СЕРБ

Znam kako je noćas dalek Beograd».

«I u pismu jedina tuga što me razbija.

Nije votka rakija, mada noćas udara

Tuga mi je velika, velika ko Rusija»8[8].

Работа журналиста на федеральном канале не знала выходных — ни на минуту нельзя было отключиться от новостей. Поначалу он плутал в коридорах телецентра, как в лабиринте Минотавра: каждый поворот таил неожиданность — то дверь без таблички, то лестница, ведущая в тёмный закуток за декорациями.

Теперь он мог пройти здесь, не глядя на указатели — по запаху кофе из буфета, по гулу студий. Лабиринт больше не пугал: он превратился в привычную среду, где каждая трещина в стене, каждый поворот и каждая скрипучая дверь стали частью его ежедневного маршрута. Он знал, где притаилась тишина монтажной, где бурлит жизнь новостной редакции, а где прячется тихий уголок, чтобы на минуту закрыть глаза и собраться с мыслями перед новым забегом по этому нескончаемому пути.

Тихо приоткрыв дверь, Драган помедлил на пороге. Андрей Александрович стоял у окна, спиной к нему. В лучах солнца его лысина ловила свет. Драган невольно улыбнулся: в этой позе начальник напоминал шимпанзе — полненький, с лопоухими ушами, волосатыми руками в закатанных рукавах.

Но улыбка погасла, когда взгляд упал на стол. Фарфоровые собаки в строгом ряду — как караул на страже забытых воспоминаний. А рядом фото двух лабрадоров: чёрного и рыжего. Точно таких же, как в питомнике в Белграде…

Драган машинально достал «Dirol», сунул две подушечки в рот. Едва мелисса коснулась языка, он чихнул:

— Апчхи‑апчхи!

Андрей Александрович медленно повернулся. Его маленькие синие глаза впились в Драгана:

— Здравствуй, будь здоров, Серб. Присаживайся.

Прозвище кольнуло, но он смолчал. «Серб» приклеилось к нему в первый рабочий день, когда на вопрос о национальности он ответил «серб».

— Нужно снять репортаж в Белграде. Двадцать пять лет со дня бомбардировок.

Время остановилось.

В ушах зазвучал далёкий гул, запах антисептика смешался с запахом гари. Он вспомнил: пыль на зубах, крики, руки, тянущиеся из‑под обломков.

— Я… отлучусь, — выдавил он, прижав руку к груди.

Не рассчитав высоту, он рванулся к двери — лоб врезался в притолоку. Боль вспыхнула, но не заглушила воспоминаний. Он бежал по коридору, не видя ничего. Влетел в туалет, ударил плечом о дверь.

Вода из крана обрушилась с грохотом. Он погрузил ладони в ледяную струю, затем провёл мокрыми пальцами по лицу. Холод пробирал до костей, но не мог остудить пожар внутри. В зеркале — чужие глаза, слишком большие, полные немого крика.

«Нужно собраться», — подумал он. Вдох. Выдох. Вода стекала по щекам, унося жар паники.

Вернувшись, он встретил взгляд начальника.

— Твой ответ?

Драган сжал край стола. Как сказать, что каждый кирпич в Белграде — осколок его памяти?

— Тяжело это… Не привык я про такое говорить. Двадцать пять лет уже прошло, а всё равно больно. Сам через это прошёл, никому не рассказывал. Не хочу сейчас опять всё это вспоминать.

Андрей Александрович помолчал.

— Серб, я понимаю, что тема непростая. Но это важная дата. Нужно показать, как живёт город сейчас. — Он сделал паузу. — Я могу порекомендовать другого корреспондента.

Драган опустил голову. Он знал: если откажется, его карьера рухнет. Но если согласится — рухнет он сам.

— Дайте мне время всё обдумать, — тихо произнёс он.

— Хорошо. Но решение нужно принять в ближайшее время.

Драган медленно направился к двери. Тяжесть в груди не проходила. Повернулся к шефу и сказал:

— Понимаю. Всего доброго.

Глава III

Полоса тумана тянулась до самого горизонта. Поезд, покачиваясь, медленно скользил по рельсам. В этот раз Драган ехал в плацкарте. Под мерный стук колёс он смотрел вдаль, погружаясь в мысли.

Ему нравилось наблюдать за чужой жизнью через окно — точно кадры фильма. Вот мужчина с женщиной убирают прошлогоднюю траву во дворе, а рядом с ними играют их дети. Мгновение спустя — пожилая пара пьёт чай в беседке, и на их лицах — спокойствие. В улыбках не было суеты, только тепло, в котором не чувствовалось спешки.

За те несколько минут, пока перед ним мелькают деревни и городки, складывается общее впечатление о месте, а остальное додумывается само собой.

Взгляд остановился на женщине напротив. Она общалась по видеосвязи на жестовом языке — плавные движения рук, выразительная мимика, чёткие паузы между фразами. Что‑то в её манере — особый взмах кисти, едва заметная задержка перед ключевым жестом — показалось Драгану знакомым.

Жестовый язык всегда завораживал его. Беззвучный, он дарил передышку: погружаешься в него уставшим, а выныриваешь обновлённым. Драган немного понимал его: когда‑то учитель физкультуры, будучи немым, терпеливо объяснял основы.

Глядя на движения рук женщины, он неосознанно подумал: «Так же показывал Стефан…» И тут же — дверь распахнулась — перед ним возник подвал школы 1999 года.

В памяти всплыло: Стефан, учитель физкультуры, медленно спускался в подвал. В правой руке он держал свечу, левой опирался о стену. Сумрачное помещение, пропитанное запахом сырости, напоминал зал ожидания заброшенного вокзала. Только здесь люди ждали не транспорт, а свою судьбу, погружённые в молитвы.

Драган ощутил, как сердце сворачивается в груди, а по спине пробежала ледяная дрожь. Он ходил от угла к углу в поисках укромного места. Присев на скамейку, мысленно повторял: «Здесь бомба меня точно не достанет!» Он начал считать до десяти, совсем забыв о матери, стоявшей рядом.

На скамейках сидели одноклассники и ученики из других классов. Учителя собрались в небольшой круг, тихо переговаривались, сдерживая панику. Стефан раздал фонарики педагогам и старостам.

— Это не учебная тревога. Ситуация реальная и связана с событиями вчерашнего дня, — начала директор. — С сегодняшнего дня все занятия отменяются до полного разрешения чрезвычайной ситуации. Прошу вас не волноваться.

Несмотря на страх, желудок напомнил о себе: в подвал спустились два повара с большими кастрюлями. Среди учеников тут же поднялась суета. Они переглянулись и хором воскликнули:

— Завтрак!

— Старосты классов! — громко скомандовала директор. — Подходим по очереди со своими классами! Не толпимся! Еды хватит всем! Начинаем с первого класса!

Староста, ученики и классный руководитель первого класса подошли к поварам и получили перекус. Все с любопытством наблюдали, что же им дадут. В руках у детей оказались булочки и бутылочки с яблочным соком.

Когда подошла очередь класса Драгана, он отказался от еды — тревога полностью отбила аппетит. Староста Никола взял перекус и для себя, и для Драгана, после чего подошёл к нему.

— Драга, поешь хотя бы немного, — тихо предложил Никола. — Силы нам ещё пригодятся. (В классе его все звали просто Драгой.)

— Нет, спасибо, — покачал головой Драган. — Забирай себе, я не голоден.

Никола похлопал его по плечу:

— Не переживай, всё будет…

— Хорошо? — перебил Драган резко, голос чуть дрогнул, но он постарался взять себя в руки. — Нет, Никола, не хорошо. У меня такое чувство, будто вот‑вот что‑то произойдёт… как вчера вечером, когда сирены включали. Помнишь? Только сейчас ещё хуже — прямо в груди давит, будто что‑то надвигается. Просто нутром чую, понимаешь?

Он на секунду замолчал, оглянулся, словно проверяя, не слышит ли кто, и продолжил тише:

— И хуже всего то, что я никак это не остановлю. Совсем никак. Никак не могу это изменить, хоть тресни. Я никому про это не говорил — только тебе. Потому что ты… ты поймёшь.

Староста молча надкусил булочку, запил яблочным соком и уставился на мрачную серую стену подвала.

Подвальная дверь с грохотом ударилась о стену, распахнувшись. На пороге стоял полноватый мужчина лет сорока в кожаной куртке и потёртых джинсах — водитель школьного автобуса.

— Автобус заправил. Может, детишек развести по домам? — спросил он директора, почёсывая бороду.

— Да, — ответила директор. — Под вашу ответственность. С вами поедет учитель‑сопровождающий Невена Маркович.

Она перевела взгляд на учителя физкультуры и попросила его помочь рассадить детей по автобусу. Стефан на секунду закрыл глаза и кивнул.

Дети привыкли понимать учителя физкультуры по свистку: один — построение в шеренгу, два — бег по кругу, три — спортивные игры. Все с нетерпением ждали четырёх свистков подряд — это означало перерыв.

Тревога всё сильнее сдавливала грудь Драгана, дышать становилось труднее. Он боялся выходить на улицу — казалось, за порогом его ждёт что‑то неотвратимое. Отец утром уверял, что бомбёжки случаются только по ночам, но от этих слов легче не становилось. И всё же, когда толпа у входа в автобус начала рассасываться, он сделал шаг вперёд. Поддавшись общему движению, Драган шагнул внутрь.

Школьный автобус, потрёпанный, но надёжный, хранил следы несчётных поездок: царапины на кузове, вмятины, надписи на сиденьях. Внутри всегда пахло кожей и старыми учебниками.

Медленно двигаясь между рядами, Драган искал того, кто выглядел бы бесстрашным, — это помогло бы ему отвлечься от собственных тревог. Его взгляд встретился с зелеными глазами одноклассницы Милицы. Она сидела у окна, задумчиво смотря вдаль.

— Можно? — тихо спросил Драган, указывая на место рядом с ней. Получив её едва заметный кивок, он опустился на сиденье. «Теперь уже не так страшно», — промелькнуло в его мыслях.

Автобус качался на неровной дороге. Драган невольно вцепился в подлокотник. За окном были видны знакомые дома и деревья, но сегодня они выглядели иначе: голоса звучали тише, а цвета пейзажей казались менее насыщенными. Кто‑то кашлянул, и все замолчали. В салоне стало тяжело дышать. Через некоторое время снова послышались звуки: шёпот, скрип сиденья, прерывистое дыхание кого‑то из учеников. Драган стиснул кулаки, но это не дало результата. Он почувствовал, как дрожит: сначала пальцы, потом предплечья. «Глупо, — подумал он, — будто кулаки могут остановить то, что уже внутри».

Драган невольно втянул воздух. В салоне к запаху кожи сидений и старых учебников добавлялись полутона сыроватой одежды и едва уловимый намёк на яблочный сок из буфета. В тишине раздался шёпот: кто-то пересчитывал одноклассников, проверяя, все ли на месте.

Милица сидела рядом, машинально переплетая косички — так она делала на каждом уроке математики, когда нервничала. Драган хотел заговорить, но слова не шли. Вместо этого он достал из кармана сложенный вдвое билет в кино — тот самый, который купил неделю назад, собираясь пригласить её. Сейчас билет казался нелепым артефактом из другой жизни.

— Ты точно в порядке? — тихо спросила Милица, не поворачивая головы.

Он хотел сказать «да», но губы не слушались. Вместо этого прошептал:

— Боюсь, что не смогу защитить тебя.

Она повернулась к нему. В её глазах не было страха — только твёрдость, которую он раньше не замечал.

— Никто не должен никого защищать, — сказала она. — Мы просто едем домой.

Милица запомнилась ему девочкой с двумя тёмными косичками и в белых кружевных колготках.

Маленькие ножки в белых кружевных колготках покачивались напротив Драгана. Поезд шатался из стороны в сторону, и девочка, заметив его взгляд, улыбнулась. Немая женщина рядом с ней мягко коснулась её плеча, веля молчать. Девочка тут же, не скрывая радости, указала на упаковку сока с трубочкой и лежащие рядом сладости. Женщина протянула ей сок и две печенюшки. Зашуршала упаковка — она с удовольствием принялась за угощение.

Вскоре воздух наполнился ароматом миндальных печений, который напомнил Драгану о матери: она тоже пекла такие по воскресеньям. Мысли о доме согревали, но тревога не отпускала.

Сладковатый аромат жасмина донёсся до Драгана от проходящей мимо девушки. Этот запах напомнил ему о проводнице, встречавшей пассажиров на посадке. Он двинулся за девушкой и вскоре оказался в тамбуре.

На униформе незнакомки красовался бейдж с именем «Анна». В огромном вагоне она выглядела невесомой — хрупкая, точно Дюймовочка.

— Анна, до станции Добрятино ещё далеко?

— Через час будем. Я вас предупрежу.

— Спасибо.

Проводница направилась в соседний вагон. Захлопнула за собой дверь так резко, что Драган невольно вздёрнулся. Вагон подпрыгивал. Глухо стучал. Сопротивлялся движению вперёд. В тамбуре пахло сигаретным дымом.

Спустя двадцать минут он вернулся в купе. Присел на нижнюю полку и потянулся к дорожной сумке. Снимая тапочки, заметил спящую немую женщину, прижавшуюся к стене. Девочка в белых кружевных колготках свернулась калачиком под колючим одеялом и тихо посапывала. Её мирное дыхание заглушал храп полноватого мужчины напротив.

Стараясь не разбудить попутчиков, Драган осторожно убрал тапочки в боковой карман сумки. В этот момент появилась проводница Анна и шёпотом сообщила:

— Ваша станция через пятнадцать минут.

Она улыбнулась, и в её глазах промелькнуло искреннее участие.

— Спасибо вам, Анна, — ответил Драган, улыбнувшись в ответ.

«Как часто мы судим о людях по первому впечатлению, — подумал он. — При встрече на перроне она показалась мне надменной, но теперь я вижу её подлинное „я“».

Драган поднялся, проверил столик, своё место и розетку. «Ничего не забыл», — отметилась мысль.

В вагонном проеме его встретил резкий запах табака, от которого защипало в глазах. Снова этот въедливый сигаретный дым пропитал воздух тамбура.

Анна ждала остановки вместе с ним. Поезд замедлил ход. Остановился с резким толчком.

— Всего доброго! — пожелала Анна.

— И вам счастливой дороги! — ответил Драган.

Она осталась в тамбуре, провожая взглядом станцию Добрятино.

Вечерний мартовский воздух вдали от города дышал свежестью — чистый, прозрачный, с лёгкой примесью талого снега. В Москве зима выдалась бесснежной, но здесь, в Добрятино, ещё недавно белели сугробы — теперь от них остались лишь тёмные влажные пятна на земле.

До дома Невены было недалеко: восемь домов, десять минут неспешной ходьбы. Впереди, сквозь ветви голых кустов, проглядывал знакомый зелёный забор — краска на нём облупилась, но всё равно казался он каким‑то родным и приветливым.

Калитка скрипнула, поддаваясь лёгкому толчку. Он шагнул во двор и мимоходом подумал: «Опять петли смазать надо…»

Двор ухоженный. Это видно по деревянной дорожке из дощечек, за которой скоро будут пестреть цветочные клумбы, заботливо разбитые матерью. Драган не переставал восхищаться тем, как мама поддерживала порядок в доме и на улице. В те годы, когда они жили в Белграде, она умудрялась совмещать всё: работу учителя, заботу о семье и регулярные посещения церкви Ружица.

На резкий скрип калитки Невена выглянула из двери. В руках — тряпка, на ногах — старые галоши.

— Sine, zašto me nisi upozorio da dolaziš9[9]? — её голос дрогнул. — Ja bih kuvao tvoje omiljeno jelo. Dugo nisi bio ovde. Kako si?10[10].

Драган обнял её, чувствуя, как напряжены её плечи.

— Mama, sve se dogodilo spontano11[11], — прошептал он. — Želeo sam da te vidim…12[12]

Только теперь он заметил седину в её кудрях. «Когда она успела постареть?» — подумал он, держа её руку.

Невена стояла перед ним — высокая, хрупкая, в платке и халате. Казалось, время здесь остановилось.

«Мама, как же я хочу быть рядом с тобой, — мысленно говорил он. — Зачем ты осталась в посёлке? Может, всё-таки переедешь ко мне?»

— Hajde da večeramo13[13], — похлопала она его по спине и зашла в дом.

Посреди кухни стоял круглый стол, словно перенесённый из белградской квартиры. На нём ждали традиционные сербские угощения: сочная šopska salata14[14], нежная mučkalica и чёрный кофе.

«Мама до сих пор не привыкла к русской кухне, — с лёгкой улыбкой подумал Драган, глядя на стол. — На нём всегда только сербская».

В молчании тянулся ужин. Он пробовал насладиться mučkalica15[15], но куски сами собой скользили по горлу.

Драган убрал со стола и начал мыть посуду — медленно, через силу. Каждое движение отзывалось тяжестью в плечах, а в голове билась одна мысль: «Всё, больше не могу». Тупая боль в висках, усталость, сковавшая тело, — всё это подталкивало к одному: упасть и уснуть.

Сонливость стала невыносимой. Он шатался, но дошёл до комнаты. Рухнул на кровать, едва коснувшись подушки, и провалился в беспамятство — глубокий, тяжёлый сон, который длился до самого рассвета.

Пробуждение пришло тихо: сначала — приглушённый свет сквозь занавески, потом — тяжесть в мышцах, не дающая подняться. Он с трудом разлепил глаза, медленно сел и спустил ноги на пол. Деревянные половицы холодили ступни, пока он, ещё сонный, брёл в кухню.

Утренний дом встретил его тишиной и спокойствием. На столе ждала глиняная миска с остатками вчерашнего ужина.

Открыв стеклянные дверцы дубового буфета, Драган на мгновение остановился. Его глаза задержались на полке с домашней rakija16[16] — неизменный запас Невены для гостей. Прозрачная жидкость в пузатых бутылках отсвечивала янтарём в лучах солнца, а на этикетках, написанных на сербском её рукой, были указаны год и сорт фруктов. «Каждая бутылка — как музейный экспонат», — подумал он с улыбкой.

Без утреннего кофе день казался серым и тусклым. Лишь после первой чашки мир обретал чёткость, краски становились ярче — и тогда Драган приступал к своему неизменному ритуалу.

Пальцы привычно отыскали старинную кофейную банку — тяжёлую, с едва заметными узорами, выгравированными когда‑то давно и почти стёртыми временем. Драган осторожно снял крышку — и кухню тут же наполнил густой аромат свежемолотых зёрен, переплетающийся с тёплым запахом старого дерева. Так начинался новый день: в тишине, в традициях, в знакомых ощущениях.

Заварив крепкий кофе, он вышел на крыльцо. Утренний воздух окутал его свежестью. Где‑то вдалеке раздавался мерный стук молотка, доносилось кудахтанье кур, а где‑то заливисто лаяла собака — всё это сливалось в привычный деревенский гул. Пение птиц смывало ночные тревоги, освобождая голову от тяжёлых мыслей.

Драган неспешно зашагал по заднему двору, вдыхая полной грудью. Весна ощущалась в каждом вдохе: в свежести влажной земли, в тонком аромате распускающихся почек, в лёгком ветерке. Подойдя к бане, он вдруг заметил маленькое оконце, похожее на скворечник, — раньше он его не видел.

По привычке Драган направился к колоде за дровами. Взяв топор и пару поленьев, он приготовился рубить. Первый удар вышел неточным — чурак упрямо отскочил в сторону. Но со второй попытки дерево поддалось, раздался приятный треск расколотой древесины.

Он вошёл в полутёмную баню. Всё здесь оставалось прежним: в предбаннике стояли старые Г‑образные скамейки, над головой гирляндами свисали берёзовые веники, источая терпкий, травянистый, чуть сладковатый запах. Драган аккуратно уложил поленья в топку, поджёг скомканную газету — и вскоре огонь весело затрещал, разгоняя полумрак и наполняя помещение теплом. Воздух быстро насытился смолистым ароматом берёзовой коры и нагретого дерева.

Пока пламя разгоралось, мысли Драгана унеслись далеко — в прошлое. В Белграде у него никогда не было бани. Здесь, в Добрятино, он впервые познал её особую прелесть: тишину, тепло, запах веников, ощущение покоя.

Пряность топящейся бани разлилась по двору, привлекая внимание Невены.

Со скатертью для беседки в руках она вышла из дома.

— Hoćemo li doručkovati na svežem vazduhu? Kako vam se sviđa ideja?17[17] — подмигнула ему.

— Može.18[18]

Завершив подготовку стола — расстелив белоснежную скатерть и приведя её в безупречный вид — она двинулась в дом за завтраком.

Драган бесшумной тенью последовал за ней. В доме пахло кофе и свежей выпечкой. В своей комнате он задержал взгляд на стуле — на нём небрежно брошенный торчал из дорожной сумки старый отцовский дневник.

Он не удержался и протянул руку к обложке, измятой годами. Пальцы осторожно коснулись страниц, тронутых временем, и в голове пробежала мысль: «Почему меня так тянет к этому дневнику? Может быть, он стал для меня одновременно талисманом и утешением?»

Каждый раз, открывая эти страницы, он ощущал тот же запах — чуть пыльный, с ноткой старого пергамента, как в тот самый день, когда он впервые их открыл. Перед глазами снова и снова возникала одна картина: отец сидел у окна, помешивая кофе, а мама смеялась над его шуткой. Тогда он ещё верил, что это навсегда.

Дневник был единственным местом, где семья оставалась целой. Он водил пальцем по строкам, выводившим отцовским почерком, и чувствовал, как строки согревают. Эти слова были не просто воспоминаниями — они напоминали, как надо жить.

Он перевернул страницу. На полях была приписка, едва заметная: «Сынок, помни: даже в бурю есть берег, к которому можно причалить». На мгновение ему показалось, что отец говорит с ним прямо сейчас.

Чтобы ухватиться за этот голос, он открыл дневник на случайной странице. Глаза сами нашли дату:

«29 марта 1999 года.

«Сегодня был концерт на площади Республики. Выступал «Bajaga»19[19] — наш любимый исполнитель. Я взял с собой жену и сына. В воздухе пахло дымом, а громкие аккорды отдавались в груди. Люди стояли плечом к плечу — никто не толкался, не ругался. Даже старики подпевали, глаза блестели.

Чувствую себя странно: с одной стороны, страшно за будущее, а с другой — горжусь нашим народом. Протестуют песнями, показывая храбрость и готовность бороться за свою страну. После выступления «Bajaga» я почувствовал прилив отваги. Сын крепко держал меня за руку, будто боялся потерять.

Вечером мы с соседями собрали всё необходимое: матрасы, раскладушки, подушки, одеяла, посуду, одежду и даже телевизор. Все вместе переселились в подвал. Там сыро и прохладно, пахнет землёй».

«3 апреля 1999 года.

Сегодня ночью прогремели три мощных взрыва. На улице Кнез Милоша пылали здания министерств внутренних дел. Рядом находился роддом, и пламя перекинулось на него. Это было ужасно. В воздухе стоял густой запах гари, а где‑то вдали выли сирены.

Пожарные и «Скорая помощь» работали на месте. Медперсонал эвакуировал младенцев и беременных женщин в подвал. Я не смог остаться в стороне — помог медбратьям нести роженицу на носилках. Руки дрожали, но я старался не показывать страха.

В подвале всё было подготовлено: кроватки для младенцев, кровати для женщин. Когда всех разместили, я взял интервью у врачей. Говорил, а сам думал: «Это правда происходит со мной? Когда это закончится?..» Снял репортаж, но в голове всё ещё стоял образ того плюшевого зайца, что лежал на полу подвала. Кто‑то забыл.

Надеюсь, Невена и Драган в безопасности. Я даже не успел им позвонить».

«9 апреля 1999 года.

Сегодня Страстная пятница. Пасха — 11 апреля. В подвале пахнет луковой кожурой и воском.

Женщины нашего дома красят яйца и готовят постный обед. Молчат. Только ложки стучат по кастрюлям.

Мы стараемся не веселиться. Бомбы сплотили нас — мы стали одной семьёй. Даже соседи, с которыми раньше едва здоровались, теперь вместе у плиты.

Крашу первое яйцо в красный — как в детстве. Рука дрогнула: а защитит ли оно нас на самом деле? Или это просто привычка, за которой мы прячем страх? Опускаю его в краску, а в голове: «Пусть хоть что‑то останется целым».

Это яйцо станет «защитником дома» — наше «Чуваркућа». Будет лежать до следующей Пасхи. А старое мы сегодня закопаем в землю. Невена говорит, так избавляются от проблем. Надеюсь, сработает.

За окном тишина. Настораживающая тишина».

«10 апреля 1999 года.

Великая суббота.

Мы стараемся не выходить из подвала — каждый шаг наверх кажется риском. Но Пасха требует места: негде разметить тесто, не хватает света, чтобы аккуратно покрасить яйца.

К тому же в подвале невыносимо жарко от постоянно работающей плиты. Воздух тяжёлый, дышать трудно, а запахи жареного масла и теста только усиливают духоту. Женщины, переглянувшись, решают подняться в квартиры — хотя бы на пару часов, чтобы довести готовку до конца в нормальных условиях.