоять на прохладном балконе, ежиться и ждать, пока кто-нибудь заметит мурашки на моем теле и завернет в плед. Тогда начнутся тихие разговоры до утра и, может…

Неожиданно ко мне подсел старший брат, бодро раскачивающий бутылкой холодного пива. Ему было двадцать семь, он работал старшим менеджером и привык неосознанно унижать всех, кто меньше него.

— Че это?

— Карта вечеринок.

— Да тебя все равно никуда не отпустят, ты че, — усмехнулся он и сделал глоток из зеленой бутылки.

Голая правда. Да я ведь и сама все знала с самого начала… но меня взяла жуткая обида, и я ушла в спальню.

Каждые полчаса после курантов к нам забегали друзья семьи, чтобы поздравить с наступающим и наговорить тексты с часто пересылаемых открыток в WhatsApp. Я выходила поздороваться и на правах единственного ребенка в семье получала мягкие игрушки, косметику и конверты с деньгами, а потом вновь возвращалась в спальню.

Больше ничего с того вечера я не помню, кроме того, как брат экспрессивно и снисходительно утешал маму: «Да не переживай, она подросток! Ей положено сидеть дома и ничего не хотеть».

Новый Год начался с плюшевого медведя, пяти тысяч наличными и тотального безнадежья.

23. признание в любви

Годы шли, и я стала замечать все больше хорошего в людях. Ежедневно за обедом я смотрела слезовыжимательные видеоподборки с названиями вроде «Мальчик спас котенка» или «Отец подарил сыну свое сердце». Мир перестал казаться большим и страшным, я стала доверять людям вокруг, втридорога покупала помидоры на рынке и отдавала бездомным у метро деньги, оставшиеся после школьного буфета.

Мое единение с миром достигло пика, и я хотела повесить надпись на балконе: «Я люблю вас, люди!», но мама сказала, что я дура, и выкинула плакат в мусорку.

Ночью, когда все уснули, я прокралась на кухню, чтобы забрать то, что было мне так дорого. Но, достав ватман из помойки и рассмотрев россыпь аккуратно выведенных красных акриловых букв, я подумала: «А может, и правда дура?»

С минуту постояв на ледяном кафеле одинокой кухни, я окончательно смяла плакат, засунула его обратно и ушла в постель.

Возможно, все началось именно тогда?

22. раны, которые наносят нам родители

Нет, это не про то, когда мама оставляет тебя в очереди на кассу, а сама бросает «Я быстро, подожди тут минутку» и уходит за молоком. И вот твоя очередь все ближе и ближе, вот ты уже следующий…

Это про то, что родитель каждый вечер после работы открывает дома бутылку водки и пьет, пока не наберется и не вырубится прямо в кресле. Это про то, когда ты морально убит, а твои чувства сбрасывают со счетов, отстраненно говоря: «Это я каждый день делаю столько, сколько ты за жизнь не сделал. А у тебя какая депрессия? Тебе просто надо погулять или найти кого-нибудь». Это про нарушение личных границ, физическое насилие, обесценивание успехов, унижение, неконтролируемую агрессию, «неблагодарная» и «пока ты живешь со мной, у тебя нет ничего своего». А еще про игнорирование твоих желаний и попытку слепить из тебя то, что родитель не смог слепить из себя в молодости.

В детстве я и мои друзья особо ни в чем не нуждалась, наши основные потребности были закрыты и, более того, мы могли получить, в целом, любую игрушку, о которой попросили бы. Но у наших родителей все равно были свои демоны, — просто демоны жили в отдельной комнате, поэтому виделись мы не так часто. Впрочем, иногда все же случалось.

Мне тогда было около десяти, и я пока видела потенциального друга в каждом ребенке в возрасте от пяти до пятнадцати. Я впервые поехала с родителями на Лазурный берег и, поскольку была скромна и неразговорчива, ни с кем не знакомилась. Просто молилась, чтобы у друзей семьи были дети. Тогда-то мы и начали проводить вечера с семьей Винниковых.

Ася была петербургской отличницей, некогда переехавшей во Францию, чтобы написать диссертацию под покровительством лучшего профессора Ecole Centrale de Paris. После диссертации пошли исследовательские и патенты. Потом Ася стала квалифицированным адвокатом в самой престижной конторе страны и могла вести по двадцать дел параллельно, не теряя поразительной продуктивности.

Время шло. Подруги одна за другой стали активно выходить замуж и рожать детей, все чаще отказывая в совместных походах в ресторан или на выставку. И пусть по вечерам Асе все чаще становилось одиноко, она и не думала о семье. Променять успешную карьеру на грязные пеленки и бессонницу? Ну уж нет. Так и было, пока в тридцать два на званом ужине в Le Cinq Ася не познакомилась с Луи и не потеряла голову.

Луи был младше на семь лет и жил в Ницце на деньги родителей: мама была известной в восьмидесятых французской певицей, а папа русским олигархом. Родители дали Луи замечательное образование и открыли все границы, но он ничего не хотел — разве что писать картины и посещать богемные вечеринки. И, поскольку Ася была совсем неопытна в отношениях, а искусство казалось ей чем-то далеким и потому возвышенно-прекрасным, в ту же ночь они переспали и Ася забеременела. Месяц она провела в комнате, уверяя себя, что это лишь сон.. Только верилось с трудом, и она решила пойти ва-банк. Она сделала тест, получила две полоски и сразу же позвонила Луи. С минуту он молчал, потом повесил трубку и, когда, спустя пару часов, вся Асина постель уже была пропитана слезами, а на тумбочке лежала лошадиная доза снотворного, он постучался в дверь. В руках, еще пахнущих белилами и скипидаром, он держал букет белых роз. И пусть Ася не любила белые розы за их символизм, она была счастлива. Наверное.

***

Так вот. Мне было около десяти лет, и все, что я знала о семье Винниковых, это что они живут в Ницце, что мама много работает и что у них есть дочь чуть младше меня, с которой обычно сидит папа. Втроем они казались неверно собранным пазлом, но порой, когда начинали между собой перешучиваться, картинка казалось совершенно складной. Девочку звали Таей, и она была немного странной, но не по годам бойкой. У нас сразу не заладилось и родители, заметив это, видимо, решили помочь.

— Тая, ты, вроде, с подружками сегодня хотела увидеться. Возьмешь с собой Стасю? — подмигнув, сказала ей мама.

Мне было безумно неловко, и я хотела отказаться. Но Тая кивнула и недовольно отвернулась.

Через пару часов мы вышли из квартиры, оставив родителей за красным вином и разговорами.

— Тая, я правда не хочу идти. Давай я вернусь и скажу, что у меня заболел живот?

— Нет! Мне влетит. Не надо. Пойдем, — бросила она и в тишине мы направились к кому-то домой.

Дверь открыла девочка лет шестнадцати. Такая высокая, красивая, с веснушками… мало того, что фигура у нее была уже, как у взрослой, так за ее спиной мелькали еще три таких же силуэта. Сердце забилось колоколом, руки задрожали и в голове бешеным торнадо пронеслось: «Все пройдет ужасно. Меня не ждали».

Почему так часто мы тянемся к чему-то, но боимся? Почему тащим себя вниз, подальше от мечты? Почему боимся быть собой и прямо с порога провозглашать: «Смотрите, это я! Да, я невероятная, веселая, умная и чертовски симпатичная! Я хочу провести с вами этот час/день/жизнь и это будет прекрасно»? Девочки окинули меня оценивающим взглядом, и, когда я уже была готова с позором бежать, впустили в квартиру, где, я чувствовала, мне не было места.

***

В тот вечер мне задали только три вопроса:

— ты здесь на сколько?

— говоришь по-французски?

и

— смотрела «Сумерки»?

Ответ на последний вопрос интересовал девочек больше всего и, когда они поняли, что я ни слухом ни духом, они охнули и потянулись к DVD-проигрывателю. Оказывается, у девчонок были все диски «Сумерек», и это была основная тема каждой встречи, так что мы начали смотреть. Больше трех часов мы не отрывались от экрана, и я была бесконечно счастлива — я открыла для себя новую сторону кинематографа (надеюсь, это слово подходит), не должна была придумывать темы для диалога и, более того, даже чувствовала себя своей. Кто бы подумал, что когда-то меня спасут вампиры и ужасно отыгрывающая Кристен Стюарт?

Я была в восторге. Не знаю, от чего именно, но почему-то была. И вот, после дискуссии, кто симпатичнее, Эдвард или Джейкоб, я думала, мы пойдем по домам. Но самая красивая девчонка достала пиво и сделала глоток так, будто пила эту жуть каждый день. Оказалось, родители девчонок постоянно заняты и дают им полную свободу, так что они по очереди делали друг другу «взрослый» макияж, надевали вызывающую одежду, флиртовали с кассиром и за полцены покупали алкоголь, который традиционно пили после просмотра «Сумерек». Я будто попала в параллельную Вселенную. Как можно творить такое в шестнадцать? И каково это, жить без постоянного контроля?

***

Каждый следующий день напоминал предыдущий. Утром мы с родителями шли на пляж, играли в мяч и обедали на веранде. С часу до четырех мы прятались в прохладе апартаментов, спали или смотрели кино, а вечером встречались с Винниковыми. Если родители уезжали на шоппинг, я оставалась с Луи — он угощал меня печеньем, а потом мы ехали забирать Таю из школы. Дома у Винниковых было странно: Ася зарабатывала баснословно много, но квартира была обычной. Все в светлых тонах, много детских игрушек на полках и ни одной картины. Зато в глаза сразу бросался большой телевизор на специальной тумбочке в гостиной. И диван напротив, на котором постоянно сидел Луи, смотря футбол и ругаясь на французском, если его команда проигрывала.

— Луи, не злитесь! Они же еще выиграют когда-нибудь.