43 жизни спустя

Он отсчитал пять тысяч, получил пять старых сторублёвок. Смотрел на них и чувствовал себя фальшивомонетчиком. На каждой — портрет Ильича, серийный номер, водяные знаки. В 1978-м на эти деньги можно было прожить месяц.

Или купить билет до Новочеркасска.

Вечером он пришёл к Степанычу.

Старик жил один в хрущёвке на Нагибина, в квартире, пропахшей табаком и кошачьей мочой. Кота, впрочем, не было — Степаныч говорил, что кошак сдох лет пять назад, а запах остался, потому что въелся в обои.

— Опять ты, — без удивления сказал Степаныч, открывая дверь. — Проходи. Чай будешь?

— Буду.

Они сидели на кухне. Степаныч в трусах и майке-алкоголичке, Алексей в своём, уже привычном. На столе — гранёные стаканы, заварка в заварнике, сахарница с отбитой крышкой.

— Я завтра уезжаю, — сказал Алексей. — На пару дней.

Степаныч глянул на него поверх очков:

— Куда?

— По делам.

— По каким таким делам? У тебя работа, между прочим. Я, конечно, прикрою, но если начальство…

— Прикроешь, — перебил Алексей. — Спасибо.

Они помолчали. Степаныч налил чай, придвинул сахарницу.

— Ты это… — начал он и запнулся. Потом продолжил: — С дядькиным делом не зарывайся. Я понимаю, личное. Но иногда правда такая, что лучше б её не знать.

— Знаю, — сказал Алексей.

— Ни хрена ты не знаешь, — отрезал Степаныч. — Молодой ещё. Думаешь, если докопаешься до истины, полегчает? Не полегчает, Лёха. Истина — она вообще редко кому полегчение приносит. Чаще — камнем на шею.

Алексей допил чай, поднялся.

— Я помню, Степаныч. Спасибо за всё.

В дверях старик окликнул его:

— Лёха!

Алексей обернулся.

— Ты аккуратнее там. Время — оно, знаешь… не резиновое.

Алексей замер. Степаныч смотрел на него в упор, и в глазах у старика было что-то странное. Будто он знает больше, чем говорит.

— Что вы имеете в виду? — осторожно спросил Алексей.

— Ничего, — Степаныч отвёл взгляд. — Иди уже. И помни: если что — я тебя не видел, не знаю и ничего не говорил.

Ночью Алексей сидел на кухне и рассматривал экипировку. Пальто висело на спинке стула, ботинки стояли рядом. На столе лежали старые рубли, шапка, шарф.

Он достал из ящика скальпель — новый, в стерильной упаковке. Положил рядом с деньгами. Подумал — и убрал обратно. Нельзя. Если его остановят, скальпель — это статья. Да и что он им сделает? Чикатило резал ножом, у него опыта больше.

Нужно что-то другое. Тяжёлое. Надёжное.

Он обвёл взглядом кухню. В углу, за холодильником, стояла монтировка — ещё бабкина, с тех пор, как меняли дверь. Металлическая, тяжёлая, с загнутым концом.

Алексей взял её в руку, взвесил. Хорошо идёт. Если бить с замахом — череп проломит с первого удара.

Он отложил монтировку и посмотрел на свои руки. Руки патологоанатома. Они видели много смертей. Но никогда не причиняли смерть.

— Завтра всё изменится, — сказал он вслух.

За окном падал снег. Тот самый, перемешанный с дождём. Две тысячи пятнадцатый год отсчитывал последние часы перед его вторым прыжком.

Утром 22 декабря 2015-го Алексей оделся.

Это было странное переодевание. Сначала современное бельё — с ним ничего не сделаешь, там внутри всё равно не видно. Потом брюки из секонд-хенда — шерстяные, чуть коротковатые, с пузырями на коленях. Рубашка серая, хлопковая, с отложным воротником. Сверху пальто — тяжёлое, длинное, почти до щиколоток. На ноги — ботинки, разношенные, но крепкие. Шапка-ушанка. Шарф.

Он посмотрел в зеркало в прихожей. Из зеркала смотрел мужик из восьмидесятых. Чуть моложе, чуть чище, но в целом — свой. Такой в очереди не выделится, в автобусе не привлечёт внимания.

В карман пальто он положил деньги — три сторублёвки, остальные две спрятал в ботинок, под стельку. В другой карман — документы. Современный паспорт, водительские права. Там они бесполезны, но если потеряет — конец.

Монтировку он сунул за пояс, под пальто. Торчит, заметно. Пришлось переложить в пакет — обычный целлофановый пакет-майка, с какими в магазин ходят.

В кармане куртки — телефон, ключи, зажигалка. Телефон там не ловит, но часы показывает, и фонарик есть. Пригодится.

Он стоял в прихожей, одетый в прошлое, и смотрел на дверь. Там, за дверью, обычная жизнь. Работа, маршрутки, Степаныч, чай в гранёных стаканах. Можно остаться. Никто не узнает. Дядя Коля уже мёртв тридцать лет. Лена Закотнова — тоже. Спасти их нельзя, потому что их уже нет. Всё это было давно и неправда.

— Статистика, — сказал Алексей.

Он открыл дверь и вышел.

В морг он приехал к одиннадцати. Степаныч уже был на месте, колдовал над каким-то утопленником.

— О, явился, — кивнул старик. — А я уж думал, ты правда уехал.

— Уезжаю, — сказал Алексей. — Сейчас. Только вещи заберу.

Он прошёл в ординаторскую, взял рюкзак — пустой, для вида. Посидел минуту, собираясь с мыслями. Потом встал и пошёл в старую часть здания.

Плёнка зашуршала, пропуская его. Ящики, пыль, ржавчина. Дыра была на месте — овальная, тёмная, тихая. Из неё тянуло холодом.

Алексей скинул рюкзак, достал монтировку из пакета. Проверил деньги в кармане. Поправил шапку.

— Ну, с богом, — сказал он вслух.

Шагнул в темноту.

Мир дёрнулся, вывернулся наизнанку, провалился в тишину.

А потом ударил мороз.

…

Проваливаясь в темноту, Алексей успел подумать: «Главное — не упасть». Но падать было некуда. Просто мир вывернулся, как носок, и холод ударил в лицо с той же жестокой звонкостью, что и в первый раз.

Он стоял в коридоре недостроя. Те же голые стены из неоштукатуренного кирпича, те же лампы дневного света в металлической сетке, давно потухшие. За окном, затянутым целлофаном, круглый фонарь на высоком столбе лил на снег ровный молочный свет. Алексей выдохнул — пар застыл в воздухе плотным облачком и медленно растаял, смешавшись с холодом.

Он проверил себя: пальто тяжелое, почти до щиколоток, в карманах — три сторублёвки, сложенные пополам, хрустящие, с портретом Ильича. В другом кармане — спички, зажигалка, горсть мелочи. Шапка-ушанка сидит плотно, закрывает уши. Ботинки на толстой подошве, внутри уже намокли от снега. Монтировка за поясом глухо прижата к спине, под пальто не заметна.

Он шагнул к выходу. Пахло цементом, морозом и почему-то хлебом — где-то рядом, должно быть, пекарня. На улице снег лежал ровно, нетронуто, ни следа. Тишина. Только где-то далеко, за пустырём, лаяла собака, и ветер шевелил голые ветки тополей.

Алексей двинулся вдоль улицы, стараясь ступать бесшумно. Он уже знал дорогу: налево, мимо пятиэтажек с деревянными рамами, мимо вывески «Гастроном», потом через пустырь к вокзалу. Оттуда — электричка до Новочеркасска. У него есть время — сегодня двадцать первое декабря. Убийство завтра.

В кармане заныла монтировка, напоминая о себе. Он поправил её, пошёл быстрее.

Ростовский вокзал встретил его запахом мазута, пирожков и той особой суетой, которая бывает на вокзалах в канун праздников. В зале ожидания сидели люди с узлами, чемоданами, авоськами. Кто-то дремал на деревянных скамейках, подложив под голову сверток, кто-то пил чай из гранёных стаканов в подстаканниках, кто-то читал газеты — «Правду», «Известия», «Вечерний Ростов». Над головами висело радио, из которого время от времени доносился приглушённый голос диктора, объявляющий расписание.

Алексей подошёл к кассе. Женщина в синем халате и белой косынке, с усталым лицом и химической завивкой, даже не подняла головы, продолжая что-то писать в толстой тетради.

— До Новочеркасска, билет.

— Паспорт.

— Я — Алексей растерялся. — А обязательно?

Кассирша подняла глаза. Взгляд у неё был тот самый, который бывает у людей, проработавших на одном месте двадцать лет: усталый, равнодушный, но цепкий.

— Обязательно, молодой человек. Без паспорта билет не продаём. Порядок.

— Но я уже покупал вчера, без паспорта

— Вчера? — Кассирша подняла брови, и в голосе её появилась лёгкая насмешка. — Я здесь третьи сутки. Вас что-то не помню. Давайте паспорт, не задерживайте очередь.

Сзади зашумели. Алексей оглянулся — за ним стояли трое: мужчина с большим рюкзаком, женщина с авоськой, из которой торчала буханка, и старушка с палкой. Все смотрели с недовольством.

— Я забыл дома, — сказал он. — Мне очень надо

— Идите домой за паспортом. — Кассирша уже отвернулась к следующему. — Следующий!

Он отошёл, сжимая в кулаке трёшку. Без билета в Новочеркасск не попасть. Идти пешком? Сорок километров по морозу? Он не знал дороги, не знал, сколько времени это займёт. К утру он просто замёрзнет где-нибудь в поле, даже не дойдя до половины.

В зале ожидания было тепло. Пахло пирожками, мазутом, потом и дешёвым одеколоном. Алексей сел в углу, на скамейку у стены, поправил шапку, поднял воротник. Люди вокруг жили своей жизнью: вон тот мужчина в телогрейке уснул, открыв рот, рядом с ним женщина кормила ребёнка с ложечки из банки, двое парней в военной форме играли в карты, матерились негромко, но сочно.

Он думал. Документов нет. Без документов ни билета, ни гостиницы, ни нормального разговора с милицией. Он чужой в этом времени, и у него нет даже легальной причины здесь находиться.

Выход один: ехать «зайцем». Рискованно, но другого выхода нет.

— --

Платформа была заснежена, люди стояли кучками, дышали паром, перетаптывались с ноги на ногу. Алексей смешался с толпой, держась в середине. Когда электричка подошла — старый зелёный состав с деревянными скамейками, с надписью «Ростов — Новочеркасск» на табличке, с облезлой краской на дверях — он шагнул в тамбур последнего вагона, втиснулся между мужиком с рюкзаком и тётей с авоськой.

В тамбуре было тесно, пахло махоркой и сыростью. Рядом, в углу, стоял парень с гитарой в чехле, напевал что-то себе под нос. Мужик с рюкзаком курил, выпуская дым в приоткрытую форточку.

Электричка дёрнулась, пошла. Алексей перевёл дыхание.

Но контролёры появились через десять минут. Женщина в тёмном кителе, с сумкой через плечо, шла по вагону, проверяя билеты. Алексей начал пробираться к выходу, но в тамбуре уже стоял второй контролёр, с парнем в дружинной повязке.

Алексей начал пробираться к выходу, но в тамбуре уже стояли двое — контролёр и дружинник.

— Гражданин, ваш билет.

— Я сейчас — Алексей полез в карман, делая вид, что ищет. — Потерял, наверное. Только что был.

— Потерял, значит. — Контролёр вздохнула, как от зубной боли. — Выходите.

— Мне очень надо в Новочеркасск, — сказал он, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Я заплачу солько?

— Выходите, — повторила она твёрдо. — Следующая остановка — через пять минут.

Его вывели на маленькой станции посреди поля. Название он не разобрал — табличка замёрзла, буквы залеплены снегом. Электричка ушла, оставив его одного на бетонной платформе. Ветер дул в лицо, забирался под пальто, леденил щёки.

— Ну и где я? — спросил он вслух.

Ответа не было.

Он пошёл по шпалам. До Новочеркасска оставалось километров десять, но он не знал, в ту ли сторону идёт. Снег скрипел под ботинками, ветер дул в лицо, забирался под пальто. Холод пробирал до костей, руки окоченели, пальцы не сгибались.

Он шёл и шёл, глядя на рельсы, уходящие в снежную даль. По обе стороны — поля, занесённые снегом, чёрные стволы деревьев, провода. Ни души. Только ветер и снег.

Где-то через час он увидел указатель: «Новочеркасск — 6 км». Значит, правильно. Ноги гудели, лицо потеряло чувствительность, губы потрескались и кровоточили. Он шёл, сжимая в кармане монтировку, и думал об одном: успеть.

Милиция

В город он вошёл, когда уже смеркалось. Фонари зажглись, тусклые, жёлтые, разгоняли тьму на несколько шагов. Улицы пустые, редкие машины, витрины с тусклым светом. Люди торопятся по домам, кутаясь в воротники.

Он нашёл хлебный магазин по памяти — одноэтажное здание из красного кирпича, вывеска «Хлеб» над дверью. Рядом — сквер с плакатом: «С наступающим 1979 годом, товарищи!» Ёлка ещё не наряжена, стоит в центре, припорошенная снегом. Плакат уже вывесили — красные буквы на белом, внизу — серп и молот.

Сейчас он здесь 21-го. Убийство завтра.

Нужно где-то переночевать. Без документов — только вокзал. Он побрёл обратно, но ноги не слушались, перед глазами плыло. Он не ел с утра, не спал больше суток.

На скамейке у вокзала он сел, привалился к стенке и закрыл глаза. Всего на минуту.