43 жизни спустя

Александр Чуварлев

43 жизни спустя

Морг

Глава 1

Январь 2015-го встретил Ростов сырой промозглостью. Алексей проснулся не от холода — к холоду привык, — а от тишины. Перестала стучать батарея. В комнате повисло то, что бывает только в старых домах, когда отключают отопление: воздух будто сгущается, становится плотным, оседает на лёгких холодной слизью.

Квартира на Ворошиловском досталась от бабки. Потолки такие, что в углах темнота держится даже днём. Мебель — гарнитур, который уже никто не называет польским, потому что Польши той нет, а он стоит. На стене ковёр с оленями. Олени выцвели до бледных пятен, ручей, у которого они стояли, превратился в расплывчатое серое пятно — если не знать, что там ручей, можно подумать, просто дефект печати.

Натянув треники с пузырями на коленях, Алексей прошлёпал на кухню. Вчерашний чай в кружке покрылся плёнкой. Выплеснул в раковину, заварил новый — пакетик «Помещик Бур», дешёвый, но горячий. На плите, в эмалированной кастрюле, заветрилась отбивная, рядом ждали макароны по-флотски. Он жевал холодное, глядя на стену. Там, среди бабушкиных тарелок с золотым ободком, висела фотография. Дядька Коля. Брат матери. Широкое лицо, светлая рубашка, взгляд исподлобья. На снимке ему лет шестнадцать — выпускной из ремесленного. Хозяином жизни собирался стать.

В августе восемьдесят четвёртого он пошёл купаться на Дон с друзьями. И не вернулся.

Алексей был мелким, но помнил, как мать плакала ночами. Помнил, как иногда, в минуты особой грусти, она доставала эту фотографию и говорила: «Колька бы сейчас уже дядькой был, детьми бы обзавёлся». Помнил, как через много лет, когда имя убийцы уже гремело на всю страну, мать достала пожелтевшую справку. Ножевое. Неопознан. Захоронен в общей могиле. Эксгумация, допросы. Следователь сказал тогда: «Ваш брат, гражданка Левша, попал в статистику. В акт. Всё».

Мать плакала снова.

— Статистика, — вслух сказал Алексей, дожёвывая макаронину. Слово было холодным и склизким, как кусок сырого сала.

Глава 2

В морге Бюро судебно-медицинской экспертизы пахло формалином, хлоркой и дешёвыми сигаретами. Этот запах впитывался в кожу намертво. В маршрутках Алексея всегда узнавали по нему — рядом с ним старались не садиться, будто сама смерть пристроилась на соседнем сиденье.

Работал он здесь уже полгода после окончания мединститута. Можно было пойти в клинику, лечить живых. Но его тянуло сюда. В тишину. В конкретику, где всё ясно: вот причина, вот следствие.

— Лёха, чай будешь? — крикнул из ординаторской Степаныч.

Степаныч работал здесь с семидесятых. Сутулый, с прокуренными усами, в вечном свитере с вытянутыми локтями. В ординаторской он разливал кипяток по гранёным стаканам — подстаканники были дешёвые, алюминиевые, но Степаныч говорил, что из таких вкуснее. Никто не понимал, как это работает, но спорить не лезли.

— Нынче повезло, — кивнул он на дверь секционной. — Один утопленник, да бабка из пятьдесят пятой. Естественница. Соседи вызвали, запах пошёл. Спокойный день.

Алексей сел на табуретку, обитую старой клеёнкой, достал пачку «Пьер ля Кур», закурил. Степаныч глянул на подоконник, где лежала стопка книг: «Дело Чикатило», «Палачи и жертвы», «Антропология зла». Усмехнулся:

— Опять ты за своё?

— Личное, Степаныч. У меня дядька в те годы пропал.

Степаныч крякнул, но ничего не сказал. Только подвинул сахарницу с обломанной крышкой.

Из динамика щёлкнуло: «Степаныч, ДТП на выезде. Второй номера уже в морге, первого везут. Молодой парень».

— Вот тебе и спокойный, — вздохнул Степаныч, натягивая фартук. — Пошли.

В секционной было стерильно и холодно. Парень на каталке, накрытый простынёй. Алексей надел перчатки, маску. Двадцать три года. Мотоциклист. Столкновение с грузовиком.

Он откинул простыню. Степаныч у раковины присвистнул:

— Красивый был.

Алексей кивнул. Скальпель вошёл в тело. Разрез от ключицы до лобка. Кожа, жир, мышцы. Зажужжала пила, вскрывая грудную клетку. Работа. Описать каждое повреждение, каждую гематому, сфотографировать переломы. Чтобы потом следователи, судьи, эксперты поняли: вот этот удар был смертельным, а здесь он уже падал.

В полдень перекур. Алексей вышел на крыльцо, затянулся. Небо затянуло тучами, собирался снег с дождём. Перед глазами — раздробленная грудная клетка и татуировка на руке: «Не забуду мать родную». Он старался не смотреть на лица. Смотреть на органы. Так легче.