По дорогам, еще не пройденным

В первый раз мы оказались в Гусенках благодаря совету кого-то из знакомых отца. Место это сразу влюбило в себя наших родителей, а учитывая то, что прямо за деревней протекала река Дубна, из которой можно было не вылезать целый день, и нас с братом тоже. Смущало только одно обстоятельство — деревня находилась километрах в семидесяти от поселка и туда, как, вздыхая, говорили отец с матерью, «одним днем не наездишься». Получить клочок земли, чтобы обосноваться там капитально, несмотря на то, что деревня стояла почти пустая, в то время было делом непростым, если вообще возможным. К тому же сооружать что-либо, даже на имеющейся земле, было тогда делом накладным, материалы для стройки купить было тяжело, и даже счастливчики, имеющие участок под постройку, возводили свои дачи из того, что удалось «достать» и «урвать».

Выручил геологоразведочный, а может быть в чем-то и военный опыт отца. Он раздобыл брезент (такой плотный материал, пропитанный от промокания чем-то резко пахнущим, от этого запаха не спасало никакое проветривание), из которого они с мамой выкроили и сшили палатку. Вопрос где ее ставить решился легко. Приятель, который изначально посоветовал отцу съездить в Гусенки, познакомил его с престарелой четой местных жителей. Звали их дядя Миша и тетя Оля. Они и предложили нам разбить палатку возле их дома, рядом с колодцем, которым можно было пользоваться «на здоровье». Хозяйство у дяди Миши с тетей Олей было исправное, они держали кур, гусей, с десяток овец и корову. Дядя Миша вернулся с войны слепым, но, несмотря на это, постоянно, что-нибудь мастерил, подвязывал и подбивал. Тетя Оля — жилистая, подвижная старушка, на ее плечах лежали все обычные деревенские женские хлопоты, плюс то, что в силу понятных причин, не мог сделать дядя Миша. Любимой присказкой тети Оли была: «А простота-то, она хуже воровства», — которую она произносила с заметным северным оканьем. Но, похоже, слова эти служили больше для прикрытия собственного простодушия. Оба, и дядя Миша, и тетя Оля были людьми добрыми, приветливыми и, казалось, нисколько не озлобленными жизнью.

Три картинки из раннегусеночной стадии. Первая проявляется в памяти, будто нарисованной той же детской рукой, но теперь акварелью из пластмассовой коробочки с прозрачной, заляпанной разноцветными красками крышкой. Она четко зафиксирована в памяти из-за частого повторения. Картинка статичная, несмотря на движение. Мы едем в Гусенки. Едем на нашем мотоцикле «Иж-Планета», который старательно рычит, перемещая в пространстве всю семью вместе с нехитрым скарбом. Едем молча, потому что за шумом двигателя и ветра в ушах, все равно ничего не слышно. За рулем отец в своем танкошлеме. Он склонился к рулю, в его фигуре чувствуется напряжение под грузом ответственности за нас всех. Позади него мама. Она держится за ручку, вделанную в сиденье перед ней. Мама смотрит вперед из-за отцова плеча, на ее голове полукруглый пластмассовый шлем цвета морской волны с застегнутым на подбородке ремешком. Из-под шлема выбились концы повязанного под него светлого платка, они рвутся назад в потоке ветра. В коляске мы с братом. В силу малого возраста, мы легко помещаемся в нее вместе. Мамиными усилиями мы старательно укрыты дерматиновым тентом, подоткнутым по бокам. Перед нами мутный, надтреснутый щиток из оргстекла, сквозь который неясно видна дорога. Путь довольно долгий и утомительный, на дорогу уходит порядка двух-трех часов. Мы с братом успеваем, как говорил отец «закемарить», проснуться, увидев, что еще не приехали, уснуть снова. В общем, вся наша с братом дорога проходит в полудреме, что неудивительно, учитывая, что для того чтобы выехать пораньше, нас подняли ни свет, ни заря. Так мы клюем носами до выезда на грунтовый проселок. Дальше спать невозможно, потому что коляска то подпрыгивает на кочках, то проваливается в выбоинах, от чего наши головы болтаются из стороны в сторону на шеях-шарнирах.

От Вислы до Берлина

В начале февраля здорово потеплело и снег начал таять. В один из дней, после взятия Рогачева к посту приблизилась толпа человек в двести. Не поймешь, к каким войскам они относятся. Кто в офицерской шинели, кто в бушлате или телогрейке. А один в шинели кавалерийской с саблей на боку. Кто с оружием, а кто нет. За ними — штук пять повозок, не саней, с оружием и боеприпасами. На сваленных у поста бревнах сели отдохнуть. «Кто вы? — спросил я. «Мы — штрафной офицерский батальон» — был ответ. Через несколько дней запылали деревни на немецком плацдарме.

На следующий день разведка обнаружила, что немцы ушли за Днепр, в Жлобин, без единого выстрела, молча. Вечером на санях приехал Кузнецов. «Собирайся, поехали» — были его слова. Оставив возчика вместо меня, тронулись в направлении станции Ветка. К ночи подморозило, было темно. По накатанной дороге лошадь потихоньку бежала. Всю дорогу он молчал, а я и вовсе говорить с ним не хотел. По приезде на станцию он куда-то ушел, а я, дав лошади сена, присоединился к солдатам у костра в кирпичной коробке сгоревшего дома. Часа через два тронулись в обратный путь, и опять молча. С какой целью он заменил возчика, не знаю. Возможно, хотел вызвать какую-нибудь провокацию с моей стороны.

Через два-три дня вместо меня прислали регулировщика, а мне приказали явиться в роту. Попрощавшись с двумя своими напарниками, тронулся в путь. До Скепни Первой километров восемь, из них пять — лесом. Сколько раз я ходил по этой дороге, то за продуктами, то еще за чем. Посылали всегда меня, как молодого и шустрого. На дороге — пушка-гаубица, 203-мм, брошенная нашими при отступлении в 1941 году. На опушке леса — разбитая немецкая легковая машина. У партизана расстреляли жену и детей. Он подкараулил начальника полиции и бургомистра города Жлобин и подорвал их противотанковой гранатой. На противоположной опушке, на стороне Скепни, не менее пятидесяти немецких могил с березовыми крестами. А это, сказали жители, два бойца с ручным и станковым пулеметами расстреляли колонну немцев. Бросив станковый, они прошли мимо деревни. Один нес на плече «Дегтярь», второй ковылял рядом, опираясь на плечо друга. И было это при отступлении в 1941 году.

Наша рота занимала несколько домов. По прибытии мне показали, в каком из них располагаться. В большой комнате — нары, по соломе накрытые брезентом. У одной стены пирамида с винтовками. Дежурит дневальный. Сняв с автомата магазин, повесил его на пирамиду. Вещмешок под голову. И только тогда вспомнил, что в мешке противотанковая граната. Хотел в лесу ее бросить, да дорогой задумался и забыл. За время нахождения в батальоне я попробовал все гранаты — и наши, и немецкие. А вот противотанковых не доводилось. Узнают, что она у меня, будет скандал. Решил пойти подальше на огород и рвануть. Осколков граната не давала, только сильную взрывную волну.

Ушел подальше от дома в поле, на пахоту, и бросил насколько мог, а граната не взорвалась. Что такое? Подошел, а она лежит ребром в талой земле. Что делать, пошел за автоматом. Зашел в дом, а там Кузнецов: «Не давать ему автомат!». Пошел к гранате, что делать? Снял с ручки пальчиками рычаг со спицей. Потихоньку поднял и, не размахиваясь, отбросил метра на четыре. Взрыв, и я лежу вверх тормашками. Увидел только, как мимо лица вверх пролетела рукоятка. Вскочил, а с шеи течет по груди струйка крови. Достал пакет, прижал и пошел в дом, где находилась санчасть. Жестянка от гранаты попала, как говорится, в яблочко и торчит. Фельдшер пинцетом выдернула ее, а забинтовать и остановить кровь никак не может. Истратила несколько бинтов, место такое, что повязку не наложишь. Врывается командир роты Гаджула. «Самострел! Расстреляю! Раздевайся, выходи2» — кричит. Я ему с хрипотой отвечаю, что мое обмундирование ни на кого все-равно не налезет, раздеваться не буду. Видя, что со мной ничего серьезного не случилось, он спросил, сильно ли я ранен. «Ерунда, царапина» — ответил я. Фельдшер показала жестянку. «Трое суток гауптвахты, нет, пять!». На другой день, найдя у одной хозяйки сарайчик из подтоварника, в котором, видно, до войны была какая-то живность, отвели меня туда под конвоем. Хозяйка принесла какой-то тюфяк, а вечером — чугунок с горящими углями, чтобы мне было тепло. Пробыл на «губе» две ночи и день. А потом ротный сжалился и амнистировал. Ранка зажила быстро, как на собаке.

Побег

Произошло это в зимние каникулы. Нельзя сказать, что решение было спонтанным. Вынашивали мы эту идею (Сашка особенно ей увлекся) где-то месяца два-три. Она замаячила в воздухе в конце лета, после прочтения «Маленьких дикарей» и «Ролфа в лесах»3 и стала оформляться в конкретику, как водится, с мысли: «А вот если бы мы…». Дальше перед глазами возникала картина жизни в лесу. Жизни, понятно, тяжелой (надо добывать пищу, поддерживать огонь, готовить еду), но такой классной! Построить уютное убежище в нетронутой чаще в тени вековых деревьев. Ходить звериными тропами в мягких мокасинах, сшитых своими руками, ходить так, чтобы под ногами не хрустнула ни одна веточка. Охотиться, ставить капканы и силки, ловить в реке рыбу, в общем, раствориться в природе, как индейцы и трапперы из книг, эта мысль манила и завораживала нас. В том, что будет трудно, но особых сложностей возникнуть не должно, мы почти не сомневались, ведь Сетон-Томпсон своими рассказами нас практически всему научил. В конце концов решение было принято — надо действовать.

Мы тщательно все обдумали и составили список необходимого на первое время. Потом, когда уже будет построено жилище и наладится охота, станет, конечно, проще, но сначала требовалась уйма всего и это еще надо было как-то дотащить до места. В список изначально входили: топоры, лопаты, одеяла, веревки, гвозди (на всякий случай), телогрейки, соль, сахар, спички, тушенка, картошка, хлеб, крупы, макароны, мука, сгущенка (как же без нее?), поджиги, проволока для пуль, банка бездымного пороха (была выменяна у знакомого мальчишки, умыкнувшего ее у отца-охотника) и многое другое, всего не упомнишь. По мере обдумывания, список дополнялся. Прикинув, мы сообразили, что в два вещь-мешка, позаимствованных нами у отца (о чем он не знал), все это не влезет. Тогда у брата родилась идея (она показалась мне смутно знакомой), что надо сделать санки и все погрузить на них, а отправляться в лес лучше зимой, потому что по снегу санки тащить легче. На том и порешили. В сарае, тайком от родителей, сколотили из досок сани метра под два в длину. Сначала собирались отправиться вместе, но незадолго до назначенного дня Сашка сказал, что вместе не стоит, потому что надо и о родителях подумать. Каково будет им, если мы исчезнем вместе? Тем более, что потом я смогу навещать его в лесу. Примерное расположение места обитания, понятно, что недалеко от Гусенок, мы с ним наметили заранее. Было немного обидно, ну да ладно, он старше, ему видней.

В назначенный день, с утра, я помог брату дотащить, снаряженные загодя и получившиеся довольно-таки тяжелыми, сани до платформы. Полозьями у них служили простые деревянные нестроганые бруски и скользили они не очень. По снегу еще более-менее, но в тех местах, где дорога была посыпана песком, приходилось прилагать заметные усилия даже вдвоем. Еще хуже дело обстояло с железнодорожной платформой, поверхность которой была очищена до асфальта, но там было недалеко, ничего, справились. С расписанием мы ознакомились заранее и доставку Сашки с санями на платформу подгадали под прибытие электрички, идущей до станции «Большая Волга».

Все было продуманно основательно. Ему предстояло сойти на платформе Запрудня, добраться до автобуса, на нем доехать до ближайшей от Гусенок остановки и дальше порядка пяти-десяти километров тащить сани до деревни. Не рядом, конечно, но ведь это только один раз. Сразу в лес идти не стоило — уже будет поздно, стемнеет. Переночевать следовало в нашем домике. (К тому времени у нас в Гусенках уже был свой «домик», и ключ от замка всегда лежал под порожком.) Правда, надо было действовать незаметно, чтобы не нарваться на лишние вопросы зимовавших в деревне стариков. Ну, а если заметят, придется врать, что родители в курсе его пребывания здесь, приехал, мол, на каникулы.

Электричка подошла, двери открылись, мы с трудом втащили сани в тамбур, я едва успел выскочить до того, как двери шипя сомкнулись, поезд тронулся и вскоре скрылся в утреннем зимнем сумраке.

Сашка уехал, мне предстояло держать оборону. Мы знали, что родители станут задавать вопросы и договорились, что мне надо продержаться как можно дольше, не говоря, куда делся брат. Потом можно сказать, но ни в коем случае не выдавая место его конечной дислокации. Первой с работы вернулась мама, на ее вопрос, где брат, я ответил, что он ушел гулять со своим другом Андрюшкой, соседом с первого этажа, его ровесником. Потом с работы вернулся отец, было уже начало восьмого. Сашки все не было, и мама начала волноваться. Она что-то сказала отцу, я слышал неразборчивые голоса из кухни через дверь комнаты, в которой я затаился. Хлопнула входная дверь, повисла гнетущая тишина, я догадался, что отец пошел к соседям вниз, узнать не вернулся ли их сын. Отец скоро пришел, вновь послышались голоса с кухни, они приблизились, дверь в комнату распахнулась. Отец прошел и сел на диван напротив меня, мама осталась стоять на пороге, прислонившись плечом к косяку. Я сидел потупившись, уперев взгляд в ковер на полу. На нем одна грушевидная фигура поддерживала тонкой ручкой другую такую же, та третью и еще, и еще…, все они сплетались в замысловатый узор.

— Где Саша? — услышал я серьезный голос отца. — Говори.

— Ушел, — промямлил я, — гулять.

— С кем?

— С Андрюшкой…, вроде.

— Только не ври мне! — голос отца стал жестче. — И смотри мне в глаза! Я хочу видеть врешь ты мне или нет!

Я посмотрел на отца, его пронзительный взгляд уколол меня, я попытался незаметно смотреть в сторону.

— В глаза! — потребовал отец. — Смотри в глаза! — он взял меня за плечи и встряхнул, я вынужден был смотреть на него. — Андрюшка дома и говорит, что с утра Сашу не видел, а утром видел, как вы с ним тащили какой-то большой ящик. Где Сашка? Говори!

Я по-прежнему не мог смотреть в глаза отцу, они проникали в меня, вызывая ощущение, что он видит меня насквозь. Повинуясь его словам, я старался смотреть на отца, но взгляд мой, минуя ставшие каменными карие глаза, бродил по его лицу. Я видел его высокий, прорезанный продольными морщинами лоб, казавшийся больше из-за того, что отец зачесывал волосы назад. Впалые щеки, картофелину носа, с проявившимися красными жилками. Тонкие, сжатые губы, обрамленные глубокими возрастными складками. Смотрел и молчал, тянул время, как договаривались с братом. Предателем я быть не хотел.

— Что же вы, паразиты такие, делаете? — вновь услышал я его голос. — Я-то ладно, вы мать пожалейте! Посмотри на нее, на ней же лица нет!

Я с облегчением перевел взгляд на маму, но лучше не стало, она тоже как-то недобро смотрела на меня.

— Скажи, он жив? — взволнованно спросила она.

Это было уже слишком. Тут я сдался. Как она могла такое подумать? И в конце концов я ведь держался, держался сколько мог. Вообще-то было еще не так уж поздно и, не окажись Андрюшка дома, можно было бы потянуть еще. Но он был дома, и к тому же зачем-то рассказал про сани.

— Жив он, конечно…, — тихо сказал я, опустив глаза. — Сбежал он.

— Как сбежал? — ахнула мама. — Куда?

— В лес, в Гусенки, — все также тихо ответил я.

В комнате повисла тишина.

— Виталий, это все ты! — вдруг возмутилась мама. — Все ты со своими книгами и Гусенками!

Она замолчала ненадолго, как будто задохнувшись своими словами. Потом, продолжила:

— Да и какой у них пример-то перед глазами! Зачем ты рассказывал им про то, как на войну убегал? Говоришь, о матери подумай. А ты сам то о матери тогда думал? Сколько тебе тогда было?

— Когда первый раз, примерно столько же сколько сейчас ему, — ответил отец, имея ввиду брата.

После моего признания, более-менее внесшего ясность в местонахождение Сашки, и маминых упреков, голос его успокоился, из него ушла жесткость. Отец, будто вспомнив что-то, встал с дивана, подошел к окну и сквозь тюль занавески стал смотреть в непроглядную темноту зимнего вечера. Мамины слова об отцовском побеге на фронт, оживили в памяти его рассказ, и я понял, почему Сашкина идея с санками показалась мне такой знакомой. Отец говорил, что при втором своем «уходе» на войну он хотел воспользоваться санками.

— Виталий, — услышал я голос мамы, — ну что ты стоишь? Надо же что-то делать!

— Делать? — переспросил он, отвернулся от окна, посмотрел на меня. — Во сколько говоришь он уехал?

— На десять тридцать, — ответил я, озвучивая время отправления электрички. Меня немного отпустило, гроза, похоже, проходила мимо.

— Варь, дай-ка расписание, — попросил отец маму, — давай посмотрим во сколько последняя из Запрудни.

Мама быстро вышла на кухню, достала из стола книжечку с расписанием электричек, вернулась, протянула ее отцу.

— Так что будем делать, Виталий? — вновь спросила она. — Надо ехать за ним! Скорее!

— Сейчас делать ничего не будем, — ответил отец, водя пальцем по странице открытой книжечки, — сегодня поздно уже. Ага, сегодня последняя через двадцать минут, их там всего три в день. Подождем. Сегодня не объявится, завтра отправлюсь на розыски.

— Как завтра! — возмутилась мама. — А если он там замерзнет!

— Если голова есть — не замерзнет, — спокойно ответил отец. — И вообще, я в его возрасте…

— Опять! — оборвала его мама.

Она резко развернулась и выскочила из комнаты, хлопнув дверью. Отец постоял с минуту. Зачем-то еще раз заглянул в «Расписание» и вышел за ней следом.

Где-то через полчаса в прихожей раздался звонок. Открыла, конечно, мама, на пороге стоял Сашка. По маминому взгляду он сразу понял, что она все знает.

— Чего встал? Проходи, — услышал я голос отца в оставшуюся приоткрытой комнатную дверь. — А ящик-то твой где?

— На улице, у подъезда, — виновато ответил брат в ожидании головомойки, которую он вне всяких сомнений заслужил.

— Ну и чего же ты вернулся? — в вопросе отца не было ни строгости, ни усмешки, скорее любопытство.

— Да я их, сани эти, еле из поезда вытащил, — уже смелее ответил брат. — Постоял, подумал… и понял, что даже если я допру их до автобусной остановки, то в автобус все равно один не затащу. А если даже кто-нибудь поможет и их удастся запихнуть через дверь, то до деревни я их все равно не доволоку. Потом дождался электричку в нашу сторону и поехал домой.

— Тебе повезло еще, что в Запрудне одна платформа, через пути перетаскивать не пришлось, — спокойно сказал отец. — Ладно, пойдем, принесем твой ящик домой.

Как ни странно, ни мне, ни брату за этот несостоявшийся побег ничего не было. Только сани с поклажей, затянутой в перемотанный веревкой брезент, немым укором простояли всю ночь в коридоре. Утром мы с Сашкой потащили их в сарай распаковывать.

От Вислы до Берлина

Через неделю вызвал меня комбат, уже майор, Семенов. В начале 1944 года открывались Суворовские училища, в которые, в первую очередь, брали воспитанников из воинских частей. «В училище не поеду, — сказал я, — разрешите поехать в Гомель, в штаб армии. Буду проситься в учебный танковый полк». Комбат согласился и отпустил меня на три дня. Еще на Орловско-Курской дуге я пытался уехать с танкистами. Добрался до их части и обратился к командиру полка. «Автоматчиков у нас хватает, — сказал он. — А на танкиста нужно учиться. Есть при Первом Белорусском фронте 17-ый учебный полк, просись туда». И вот, в Гомеле, найдя бронетанковый отдел армии, упросил начальника дать мне направление в учебный полк.

Комбат перевел меня во вторую роту, как видно, от греха подальше. Поставили, возможно, на самый ответственный пост, на переправу через Днепр. Колонны шли одна за другой. Спешили завезти за реку как можно больше грузов. В половодье мост снесет, и войска будут отрезаны. Впервые за войну увидел генерала, да не одного, а сразу трех. Объехав остановившуюся колонну автомашин, «Виллис» с генералами остановился около меня. «Товарищи генералы, придется подождать, пока не приедет сопровождающий регулировщик!». — «Ничего, подождем» — ответил командарм.

В конце марта вызвали в штаб и выдали документы на отъезд в 17-ый учебно-запасный танковый полк. Зашел попрощаться к комбату. «Напиши, как устроишься, если не примут — приезжай обратно». Хороший был мужик майор Семенов. В апреле я написал ему письмо. В ответ, кроме пожеланий, он сообщил, что приказом по 1-му Белорусскому фронту я награжден медалью «За боевые заслуги».

Рано утром, собрав свои вещи и еще раз проверив наличие документов, я отправился к мосту через Днепр. Подошла колонна автомашин, идущая в тыл за грузами. Спросил у водителя: «До куда?». «До Гомеля» — сел к нему в кабину. Пропустив колонну, идущую на фронт, переехали через Днепр и мы. На другом берегу, открыв дверку, я прокричал регулировщику «До свидания!» и помахал рукой. Как объяснил мне шофер, грузились они за Гомелем, за рекой Сож. Поезда через реку не ходили, не был восстановлен мост.

В лесу, в нескольких километрах от реки — много путей, на которых стояли товарные составы. Вовсю шла перегрузка из вагонов на автомашины. Много землянок для солдат, занятых в погрузке. Показали, где пассажирский поезд на Брянск. Паровоз и несколько вагонов, но в каждом проводник. В вагонах тепло, а на улице, хоть конец марта — в лесу снег, холодно и сыро. Выйдя на станции города Новозыбков, спросил, где расположились танкисты. Оказалось, в бывшем сельхозтехникуме на другом конце городка. Пройдя до техникума, с любопытством рассматривал городок. Когда шли пешком от Брянска до Гомеля, Новозыбков оставался в стороне. Казалось, что и не было здесь войны. Только на станции были разрушения. В центре городка — работающая церковь. В полку, забрав мои документы, направили в помещение типа карантина для вновь прибывших. А дальше — медкомиссия, и через неделю распределение по учебным ротам. Меня направили в учебную роту стрелков-радистов. Рад был и этому. Хоть зачислили, а не отчислили. Мне ведь не было и пятнадцати лет.

Изучали ламповую радиостанцию, которая располагалась в передней части танка, справа от радиста. Такие устанавливались на технике старого образца, и то не на всей. В части стали поступать новые Т-34, с 85-мм орудием и кварцевой рацией в башне у командира. Нужда в радистах отпадала, и наша учебная рота была малочисленной в сравнении с другими. В помещениях было холодно, кормили плохо. Курсанты, шутя, говорили, что «крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой». Многие от недостатка витаминов и плохого питания болели куриной слепотой. Через некоторое время заболел и я. С наступлением темноты переставал видеть. Меня, как и остальных слепых, стали посылать в парный патруль. Один слепой, другой зрячий. Так и ходили, держась друг за друга.

Чердак

Ранние Гусенки, картинка вторая. (Черный фломастер, закончившийся, но дозаправленный одеколоном.) Мы с братом на сеновале под крышей дома, приютивших нас стариков. В этот раз мы почему-то приехали в деревню поздно, уже затемно. Должно быть была пятница и мы стартовали из дома вечером, после работы родителей. В дороге, на подъезде к деревне нас застал ливень. Люльку со мной и братом накрыли армейской плащ-палаткой, после чего все снаружи для нас пропало, осталось только пространство внутри коляски, напоминавшее уютный домик с брезентовой крышей, по которой колотил дождь. Каково было родителям на мотоцикле в струях воды мы видеть не могли, но, однозначно, не слишком приятно. В деревне отец попросил дядю Мишу с тетей Олей пустить нас с братом на сеновал, пока они с мамой будут ставить палатку. Те, конечно, не отказали, «пусть хоть до утра». Но до утра — это не в правилах отца, он не хотел быть кому-то обязанным, поэтому после установки палатки, несмотря на дождь, мы должны будем переместиться в нее.

А сейчас мы на чердаке. Над нами обрешетка крыши, по стропилам уходящая вверх, к коньку. Под нами какая-то подстилка, похожая на покрывало для кровати, под ней горы сухой травы. Почему-то считается, что спать на сеновале — огромное удовольствие. Нам с братом так не показалось. Покрывало постоянно сбивается от нашего елозания, с краев на него ссыпается сено и жесткими соломинами колит нас даже через одежду. В воздухе удушливый запах прелой травы, нос и рот забивают мелкие остинки. Все пространство под крышей зудит невидимыми в темноте комарами, которые, похоже, как и мы, прячутся здесь от дождя. Жужжание часто приближается, меняя тональность на более низкую, после чего следует хлопок ладонью по себе в предполагаемом месте посадки насекомого. Иногда удачно, иногда — не совсем. Не совсем, в том смысле, что по себе-то попадаешь, но комара там не оказывается. Чердак, где мы находимся закрыт только с одной стороны, другой его торец, который во двор, открыт и через него мы можем наблюдать, что происходит снаружи. Дождь хлещет все так же. В небе сверкают молнии, пугая нас треском почти не отстающих громовых раскатов. В их разрывающем темноту свете, мы видим отца в мокрой до нитки одежде, бегающего вокруг уже почти установленной палатки, забивающего колышки и завязывающего веревки, и маму под натянутым в первую очередь тентом, колдующую над примусом в желании поскорее приготовить ужин. Чтобы было не страшно на темном чердаке, нам выдан ручной фонарик.