По дорогам, еще не пройденным

Впрочем, с библиотеками тоже было не все так просто. Интересные, а стало быть, популярные среди читателей книги постоянно были «на руках». Позже мы узнали, что, когда их, прочитав, сдавали, библиотекарша придерживала их в своем столе, не выставляя в стеллажи, и по каким-то только ей известным признакам, определяла следующего кандидата, достойного нескольких дней увлекательного чтения. Их, книги эти, можно было легко отличить от прочих. Видно, то, что тогда переиздавалось, до библиотек не доходило, поэтому были они зачитанные-перечитанные, с местами порванными, но аккуратно подклеенными пергамином переплетами и с выпадающими листами. Но их чтение от этого не становилось менее завораживающим. Было только обидно, когда на самом интересном месте (а в них, как правило, все места были интересными) не хватало нескольких страниц.

Но библиотеки для нас с братом были позже, а тогда отец долго копался на полках, выдвигая книги из первого ряда и заглядывая во второй, но нашел только одну из тех, что искал. Это был толстый, изрядно потрепанный том из собрания сочинений Майн Рида, в красном жестком переплете. На корешке черным были нарисованы пальмы, указана фамилия автора и значилась цифра «3».

— Вот, пока только эта, — озадаченно сказал отец и протянул книгу нам, Сашка взял ее и начал листать. — Странно, было же шесть томов. И Купера тоже, чего-то не видать. Наверно, дал кому-то почитать, надо вспомнить кому.

— Вот, всегда ты так Виталий, — заметила мама, она вошла в комнату, заинтересовавшись копошением отца на книжных полках, — всем все раздаешь. Тебе когда-нибудь, кто-нибудь, что-нибудь дал? Только ты всем. Вот и «Консуэло» кому-то отдал, а какая книга была!

— Книги нужны для того, чтобы их читали, а не для того, чтобы они на полках стояли, — резонно ответил на это отец. — Схожу и заберу, надо только вспомнить кому отдал. И «Консуэло» тоже.

— Охотники за растениями, — вслух прочитал название Сашка. — Это что, про ботаников каких-нибудь? — добавил он разочаровано, науку о растениях он проходил тогда в школе и восторга она у него не вызывала.

— Ни про каких, не про ботаников, — сказал отец, — вы читать начните, потом, говорю, за уши не оттащишь.

Он оказался прав, начав читать мы поняли значение его выражения. «За уши» нас никто не оттаскивал, но читали книгу мы запоем, по очереди и вместе, вслух друг другу, и каждый про себя, за едой и вечером, уже устроившись в кровати, пока мама в «принудительном порядке» не выключала свет. У отца же с этого дня начались хождения по поселку в надежде на возвращение своих же собственных книг. Походы эти были не сказать, чтобы удачными. Иногда в них принимали участие и мы с братом. Помню такой. Приятель, которому отец отдал, посоветовав прочитать, одну из книг, кажется, тех самых «Трех мушкетеров», жил на окраине поселка в собственном доме, в так называемом «частном секторе». Мы подошли к забору из заостренного сверху деревянного штакетника. Небольшой, одноэтажный, крашенный синей краской дом, располагался в глубине участка, спрятанный за яблоневым садом и росшими вдоль забора кустами малины, смородины и крыжовника. Отец, сказав, что нечего «переться всем табором», почему-то оставил нас у дороги. Сам направился к крыльцу. Ждать пришлось недолго, минут через пять он вышел. За ним, притянутая пружиной, сухо стукнула деревянная калитка. Книги в руках у отца не было.

— Говорит, что отдал кому-то почитать, — невесело сообщил он, — обещал принести, когда вернут.

«Трех мушкетеров» мы так и не дождались. К нашему общему с отцом огорчению, результат был почти везде одинаков. Книги передавались от одних к другим, а кто-то, возможно, просто не отдавал — оставлял себе. Короче, из всей коллекции приключенческой литературы отцу удалось вернуть лишь первый из шести томов собрания сочинений Фенимора Купера, а именно тот, что со «Зверобоем» и «Последним из могикан», да так полюбившуюся маме «Консуэло» Жорж Санд. Все три книги (сочинение Санд в двух томах) в довольно плачевном состоянии. Остальные, включая несколько книг Дюма, оставшиеся тома Купера и Рида и какие-то еще (отец сам помнил не все), растворились среди населения поселка, а возможно и отправились в странствие за его пределы.

Надо ли говорить, что «Зверобой» и «Последний из могикан» были буквально проглочены нами за несколько дней. В них мы с удивлением обнаружили Чингачгука — Большого змея, знакомого нам по одноименному фильму в исполнении Гойко Митича и популярного среди наших сверстников. Правда, роман и кино имели лишь отдаленное сходство. Отцу книги не вернули, но, глотнув с его подачи воздуха приключений, мы с братом уже не могли остановиться. Пришлось стучаться в двери библиотеки, а точнее в сердце ее хозяйки. Но ничего, через некоторое время лед был растоплен, пройдя через испытание менее дефицитными Лондоном и Ридом, вернув книги в срок и пройдя небольшой устный экзамен в части их содержания (ей необходимо было убедиться, что книги в самом деле нами прочитаны), мы были приняты в клуб «достойных» и получили доступ к Дюма, Жулю Верну и Куперу.

Особенно мы «подсели» на «индейскую» тему. Возможно потому, что у нас к тому времени уже были Гусенки и, читая про похождения Натти Бампо и его друзей-индейцев, мы с легкостью могли представить девственные леса где-нибудь на берегах Онтарио, ассоциируя их с хорошо нам знакомыми безлюдными, закрытыми кронами высоких деревьев от солнечного света, пахнущими мхом и осыпавшейся хвоей лесными дебрями российской средней полосы. Было больно читать «Пионеры», зная, что это последняя книга про полюбившегося Следопыта-Зверобоя-Кожаного чулка, но оказалось, что на полках поселковой библиотеки это не последняя книга о североамериканских аборигенах. За Купером последовали Сат-Ок, Серая Сова и Джеймс Шульц. Постепенно мы добрались до «Рольфа в лесах» и «Маленьких дикарей» Сетона-Томпсона с замечательными рисунками автора. Это было не совсем «про индейцев», но это было то, чего нам не хватало на тот момент. Мы узнали, как добывать огонь трением, делать луки, шить мокасины, ставить вигвам и много чего еще, что важно для жизни в лесу.

Почему говорю обо всем этом здесь? Потому, что отец поддерживал нас во всех наших начинаниях подобного рода. Скорее всего, он и сам не прочь был принять участие в наших играх, но в силу возраста и отцовского статуса не мог себе этого позволить. Он давал нам советы, как лучше сделать лук и стрелы, раскроить, из принесенных им откуда-то обрезков кожи, мокасины, где-то «достал» большущий кусок брезента для постройки вигвама, который мы с соседскими мальчишками воздвигли во дворе, и наконец, привез нам из командировки, кажется из Рыбинска, два небольших цельнометаллических топорика, с залитыми резиной ручками, один в один — томагавки. Он нас поддерживал, мы же отблагодарили его с детской непосредственностью. Пиком нашего увлечения индейцами и жизнью в дикой природе стало то, что брат Сашка сбежал из дома. Сбежал в лес.

От Вислы до Берлина

И вот, распростившись с друзьями, Толькой Прокофьевым и Марком Кущинским, попросив передать маме, что я ушел на войну, в середине марта 1943 года я тронулся в путь. Решил добираться через Тулу до Мценска, там тогда проходила линия фронта. Кое-как, где поездом, где на попутной машине, а где и пешком, добрался до Тулы. Был вечер, темно. У встречной женщины спросил, где находится железнодорожный вокзал, хотел там переночевать. Подробно расспросив, она отвела меня к своей сестре, где я и прожил около трех недель. Женщина работала директором ателье, в котором офицеры из воинских частей перешивали обмундирование. После разговора с одним из них, старшим лейтенантом Сулимкиным, меня, получив согласие мамы, взяли воспитанником в 116-ый дорожно-эксплуатационный отдельный батальон. Командовал им капитан Семенов. В батальоне было две роты, небольшой обоз, несколько автомашин и один трактор. Нашей первой ротой командовал старший лейтенант Гаджула, политруком был ст. лейтенант Сулимкин. Рядовыми в основном служили пожилые дядьки, чуваши по национальности. Кроме того, в роте было несколько женщин: три регулировщицы, повар, медсестра и фельдшер. То же самое было, наверное, и во второй роте. Обмундировав, старшина роты Силин повез меня на велосипеде за 6 километров в Тулу попрощаться с хозяйкой. И какой же я неотесанный! Попрощавшись и взяв свой мешок, не отдал деньги, которые прислала мне мама. Торопил Силин, и я о них забыл. А также не взял адрес.

Задачей батальона было идти за фронтом, ремонтировать дороги, небольшие мосты, и регулировать на них движение транспорта. Через некоторое время я настоял на том, чтобы меня из связного ротного перевели в регулировщики. Так я из воспитанников стал самым настоящим бойцом. А какой же боец без оружия! Обратился к командиру роты. Он отдал свой ППШ, который был единственным на всю роту, но без патронов. У всех были винтовки. Патроны я выменял, потихоньку от ротного, у одного из деревенских мальчишек на ножик. Потом, под Жлобином, я вернул ППШ командиру роты, взяв для себя у обозника лишний автомат.

В конце мая — маршем из Тулы в Калугу. В начале июля — из Калуги ближе к фронту. До наступления на Орловско-Курской дуге располагались в какой-то большой деревне. Хорошее было время. Рядом — лес и нас частенько посылали за грибами. Питание было хорошее. Мужики уходили ремонтировать дороги и небольшие мосты, а меня ставили дневальным в большом амбаре, где располагалась почти вся рота, или часовым у крепкого сарая, где находились ее боезапас и имущество.

В августе раздалась далекая канонада, и нас маршем направили в сторону фронта. Мы прошагали по вновь наведенному мосту реку Жиздру и прошли бывшую немецкую оборону. Обе наши роты шли по параллельным дорогам, почти не соприкасаясь друг с другом. Выставляли посты на объездах разрушенных и еще не разминированных мостов, на дорогах, проходящих среди минных полей. Когда дежурил у одного моста, остановилась автомашина. Солдаты решили оправиться. Предупредил, что мост может быть заминирован. Но один пошел под мост. Взрыв, крик и волокут солдата без ступни. В другом месте двое связистов вели связь по кювету. В 25—30 метрах от меня у них под ногами хлопок, выскакивает мина-лягушка, и оба ранены. Когда раздался хлопок, я брякнулся на дорогу, шрапнель пролетела надо мной.

Кругом — ни одной целой деревни. Только печные трубы да остовы кирпичных домов. Неубранные поля, огороды, и нет ни жителей, ни скотины, ни собак. Угнали немцы всех. Было жарко, все время хотелось пить, а воды нет. Колодцы взорваны или засыпаны. В один из таких колодцев, в котором на дне виднелась солома, решили спустить меня. Спустили, под соломой прощупывается какое-то животное или еще что-то. Закричал благим матом, вытащили. Воду набирали в ручьях и кипятили.

В Брянске нам дали полмесяца отдохнуть и дальше — марш от Брянска на Гомель. Не доходя до Гомеля, в городе Добруш свернув направо, вдоль реки Сож, пошли в местечко Ветка. В центре Добруша — виселица. На ней болтаются повешенные бургомистр, начальник полиции и двое или трое полицейских, участвующих в расстрелах. Ветка встретила нас недружелюбно. Частые обстрелы из минометов, шальные пули на излете из-за реки. На окраине — несколько сгоревших домов.

Дом культуры

Первые картинки с участием отца, относятся к концу шестидесятых — началу семидесятых. Они всплывают в памяти ясно, но не очень четко, с немного размазанными контурами. Две из них связанны с одним местом — площадью перед поселковым Домом культуры или, как его еще называли, Клубом. Они похожи на детские рисунки, где очертания фигур старательно, с перехлестами, заштрихованы цветными карандашами нетвердой рукой маленького художника. Почему именно с Домом культуры? Может быть потому, что это была главная площадь поселка, где в праздники собирался народ, а по выходным показывали кино? Может быть, сказать трудно, память штука избирательная и непредсказуемая. Клуб находился недалеко от нашего дома, шагах в ста через небольшой тополиный сквер. Точнее шагах в ста взрослого человека, моих в том возрасте раза в три больше. Дом культуры представлял собой большущее, фундаментальное четырехэтажное здание с фасадом, украшенным колоннами, их резные верхушки можно было разглядеть, только сильно задрав голову вверх или отойдя подальше. Ко входу вели ступеньки, входная дверь, помещавшаяся за колоннами, была огромной и тяжелой, и открыть ее самостоятельно я не мог, сколько не пытался тянуть за длинную медную ручку, до которой с трудом доставал. На фасаде красовался кумачовый транспарант с белой надписью, должно быть что-то вроде «Слава труду». На площади, перед входом в Дом культуры на постаментах стояли две гипсовые фигуры в человеческий рост. Справа от входа статуя, изображавшая читающего книгу юношу. Слева — девушку с устремленным вдаль взглядом, со свертком ватманских листов под мышкой. Рядом с постаментами росли невысокие ели, за ними, если смотреть от Дома культуры, овальные клумбы с цветами. Между статуями широкий проход вел к главному входу. Вся площадь перед зданием, за исключением, разумеется, клумб, была заасфальтирована.

Выходной, потому что день, а я не в детском саду. Мы с папой идем откуда-то вдоль клумбы, которая упирается в постамент с молодым человеком, той, что ближе к нашему дому. На дворе конец шестидесятых, мне года три. Погожий майский день. Весна полностью вступила в свои права, а стало быть: воздух свеж и прозрачен, небо бесконечно голубое, заливисто щебечут птицы, молодые деревца, высаженные вокруг площади, покрыты недавно скинувшими почки светло-зелеными листьями. Желтые стены Дома культуры, его белые колонны и белые же гипсовые статуи в ярких солнечных лучах по-особенному праздничные. Настроение радостно-счастливое, впрочем, от этой картинки и сохранилось в основном оно — это настроение. В детстве, особенно раннем, оно, как правило, бывает одним из двух: либо радостным, когда все хорошо и замечательно, либо подавленным, когда весь мир против тебя. Впрочем, скорее, в памяти просто остаются два эти состояния, остальное со временем стирается. В этот раз все замечательно. На улице тепло, пальтишко уже можно не надевать, и я только в рубашке и штанах. От этого чувствую себя особенно легко. Иду, держу папку за руку, точнее он меня держит, потому что для того, чтобы обхватить его руку моя ладонь маловата. Папа большой, высокий, мои глаза где-то на уровне кармана его брюк. Поняв, что мы минуем Дом культуры, поднимаю голову, смотрю на папу, вижу уходящую вверх руку и его лицо снизу, наполовину заслоненное плечом. Тяну его за руку с вопросом-требованием:

— Пап, подем домкутуыагазин?!

— Что, сынуля? — отец смотрит на меня, явно не поняв вопроса или не расслышав его.

— Подем домкутуыагазин? — повторяю я, уже только с вопросительной интонацией.

— Куда пойдем? — не понимает он.

— Домкутуыагазин, — повторяю я, глядя на папу широко раскрытыми глазами, удивленный его непонятливостью.

— Нет, мы сейчас никуда не пойдем, — похоже, он так и не понял, куда я его зову. — Потому что, Лё-малё1, мы идем домой.

Дома дешифровкой места, куда я звал отца, занялась мама. Для нее это не составило труда. Когда я повторяю ей свое изречение, она меня спрашивает:

— Наверное, Дом культуры-магазин?

Я утвердительно киваю, удивленный тем, что не был понят раньше. Все же так просто.

— Но в Доме культуры нет магазина! — говорит отец.

— Зато там есть буфет, — отвечает ему мама. — Ты на майские, когда с детьми гулял, в Клуб заходил? Со своими друзьями там пиво пил?

— А ты откуда знаешь?

— Знаю.

— Ну да, — он как будто оправдывается за что-то. — Выпили по паре бутылок, не больше.

— Ребятам чего-нибудь покупал?

— Конечно, конфеты, — папа смотрит на меня. — Вкусные были? Понравились?

— Угу, — говорю я.

— Вот тебе и Дом культуры-магазин, — выносит вердикт мама.

— Вообще, Виталий, не бери ты с собой детей, если с кем-то выпиваешь. Какой пример ты им подаешь?

— А что в этом такого особенного? — удивляется отец. — Это же Дом культуры!

Тут в моей памяти всплывают ощущения того самого буфета. Дети мыслят образами, и когда я звал отца пойти туда, я, наверное, не особо отдавал себе отчет, куда его тяну, действовал, так, на уровне рефлексов. Теперь же передо мой видением всплыла металлическая ножка стола, круглая крышка которого, похожая на шляпку гриба-гиганта, находится над моей головой. Справа брат, он выше меня, столешница у него на уровне глаз. Вдалеке за стеклянным прилавком буфетчица в белом кружевном чепце и фартуке того же цвета. Вокруг стола, стоят четыре пары одетых в брюки мужских ног, переходящих в тела и обрывающихся где-то чуть выше живота. Дальше мне не видно за столешницей. Слева в коричневых штанах — это папины ноги. Сверху слышится гул разговора, звон бутылок и стаканов. В воздухе витают сизые клубы сигаретного дыма. У меня в руке развернутая до половины, чтобы было за что держать и не измазаться, уже надкусанная, большая шоколадная конфета с Гулливером и лилипутами на желтом фантике. Во рту вкус этой конфеты.

Подумав, папа добавляет:

— Это я им показываю, как делать не надо.

От Вислы до Берлина

После Орловской области сгоревших деревень не встречалось. Фронт на запад двигался быстро, и немцы успевали уничтожать только промышленные предприятия, рвали железнодорожные пути, станции. Плугом, прицепленным за мощный паровоз, ломали шпалы, уничтожали мосты. В Ветке рота расположилась в крайних целых домах, и неудачно. Мимо них проходила дорога на переправу, которая обстреливалась из минометов. Обстрел был сильным, в особенности, когда из подъехавших «Катюш» был дан залп. Они сразу уехали, а нам пришлось прятаться по щелям и блиндажам. Трое из нашего взвода были ранены, политкомвзвода — тяжело. Хорошо, что медсанбат был рядом.

Мой пост был на перекрестке при въезде в местечко, указывал дорогу на переправу. Переправа была — натянутый через реку трос, и к нему привязаны поплавки из досок. Если идти с тяжелой ношей, то поплавок заливала вода. На площадку перед рекой по одной подъезжали машины, быстро разгружались и уезжали. За рекой днем и ночью грохотал плацдарм. Цепочкой подходили солдаты, хватали снаряд или ящик с боеприпасом, и бегом по щитам на тот берег. Добежал — остался цел, упал — значит, утонул. Немцев постоянно бомбили самолеты. Говорили, что марки они американской — «Бастоны». Мой друг Володя, который мне помогал на маршах — то поможет нести противогаз, то автомат — погиб от разорвавшейся рядом мины. Легко ранило и меня в шею, пуля сзади чиркнула. В медсанбате сделали перевязку и хотели отправить в госпиталь. Сказали, что нужен рентген. Потихоньку ушел и долечивался у себя в части. Боялся — из госпиталя отправят домой, а я еще не убил ни одного фашиста.

Опасаясь окружения в Гомеле, немцы покинули город. Батальон двинулся в направлении города Жлобин на реке Днепр. Штаб и наша рота остановились в большой разделенной на две части неглубоким оврагом деревне, в нескольких километрах от Днепра. Деревня, или вернее две, называлась Скепня Первая, а за оврагом была Скепня Вторая. Когда входили в Первую, вблизи на огородах взорвались три артиллерийских снаряда. Значит, немцы были недалеко от нас. Вторая рота по дороге, идущей влево от Скепни, ушла за Днепр, где наши войска продвинулись вперед на запад. А напротив деревни, по нашей стороне, начинался немецкий плацдарм, уходящий от Жлобина в сторону города Рогачев.

Поставили меня на пост при въезде в деревню на развилку дорог вместе с тремя девахами — Лизой, Шурой и Машей. Лиза и Шура часто уединялись с офицерами или начальниками проходящих мимо автоколонн в соседнем холодном покинутом доме. Маша держалась. Наступили холода. Когда не было на дороге движения, грелись в угловом доме, сидя у окна. Хозяева дома были эвакуированы, и мы, пока хватало дров, топили печку. На празднование Нового 1944 года Лизу и Шуру пригласили во вторую роту, а Машу — нет. В помощь нам дали бойца, с которым мы по очереди дежурили на перекрестке. Маша забралась на печку и всю ночь проплакала. Пришлось дежурить вдвоем. Хорошо, что в тот раз размещались мы в доме неподалеку, в нем была хозяйка, она поддерживала в печи огонь. Был сильный мороз, больше часа стоять на перекрестке не могли. Только зайдешь в дом, согреешься и задремлешь, как за тобой уже пришел сменщик. После Нового года не выдержал, упросил командира роты перевести меня на другой пост. Перевели на дорогу, по которой шло снабжение частей, стоящих в обороне перед немецким плацдармом. Если за Днепр это делалось автотранспортом, то здесь гужевым, на санях. На передовой почти не стреляли, но все равно везли боеприпасы, продукты. Обратно везли редких раненых. Шли небольшие колонны солдат на пополнение. Зато в Рогачеве весь январь шли бои. Доносились звуки канонады, ночами виднелось зарево. В начале февраля Рогачев был взят и, как говорили, подошедшими штрафниками.

В эти дни у меня случилось ЧП. На деньги, присланные мамой еще в Тулу, я у одного оружейника купил старенький бинокль. При одной из проверок заместитель ротного, старший лейтенант Кузнецов, решил его у меня отобрать. Солдату не положено иметь, а ему — крохобору-партийцу — можно. Повесишь на грудь и сойдешь за офицера-фронтовика. Я выхватил из кармана немецкую гранату-яйцо, отвинтил пробочку. Оставалось только дернуть шнурок и бросить ему под ноги. Во время перепалки с ним подумал, что пострадает и хозяйка, и дом, и я сам. Отдал ему и лимонку, и бинокль. После жалел, что не разбил в нем линзы. Кузнецов забрал его, конечно, себе, так как случай этот огласки не получил.

Гусенки

В поселке, где мы жили, не иметь подсобного хозяйства, было, можно сказать, дурным тоном. Живность в сараях, огородики под окнами двухэтажек, зимние запасы в погребах — все это являлось непременными атрибутами, показателями рачительности, хозяйственности, а стало быть, порядочности семьи. Но было еще одно всеобщее поветрие, а именно — летний сбор грибов и ягод. Тихая охота. Оно и можно понять, в магазине за все надо платить, а в лесу все растет совершенно бесплатно. Сегодня тоже есть любители побродить по лесу в поисках даров природы, но это так, хобби, тогда же это делалось если не в промышленных масштабах то, как минимум, в объемах создания семейных запасов на конец осени, зиму, весну и начало лета, то есть до наступления следующего сезона. Грибы солили и мариновали. Из ягод делали варение и компоты, их перетирали и засахаривали. К середине осени полки в погребах заполняли ровные ряды стеклянных банок, закатанных металлическими крышками. Соседи хвалились собранным урожаем друг перед другом, в том числе и перед нашими родителями, а те делились услышанным между собой. До нас с братом периодически доносилось из их разговоров, что, мол, тот-то набрал и привез корзину, две, три… грибов, а те-то сумели где-то набрать столько-то черники, малины или брусники. Это было, как команда к действию. Команда, что надо срочно срываться и в ближайшие выходные спозаранку стартовать в лес, пока все не собрали. Стоило кому-нибудь произнести заветную фразу: «Грибы (ягоды) пошли!», как у людей загорались глаза, они хватали свои, приготовленные заранее корзины, бидончики и ведра, и устремлялись в лес, в надежде ухватить свою часть бесплатных природных богатств.

В лесу, что окружал поселок, тоже были и грибы, и ягоды, но их на всех не хватало. Тем более, если учесть, что к местным жителям добавлялись десанты собирателей, наезжавшие из столицы. В результате, особенно в выходные, «охота» здесь оказывалась не совсем «тихой» — со всех сторон слышалось: «Ау-Ау». Как говорил отец: «У нас в лесу грибников, больше чем грибов». Другое дело, если была возможность отъехать подальше от Москвы, километров, эдак, на восемьдесят-сто. Там, вокруг полузабытых деревушек, стояли безлюдные леса, в которых землю ковром застилал низкорослый кустарник, обсыпанный шариками синей черники, бордовой брусники или темно-красной клюквы. От зарослей малинника исходил дурманящий аромат спелых ягод, а на опушке можно было запросто наткнуться на выводок рябчиков, которые вдруг шумно взлетали из травы под ногами и, прошуршав в листве, рассаживались на ветках стоящих рядом деревьев. Про грибы и говорить нечего, вернуться из леса без полной корзины, было трудно даже незадачливому грибнику.

Именно такой в ту пору была деревня Гусенки. Когда-то довольно большая, домов двадцать, стоящих вдоль главной и единственной улицы, она к тому времени опустела. Молодежь разбежалась по городам. Стариков, тянувших из последних сил хозяйство, уже почти не осталось в живых. Постоянно, то есть, с зимовкой, здесь жили всего в четырех-пяти домах, в пару наведывались только летом, используя их в качестве дач, остальные, в том числе деревянное здание бывшей школы, стояли перекосившиеся, полуразрушенные, с провалившимися крышами и с заросшими бурьяном участками. Аборигенами деревни были глубоко пожилые люди, привыкшие к деревенскому укладу и не представляющие себя вне его, да семья вечно пьяного, постоянно матерящегося на свою лошадь пастуха. Его зычный голос вкупе с выстрелами звучавшими щелчками кнута, скользя по утренней росе, гулко разносились по окрестностям.