Дом моих грез

И провалилась.

Глава 2

Солнце ударило в лицо так неожиданно и так ярко, что Николь, открыв глаза, сначала не поняла, где находится, потому что свет, который лился из французского окна, был не тем серым ноябрьским светом, к которому она привыкла за последние месяцы, а каким-то другим — густым, золотистым, почти осязаемым, как мёд, который тает на языке, и она моргнула, и снова моргнула, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, которые отказывались подчиняться логике. Потолок был белым, высоким, с лепниной, и этот потолок был не её, потому что в её спальне были белые натяжные потолки без всяких украшений, которые она выбрала сама, потому что «так проще убираться», и эта мысль, такая бытовая и такая нелепая в этом контексте, заставила её сесть в постели и оглядеться.

Номер был светлым, средиземноморским — стены, выбеленные до ослепительной белизны, терракотовый пол, на котором лежал тонкий ковёр с геометрическим узором, и этот узор был таким тёплым, таким уютным, что Николь захотелось встать и пройтись по нему босиком, чтобы почувствовать, как он массирует ступни, и это желание было таким простым и таким естественным, что она удивилась ему, потому что она давно не хотела простых вещей, она хотела только одного — чтобы всё закончилось, или чтобы всё началось заново, и она не знала, чего хотела больше. Рядом с кроватью стояла ваза с олеандром, и его белые цветы пахли так сладко, что у неё закружилась голова, и она прикоснулась к одному из них, и лепестки были мягкими, как бархат, и этот запах, такой лёгкий и такой пьянящий, был запахом счастья, которого у неё не было.

На прикроватном столике лежала записка, сложенная пополам, и Николь, протянув руку, взяла её, и её пальцы дрожали — не от холода, а от предчувствия, от того, что она знала, кто написал эти слова, и от того, что она боялась прочитать их, но в то же время жаждала этого, как жаждала воздуха после долгого ныряния под воду. Она развернула листок и прочитала: «Спускайся на завтрак. Терраса. Жду 15 минут. Опоздаешь — закажу чёрный кофе, ты же его не любишь». Почерк был твёрдым, чуть наклонным, и в нём чувствовалась уверенность человека, который привык, чтобы его слушались, и это сочетание угрозы и заботы — он знал, что она не любит чёрный кофе, и использовал это знание как оружие, — было настолько характерным для него, что Николь почувствовала, как внутри неё что-то ёкнуло, и она не могла понять, было ли это страхом или предвкушением, или, возможно, тем и другим одновременно, потому что он всегда вызывал в ней этот коктейль чувств, который она ненавидела и которым жила.

Она встала, и на ней была лёгкая хлопковая ночная рубашка, которую она не помнила, как надела, и это было ещё одной странностью, которую она не могла объяснить, но решила не зацикливаться на ней, потому что, когда она была с ним, логика теряла свою власть, и она позволяла себе плыть по течению, даже когда знала, что это течение ведёт её к водопаду. Она подошла к окну, отодвинула штору, и мир, который открылся перед ней, заставил её забыть, как дышать, потому что внизу, насколько хватало глаз, простиралось море — такое синее, такое глубокое, что казалось, будто оно не вода, а кусок неба, который упал на землю и застыл в ожидании, и этот цвет — индиго, смешанный с бирюзой, — был настолько совершенным, что Николь не могла отвести взгляд, и она стояла у окна, чувствуя, как солнце греет её лицо, и ветер, приносящий запах соли и жасмина, ласкает её волосы, и в этот момент, в этом идеальном моменте, она забыла о своей пустоте, потому что она была заполнена этим миром, этим светом, этим воздухом, который пах свободой.

Она повернулась и, подойдя к открытому чемодану, который стоял на подставке, увидела, что вещи аккуратно разложены, и это было ещё одним напоминанием о нём — о его педантичности, о его любви к порядку, которая была такой же совершенной, как и всё остальное, что он делал, и она выбрала лёгкое хлопковое платье, которое было таким же белым, как стены номера, и сандалии на плоской подошве, потому что сегодня она хотела чувствовать землю под ногами, даже если эта земля была всего лишь сном.

Она спустилась по мраморной лестнице, и каждая ступенька была прохладной под её босыми ногами, и этот холод, такой приятный и такой контрастирующий с утренним теплом, который лился из открытых окон, был похож на его прикосновения — всегда неожиданный, всегда заставляющий её вздрагивать, даже когда она ждала его. На террасе отеля стояли столики с белыми скатертями, и цветущий бугенвиллея, свисавший с перил, был таким ярким, таким фиолетовым, что казался искусственным, и Николь остановилась на мгновение, чтобы вдохнуть этот запах цветов, смешанный с запахом кофе и моря, и этот момент — момент, когда она ещё не видела его, но знала, что он здесь, — был самым чистым из всех, потому что в нём не было ни слов, ни игр, ни боли.

Он сидел за дальним столиком, как всегда, у края террасы, откуда открывался лучший вид на море, — и его поза, его профиль, его рука, которая держала чашку чёрного кофе, были такими же знакомыми, как её собственное отражение, и Николь почувствовала, как сердце её пропустило удар, а потом забилось быстрее, потому что даже после всех разочарований, после всех обещаний, которые он не сдержал, после всех унижений, которые он ей причинил, она всё ещё реагировала на его присутствие так, как реагировала в первый раз, когда они встретились в её снах, и эта реакция была слабостью, которую она ненавидела, но не могла контролировать.

— Ты опоздала на три минуты, — сказал он, не оборачиваясь, но его голос, такой ровный и такой уверенный, был слышен даже над шумом прибоя, и она знала, что он улыбается, хотя она не видела его лица. — Я заказал тебе капучино. И круассан. Садись.

Она подошла, и он поднял глаза, и его взгляд — тёплый, как солнечный свет, но острый, как лезвие, — прошёлся по ней, оценивая, изучая, и она почувствовала себя под микроскопом, но в этом была его сила — он делал её видимой, даже когда она хотела быть невидимой.

— Ты сегодня красивая, — сказал он, откидываясь на спинку стула, и его пальцы — длинные, холёные, с аккуратно подстриженными ногтями — постукивали по чашке, и этот жест был таким знакомым, что Николь почувствовала боль, потому что она знала, что за этим комплиментом стоит не любовь, а собственничество, не желание видеть её счастливой, а желание отметить её как свою вещь. — Я люблю, когда ты не накрашена.

— Ты всегда говоришь это, когда я не накрашена, — ответила она, садясь напротив, и её голос был ровным, даже удивительно ровным, как будто она репетировала этот ответ сотни раз, пока стояла под душем или ехала в пробке, и этот ответ был её маленькой победой, её способом показать, что она не слепа, что она видит его игру, но не хочет в неё играть.

— Потому что это правда, — он улыбнулся, и его улыбка была той же, что и в прологе — снисходительная, чуть насмешливая, та, которую она раньше принимала за загадочность, а теперь видела в ней только пустоту, которая была его истинной сущностью. — Ты красивая, когда ты не пытаешься быть кем-то другим. Но это требует смелости — быть собой. Ты готова к этому?

— Я учусь, — ответила она, и в этом ответе было больше правды, чем в его комплиментах, потому что она действительно училась — училась видеть его настоящим, училась не верить его словам, училась оставаться собой, даже когда он пытался её сломать.

Он заказал ей капучино, и официант принёс его в белой чашке с золотым ободком, и пена была такой густой и такой нежной, что Николь почти не хотела её пить, потому что это казалось кощунством — разрушать такую красоту, и она смотрела, как его пальцы обхватывают его чашку, и думала о том, как много она знает о нём, и как мало это знание значит, потому что оно не помогает ей понять, что он чувствует, если он вообще что-то чувствует. «Я разглядываю тебя, потому что боюсь забыть каждую черту, — мелькнуло в её голове. — Потому что ты мне снишься, а я тебе — нет».

После завтрака они пошли к морю, и отель стоял на скале, и к пляжу вёл старый лифт, скрипучий и медленный, который спускался между камней, и Николь стояла рядом с ним, чувствуя его дыхание на своей шее, и её тело откликалось на это дыхание, хотя разум кричал, что это ловушка, что он не изменится, что она снова попадётся на крючок, если позволит себе расслабиться, но его рука на её талии была такой тёплой, а его голос, когда он говорил: «Медленная, не умеешь отдыхать даже здесь», — был таким мягким, что она почти забыла о своих сомнениях и позволила себе улыбнуться, улыбнуться той улыбкой, которая была искренней, даже когда она знала, что это — ошибка.

Вода была прохладной, и он плавал брассом, быстро, далеко, и она оставалась у берега, глядя на него, и в этом была их динамика — он всегда уходил вперёд, оставляя её позади, и она всегда догоняла его, и это было метафорой всего, что происходило между ними.

— Плыви сюда! — крикнул он, и его голос был таким же уверенным, как его почерк, и она поплыла, но вода была холодной, и дыхание перехватывало, и она смеялась, потому что это было смешно — плыть за ним, когда она даже не знала, куда они плывут, и когда она добралась до него, он подхватил её под локоть, и его прикосновение было таким же уверенным, как всё, что он делал, и она поняла, что это и есть их отношения — погоня, которая никогда не заканчивается, и финиш, который всегда ускользает.

— Ты медленная, — сказал он, и его голос был мягким, почти ласковым, но в этом «почти» была та самая дистанция, которую она никогда не могла преодолеть, потому что он не позволял ей приблизиться.

— Я просто отдыхаю, — ответила она, и её голос дрожал от холода, и он притянул её ближе, и она почувствовала тепло его тела, но это тепло было обманчивым, потому что оно не согревало душу, а только тело, и она знала это, но позволяла себе обманываться, потому что обман был лучше правды.

После купания они пошли в ресторан на берегу, где столики стояли прямо на гальке, и море было так близко, что волны почти касались их ног, и он заказал пасту с морепродуктами и белое вино, и они пили, глядя на воду, и он рассказывал о работе, о своих планах, о том, как он хочет изменить мир, и она слушала его голос, его тембр, его жесты, и думала о том, что он никогда не спрашивает её о её планах, о её мечтах, о её страхах, потому что его мир вращается вокруг него, и она в этом мире — всего лишь декорация, красивая и удобная, но не важная.

— Почему ты так смотришь на меня? — спросил он вдруг, и его взгляд был таким же острым, как всегда, и она не отвела глаз, потому что ей было важно, чтобы он знал, что она видит его настоящим, даже когда он пытается казаться другим.

— Просто любуюсь, — ответила она, и это было правдой, но правдой, которая ранила её саму, потому что она действительно любовалась им, даже когда знала, что он не стоит этого.

— Ты странная, — сказал он, усмехаясь, и его усмешка была такой же холодной, как океанская вода, и она почувствовала этот холод внутри себя, но не показала этого, потому что она научилась не показывать боли, даже когда боль разрывала её на части. — Меня никто не разглядывает. Обычно я разглядываю.

— Может, тебе стоит попробовать поменяться ролями, — ответила она, и в её голосе прозвучала та самая горечь, которую она так долго прятала, и он услышал её, но проигнорировал, потому что ему было удобнее не замечать её чувств.

Они пошли на прогулку по узким улочкам Таормины, и лимонные деревья росли вдоль домов, и воздух был таким густым, что его можно было резать ножом, и его рука, которая держала её руку, была такой же тёплой, как солнечный свет, но она не сжимала её, а просто держала, как держат сумочку — легко, небрежно, готовые выпустить в любой момент, и это чувство — быть на время — было самым болезненным из всех, потому что она хотела быть навсегда, но он не хотел этого, и она знала это, и всё равно шла рядом.

В какой-то момент его взгляд скользнул по девушке за соседним столиком уличного кафе, молодой итальянке с тёмными кудрями, которая улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ, и эта улыбка была такой же свободной, как его пальцы, которые не сжимали её ладонь, и она почувствовала укол ревности, который был глупым, потому что они были во сне, и он был всего лишь её иллюзией, но боль была реальной, и эта реальность была невыносимой.

— Слушай, — сказал он, отворачиваясь от итальянки, — а я тебе рассказывал про свою бывшую? Мы с ней в таком же отеле останавливались два года назад. Она была безумная — ревновала меня к каждому столбу, устроила сцену на пляже, потому что я посмотрел на официантку. Думала, что я изменяю ей с каждой, кого вижу.

Он рассмеялся, легко, как будто это был анекдот, и Николь смотрела на него и думала о том, как много нужно, чтобы так легко говорить о чужой боли, и как мало он понимает о том, что чувствует женщина, которую он делает своей бывшей, и что она сама, возможно, станет этой бывшей, о которой он будет рассказывать следующей, как о забавном случае из жизни. И внутри неё снова всплыла та фраза, которую она знала наизусть, но никак не могла принять: «Невозможно заставить человека себя любить».

— А ты смотрел на официантку? — спросила она, и её голос был спокойным, почти безразличным, хотя внутри она кипела от этой несправедливости, которую он так легко называл «любовью».

— Ну конечно, — он пожал плечами, и этот жест — такой равнодушный и такой привычный — был ответом на все её вопросы, потому что он никогда не считал нужным скрывать свои желания, даже когда они ранили её. — Я всегда смотрю. Но это ничего не значит. Я же с ней был, а не с официанткой.

— Тебе не кажется, что это обидно? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая уязвимость, которую она так долго прятала, и он услышал её, но не понял, потому что он никогда не понимал её боли, и эта неспособность понять была их главной пропастью, которую она не знала, как заполнить.

— Обидно? — он нахмурился, и его глаза стали холодными, как лёд, и она почувствовала, что перешла какую-то невидимую черту, за которой он переставал быть мягким и становился прежним — тем, кто говорил ей «ты не умеешь быть счастливой». — Ты ревнуешь? Ревность — это неуверенность в себе. А мне скучно с неуверенными.

Он пошёл дальше, оставляя её позади, и ей пришлось догонять его, и этот бег за ним был всей её жизнью — бесконечной погоней за любовью, которой не существовало.

Вечером они ужинали на крыше отеля, и закат окрасил небо в розовый, оранжевый и лиловый, и Этна, которая дышала вдалеке, казалась живым существом, и море стало фиолетовым, как чернила, и он заказал шампанское, и они пили за путешествия, за удачу, за то, что они встретились, и она пила и смотрела на его профиль, который был таким красивым, что у неё перехватывало дыхание, но внутри неё, где-то глубоко, она знала, что эта красота — всего лишь оболочка, за которой скрывается пустота, которую она пыталась заполнить собой, но не могла.

— А ты любишь кого-нибудь? — спросила она вдруг, и этот вопрос вырвался из неё, как крик, который она сдерживала слишком долго, и он поднял бровь, и в его глазах мелькнула та самая снисходительность, которая была его главной защитой.

— Я люблю себя, — ответил он, и его голос был таким же ровным, как всегда, и она почувствовала, как внутри неё что-то обрывается, потому что это был тот самый ответ, которого она боялась, и тот самый ответ, который она знала, но не хотела принимать. — А остальное — приложение.

Она замолчала, потому что слова застряли в горле, и она смотрела на море, на волны, которые набегали и уходили, и чувствовала горечь, которая была не от вина, а от того, что счастье — здесь, в этом закате, в этом запахе соли — было настоящим, а он — нет. Она была счастлива несмотря на него, и это осознание было таким же болезненным, как и его слова, потому что оно означало, что он не нужен ей для счастья, и она всё равно была здесь, потому что не могла уйти, потому что он был её привычкой, её зависимостью, её самой большой ошибкой, которую она не могла исправить.

— Я хочу вернуться в номер, — сказала она, и в её голосе не было злости, только усталость, которая была глубже, чем море, и он посмотрел на неё с лёгким удивлением, но не стал спорить.

— Как хочешь, — ответил он, откидываясь на стуле, и этот жест — такой равнодушный и такой знакомый — был ответом на всё, что она не сказала, и она пошла к лифту, чувствуя на себе его взгляд, но не оборачиваясь, потому что боялась, что если обернётся, то снова попадётся в его ловушку.

В номере он первым зашёл в душ, и она сидела на кровати, слушая, как он напевает под нос попсовый мотивчик, и хотела плакать, но слёзы не шли, потому что она уже выплакала их все за эти годы, и когда он вышел, влажный, в одном полотенце, она уже лежала под одеялом, отвернувшись к стене, и он лёг рядом, и выключил свет, и в темноте его голос прозвучал тихо, почти нежно:

— Спокойной ночи.

Она молчала, и через несколько минут он уже дышал ровно, а она повернулась и посмотрела на его лицо, беззащитное во сне, и внутри неё, как лезвие, вонзилась мысль, которую она слышала уже много раз, но которая всё ещё резала по живому: «Страх, липкий, тягучий способен разрушить даже самые лучшие отношения. Но наши отношения — это и есть страх. Страх, что я недостаточно хороша. Страх, что он уйдёт к блондинке. Страх, что я никогда не буду любима так, как хочу». Она смотрела на его лицо, такое красивое и такое чужое, и знала, что этот страх — её собственная тюрьма, из которой она не знает, как выйти.

Она закрыла глаза, и море шумело за окном, и этот шум был таким же вечным, как её страх, и она думала о том, что завтра она проснётся в своей постели, и этот сон будет просто сном, но он будет тем, что она будет вспоминать с тоской, потому что в этом сне она хотя бы чувствовала себя живой, даже если эта жизнь была иллюзией.

И когда она снова открыла глаза, она была в своей постели, и рядом посапывал Марк, и будильник ещё не звонил, и на часах было 5:15, и Николь села, чувствуя запах моря на своих волосах, и поняла, что его не было, и он был, и что она не знает, где правда, а где ложь, и что, возможно, эта неопределённость и есть её настоящая жизнь — жизнь на границе двух миров, в которой она ищет себя и не может найти.

Она легла обратно, и в темноте её голос прозвучал тихо, почти шёпотом:

— Я не хочу бояться тебя потерять. Но если я боюсь тебя потерять — значит, я уже потеряла себя. И это самое страшное.

Она закрыла глаза, и джаз в 6:30 вернул её в реальность, и этот звук был таким же болезненным, как его голос, но она знала, что сегодня она снова встанет, и снова пойдёт на кухню, и снова будет делать вид, что она жива, и, возможно, когда-нибудь она перестанет бояться и начнёт жить по-настоящему.

Гл