Дом моих грез

Марина Ирхина

Дом моих грез

Глава

Пролог

— Ты сегодня молчала за ужином, — говорит Он. В его голосе нет беспокойства. Только лёгкое раздражение, как если бы она пролила вино на скатерть. — Я не люблю, когда ты уходишь в себя. Мне некомфортно.

Николь стоит у огромного окна. За стеклом — ночной город, огни тянутся до горизонта, как рассыпанные бриллианты. Она в красивом платье, которого у неё нет в шкафу — или есть? Она не помнит. Волосы распущены, в руке бокал с красным сухим, кьянти, Италия, ее любимое вино. Идеальный кадр. Она чувствует его дыхание на шее — холодное, несмотря на тепло комнаты. Его руки ложатся на талию, но не ласково, а так, будто он примеряет, как удобнее держать трофей.

Она хочет ответить: «Я просто устала». Но слова застревают. Потому что она уже знает любой сценарий. «Устала» — он скажет, что у неё нет права уставать, он работает больше. Промолчит — обидится на молчание. Улыбнётся — обвинит в неискренности. Как избавиться от потока мыслей?

«Сегодня моя душа умрёт, когда я закрою за собой дверь», — проносится в голове. Но какую дверь? Выход из этой комнаты? Или из этого вечера?

— Прости, — тихо говорит она. — Ты прав. Я просто задумалась.

Он убирает руки. Отходит к бару, наливает виски. Не глядя на неё, бросает:

— Знаешь, в чём твоя проблема? Ты не умеешь быть счастливой. У тебя есть всё, а ты вечно чем-то недовольна. Это утомляет.

Николь сжимает бокал. Внутри поднимается волна — не гнева, а тошнотворной пустоты. Она хочет закричать: «Я не недовольна! Я потеряла себя. Спроси меня, что болит. Хотя бы раз поинтересуйся тем, что важно для меня. Хоть раз скажи, как я важна для тебя!». Но вместо этого делает глоток вина и чувствует, как оно смешивается со слезами, которые она не позволяет себе пролить.

Он допивает виски, подходит, берёт её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Его взгляд — как лезвие. Красивый. Острый. Беспощадный.

— Но ты мне всё равно нужна, — говорит Он, и это звучит как пощёчина, замаскированная под ласку. — Кто ещё будет так тебя терпеть?

«Потому что если боишься что-то потерять, потеряй и больше не бойся», — проносится в голове Николь, но она не понимает, откуда эта мысль. Дверь в её настоящую жизнь пока ещё закрыта, а ключ от неё зарыт глубоко внутри, под слоями старых обид и чужих ожиданий.

Глава 1

Будильник ворвался в тишину спальни резким джазовым аккордом, и Николь, даже не открывая глаз, уже знала, что это 6:30, что за окном ноябрьское утро с серым небом и что Марк, как всегда, стоит под душем и слушает свой бесконечный подкаст про инвестиции, который она ненавидит так же сильно, как и этот проклятый джаз, потому что оба напоминали ей о том, что жизнь течёт по расписанию, а она — всего лишь пассажир в этом поезде, который давно потерял управление. Она нашарила рукой телефон на тумбочке, нажала «отбой» и на мгновение задержала ладонь на тёплом экране, чувствуя, как внутри, где-то в районе грудной клетки, начинают закипать знакомые тревожные мысли — те самые, что крутились всю ночь, пока она лежала без сна, слушая ровное дыхание Марка и думая о том, что даже в темноте она не может спрятаться от себя.

«Сегодня опять, — подумала она, глядя в потолок, на котором в полумраке проступала едва заметная трещина, похожая на молнию на карте незнакомой страны, в которую она мечтала сбежать. — Сегодня опять надо встать, улыбнуться, накормить детей, отвезти их в школу, поехать на работу, сделать вид, что я счастлива, и продержаться до вечера, чтобы снова лечь и ничего не чувствовать». Она хотела сказать Марку: «Мне плохо, я не хочу вставать, я хочу, чтобы этот день не начинался», — но слова застряли в горле, потому что она уже знала его ответ: «Детка, брось ты эту хандру, давай купим тебе абонемент в спа, сходим куда-нибудь, отдохнём», — и эта забота, такая правильная и такая бесполезная, только подчеркивала пропасть между ними, которую она не знала, как перейти.

— Доброе утро, — раздался из душа его приглушённый голос, и Николь услышала, как он переключил подкаст на что-то про биткоины, и этот звук — мерный, уверенный, деловой — почему-то вызвал в ней не раздражение, а острую тоску по тем временам, когда они могли просто лежать в обнимку по утрам и молчать, и это молчание было полным, а не пустым.

— Доброе, — ответила она в пустоту, и голос её прозвучал хрипло, как у человека, который давно не говорил по-настоящему, а только повторял заученные фразы.

Она встала, и ноги её утонули в мягком ворсе ковра, который Марк выбрал сам, потому что «он такой приятный на ощупь», и Николь тогда согласилась, потому что ей было всё равно, а теперь она ненавидела этот ковер за то, как он безмолвно впитывал её шаги, делая их бесшумными, как у призрака. Она прошла в ванную, включила свет, и зеркало, подсвеченное холодными лампами, отразило женщину, которую она едва узнавала: карие глаза — те самые, которые когда-то называли выразительными, а теперь они выглядели как два потухших уголька, окружённые синими тенями, которые тональный крем уже не мог скрыть, как бы она ни старалась; худенькое тело в шёлковой пижаме от итальянского бренда, подарок Марка на прошлое Рождество, казалось не её, а чьим-то чужим, словно она примеряла чужую жизнь, которая ей не подходила, но которую она почему-то продолжала носить.

Она включила музыку — ту самую песню, которую слушала каждое утро, бесконечный речитатив модного исполнителя о том, что «ничего уже не вернуть», и эти слова вплетались в её мысли, как нить в ткань, создавая узор из тоски и безнадёжности, который она носила на себе, не замечая, как он тяжелеет с каждым днём. Она чистила зубы, и щётка двигалась механически, автоматически, потому что тело помнило ритуал, даже когда душа забыла, зачем он нужен. В голове прокручивались планы: в десять — совещание у гендиректора, в двенадцать — обед с Леной, в три — отчёт по кварталу, в шесть — спортзал, и эта череда событий казалась ей бесконечной дорогой, по которой она ехала на автопилоте, не зная, куда свернуть и стоит ли вообще сворачивать, потому что любой поворот ведёт в ту же пустоту.

На кухне уже было шумно — дети галдели, перебивая друг друга, и Николь, войдя в комнату, застыла на мгновение, наблюдая за этой картиной, которая когда-то наполняла её сердце теплом, а теперь вызывала только тупую боль, потому что она чувствовала себя зрителем в собственном доме, а не участником. Анна сидела за столом с телефоном в руках, и её лицо светилось той особенной улыбкой, которая бывает только у влюблённых подростков, и Николь знала, что эта улыбка адресована Кириллу — парню на год старше, отличнику, красавчику, который держал её дочь за руку в торговом центре и смотрел на неё так, будто она — единственная девочка в мире, и Николь завидовала этой улыбке, этой лёгкости, этой вере в то, что любовь может быть простой и безусловной, потому что сама она давно забыла, как это — верить.

— Мам, ты чего застыла? — спросил Максим, двенадцатилетний копия Марка, с набитым ртом и взлохмаченными волосами, и его голос вырвал её из оцепенения, заставив моргнуть и вернуться в реальность. — Ты мне форму погладила? У меня сегодня спарринг, и если я не приду в нормальной форме, тренер меня убьёт, честное слово, он уже два раза говорил, что мы не в детском саду, а в серьёзном клубе, а я ему говорил, что мама просто иногда забывает, потому что у неё много работы, а он сказал, что это не оправдание, и что я должен сам следить за своими вещами, но ты же знаешь, что я сам всегда всё забываю, так что, мам, пожалуйста, погладь, я очень прошу, я тебе потом всегда буду помогать, честно-честно, даже убираться в своей комнате буду, вот увидишь.

Он тараторил, глотая слова, и Николь почувствовала, как уголки её губ дрогнули в улыбке — впервые за утро, настоящей, без усилия, потому что в этом сыновьем лепете было столько жизни, столько энергии, столько веры в то, что мама может всё, что она на секунду поверила в это сама.

— Сейчас, сынок, — сказала она, подходя к шкафу, где висела его спортивная форма, и, взяв её в руки, вдохнула знакомый запах — синтетика, смешанная с утюгом и чем-то ещё, что невозможно описать, но что называется «домом», и этот запах, такой простой и такой родной, вдруг обжёг её грудь, напоминая о том, что у неё есть дети, у неё есть семья, у неё есть всё, что она когда-то хотела, и что эта тоска, эта пустота, эта невыносимая тяжесть — не их вина, а её собственная, и от этого становилось только больнее.

Она включила утюг и, пока нагревалась подошва, слушала, как Анна рассказывает Максиму о том, что Кирилл пригласил её на свидание в субботу, и как она не знает, что надеть, потому что у неё есть только одно нормальное платье, а в магазине она видела красивое синее, но оно дорогое, и если мама не даст денег, то она просто умрёт от стыда, когда придет в старом, и Николь слушала этот девичий щебет и чувствовала, как внутри, где-то глубоко, просыпается воспоминание о шестнадцатилетней себе, которая точно так же стояла перед шкафом и выбирала платье для свидания с Сашей, не зная, что через несколько дней её мир разобьётся на тысячу осколков, и что она будет собирать их по кусочкам почти двадцать лет, так и не сумев склеить их в целое.

Шестнадцать. Май. Тёплый, почти летний воздух пахнет сиренью и пылью, и она летит по улице, почти не касаясь асфальта, потому что сегодня она расскажет Саше о своей победе на олимпиаде по математике, и он будет гордиться ею, обнимет, поцелует, скажет, что она — самая умная девочка в мире, а потом они пойдут в кафе, и она закажет свой любимый клубничный лимонад, и они будут строить планы на лето, на универ, на всю жизнь, которая казалась такой бесконечной и такой яркой, что невозможно было представить, что она когда-нибудь померкнет. Она сворачивает за угол, и сердце её бьётся быстро-быстро от предвкушения, и она уже видит его подъезд, и вот он стоит на пороге, и она хочет крикнуть его имя, но слова застревают в горле, потому что рядом с ним — другая, красивая блондинка с кукольными чертами, и он целует её, а она улыбается поверх его плеча, не виновато, с вызовом, и этот вызов — словно пощёчина, которая обжигает всё внутри, и рюкзак с учебниками падает на асфальт, и тошнота подкатывает к горлу, и мир распадается на куски, которые она будет собирать много лет, каждый раз натыкаясь на острые края.

— Мам, — голос Максима вырвал её из прошлого, и Николь моргнула, увидев перед собой не ту улицу с сиренью, а свою кухню, и утюг в руке, и сына, который смотрел на неё с тревогой, — ты опять застыла. С тобой всё нормально?

— Да, всё хорошо, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и провела утюгом по форме, разглаживая складки, которые, как ей казалось, отражали складки в её душе. — Просто задумалась. Всё будет готово через минуту.

Максим с облегчением выдохнул и снова уткнулся в тарелку, а Анна, взглянув на мать с той проницательностью, которая пугала Николь своей точностью, тихо сказала:

— Ты сегодня какая-то уставшая, мам. Может, тебе выходной взять?

— Не могу, — Николь выдавила улыбку, которая должна была выглядеть ободряющей, но, судя по лицу Анны, выглядела как маска, которую она забыла снять. — Работа не ждёт.

— Работа подождёт, — возразила Анна, и в её голосе послышалась та самая взрослая нотка, которая появлялась у неё в самые неожиданные моменты, заставляя Николь чувствовать себя не матерью, а ребёнком, который не понимает очевидных вещей. — Ты всегда говоришь, что у тебя нет времени, а когда оно у тебя будет? Когда мы вырастем и уедем?

Эти слова ударили сильнее, чем Николь ожидала, и она опустила глаза, чтобы скрыть влажность, которая вдруг появилась в них, — потому что она знала, что Анна права, что она тратит свою жизнь на то, чтобы заполнить каждую минуту делами, лишь бы не оставаться наедине с той пустотой, которая ждала её в тишине, в темноте, в тех коротких мгновениях, когда она могла бы просто быть, а не делать.

— Когда я выйду на пенсию, — пошутила она, но шутка прозвучала горько, и Анна, кажется, это заметила, потому что нахмурилась, но ничего не сказала.

В этот момент из спальни вышел Марк, свежий, пахнущий гелем для душа с ароматом перца и ветивера, который он выбрал сам, потому что «этот запах нравится женщинам», и Николь тогда промолчала, хотя ей больше нравился запах простого мыла, того самого, с которым он ходил в первые годы их брака, когда они ещё не выбирали ароматы для других, а просто были вместе. Он подошёл к ней, машинально поцеловал в макушку, и этот поцелуй был таким же привычным, как звук джаза по утрам, — действие, которое он делал, потому что «так надо», а не потому, что ему этого хотелось.

— Ты сегодня какая-то уставшая, — сказал он, отступая на шаг и оглядывая её с той заботой, которая была скорее оценкой состояния, чем искренним участием. — Опять приснился плохой сон?

— Да, — соврала она, и улыбка, которую она выдавила, была настолько отрепетированной, что Марк даже не заметил фальши, или заметил, но предпочёл не заострять на этом внимание, потому что ему было проще поверить в «плохой сон», чем задать следующий вопрос: «Что именно тебе снится, Николь?».

— Слушай, — переключился он на привычную волну, и его голос стал деловым, энергичным, таким, каким он был на встречах, где решались судьбы контрактов и бюджетов, — я вчера смотрел гриль на сайте, тот старый почти прогорел, я думал, может, в выходные заедем в этот магазин за городом, выберем новый, и тогда на следующих выходных можно будет шашлык сделать, дети давно просили, ты как?

— Да, конечно, — ответила она, даже не вникая в детали, потому что это было проще, чем сказать: «Мне всё равно, какой у нас гриль, я просто хочу, чтобы кто-то спросил меня, как я себя чувствую, и не предложил мне абонемент в спа, а просто посмотрел на меня и понял, что я разваливаюсь на части». Она провожала Марка до двери, как всегда — поцелуй в щёку, ключи на тумбочке, хлопок двери, — и этот ритуал, который она когда-то любила за его предсказуемость, теперь казался ей траурной церемонией, на которой она хоронила что-то важное, но не могла понять, что именно.

И когда дверь за ним закрылась, Николь на мгновение задержалась в прихожей, слушая, как его шаги стихают в лифте, и внутри неё, где-то глубоко, пронеслась мысль, которую она не решалась произнести вслух: «Нет такого человека, который не умеет любить, только любовь у каждого своя и именно к своему человеку».Может, Марк — её человек? Может, её любовь — это тишина и шум душа по утрам? Почему же тогда уже как год хочется выть, почему эта тишина не успокаивает, а душит?

— Мам, — сказала Анна, уже стоя в прихожей с рюкзаком за плечом, — сегодня я могу остаться после уроков? Мы с Кириллом хотели в кафе, ну, просто чай попить, ничего такого, я сразу приду, честно, ты не волнуйся.

— До восьми, — ответила Николь, и голос её прозвучал строже, чем она хотела, потому что в этой просьбе она услышала отголосок собственного прошлого, когда она тоже просила маму разрешить ей задержаться, и мама разрешала, и это разрешение стало началом конца, хотя тогда никто этого не знал. И снова, как эхо, в голове всплыло: «Если от близкого человека можно отказаться в одночасье из-за мелкой ссоры — это обман, то и не было чувств и отношений».Но тогда не было мелкой ссоры. Был поцелуй с блондинкой. И рана не зажила до сих пор, хотя прошло уже столько лет.

— Хорошо, — Анна чмокнула её в щёку и выбежала за дверь, оставив после себя шлейф ванильных духов и молодости, которой Николь завидовала с той безнадёжной тоской, с которой завидовала всему, что было живым и настоящим.

Она осталась одна в доме, где, казалось, всё ещё звучали голоса детей и мужа, но этот звук был эхом прошлого, а не звуком настоящего. Она оделась, взяла ключи от машины и вышла, и холодный ноябрьский ветер ударил в лицо, заставляя её зажмуриться на мгновение — не от холода, а от того, что этот ветер пах свободой, той свободой, которой у неё не было.

В машине она включила двигатель, и из колонок снова зазвучала та же песня — бесконечный речитатив о том, что ничего уже не вернуть, — и Николь поехала в офис, не думая о дороге, потому что дорога была такой же привычной, как её собственные мысли, которые кружились по замкнутому кругу, возвращаясь к одному и тому же вопросу: «Куда я бегу и зачем?». Ответа не было, и она знала, что его не будет, но продолжала бежать, потому что остановка означала бы встречу с той пустотой, которая ждала её в тишине, и эта встреча была страшнее любой неизвестности.

Она подъехала к офису, и здание встретило её стеклом и бетоном, фикусами в кадках, которые стояли на своих местах уже десять лет, и она знала каждую трещину на тротуаре, каждую скрипучую дверь, каждого человека, который здоровался с ней с той профессиональной вежливостью, за которой не было ни тепла, ни интереса. Она поднялась на свой этаж и, вместо того чтобы зайти в кабинет с панорамным окном, села в общую зону, потому что не хотела быть одна, но и быть с кем-то — тоже не хотела, и это противоречие, которое мучило её последние месяцы, было её вторым «я», которое она не знала, как примирить с первым.

— Николь, — услышала она голос Лены, которая уже стояла у кофемашины с чашкой зелёного чая в руке и смотрела на неё с лёгкой тревогой, которая была её профессиональной привычкой, — у тебя глаза как у больной кошки. Опять не спала?

— Нормально, — ответила Николь, садясь за стол, который был её рабочим местом, и чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом, который она уже не знала, как сбросить. — Просто устала. Ничего страшного.

— Так, — Лена подошла ближе и села напротив, отпивая из чашки, и её взгляд был таким же острым, как запах зелёного чая, который она всегда заваривала по утрам, — я тебе не верю, но я знаю, что если я начну задавать вопросы, ты просто скажешь «всё хорошо» и уйдёшь в свой кабинет, и я ничего не узнаю. Поэтому я просто скажу тебе: я здесь. Если захочешь поговорить — я рядом.

Николь посмотрела на неё, и внутри неё что-то дрогнуло — не надежда, нет, скорее усталое признание того, что она не одна, но эта компания была ей в тягость, потому что если бы она была одна, ей не нужно было бы притворяться, а если она была с кем-то, ей приходилось надевать маску, и эта маска становилась всё тяжелее.

— Спасибо, — сказала она, и эти слова были искренними, хотя и не могли передать всей глубины её благодарности, потому что благодарность была слишком маленькой для той пустоты, которую она чувствовала. — Правда, спасибо.

Они пошли на совещание, и на экране Zoom замелькали лица коллег из других городов, и Николь смотрела на говорящего начальника, но видела не его, а того, из сна, который стоял у окна и говорил: «Ты не умеешь быть счастливой», и этот голос был таким же реальным, как голос начальника, который спрашивал: «Николь, ты с нами?», и она моргала и отвечала: «Да, простите, повторите сроки», и этот двойной мир — мир снов и мир реальности — смешивался в её голове, и она не знала, где кончается один и начинается другой, и, возможно, этот вопрос был не так важен, как ей казалось, потому что в обоих мирах она чувствовала себя одинаково потерянной.

После совещания Лена подошла к ней и, взяв её за руку, сказала:

— Я не знаю, что у тебя происходит, но я знаю одно: ты — не ты. Ты та, кого я знаю уже два года, и я вижу, что ты уходишь. Если тебе что-то нужно, ты знаешь мой номер.

Николь кивнула, и внутри неё, в том месте, где жила надежда, появился маленький огонёк, который она боялась разжечь, потому что он мог снова погаснуть, как это было уже много раз, но она решила, что сегодня вечером, когда она вернётся домой, она напишет в блокноте одну фразу, которая пришла ей в голову в эту секунду: «Я не хочу бояться тебя потерять, потому что если всего бояться, то когда жить?».

И эта фраза, такая простая и такая сложная, стала для неё символом надежды, которая, возможно, была ложной, но без которой жизнь была совсем невыносимой.

Она протянула день, как всегда — отчёты, планёрки, переговоры, кофе, который остыл раньше, чем она успела его выпить, и мысли, которые кружились вокруг одной и той же темы, — и к вечеру, когда она вышла из офиса, небо уже было чёрным, и фонари горели тёплым жёлтым светом, и этот свет, такой привычный и такой равнодушный, показался ей единственным, что оставалось настоящим в её жизни.

Она села в машину, включила ту же песню и поехала домой, и этот день, который начался с вопроса «зачем?», заканчивался тем же вопросом, и Николь знала, что завтра он повторится, и послезавтра, и через год, если она не найдёт ответ, или не перестанет искать, или не поймёт, что ответ — это не то, что можно найти, а то, что можно создать, и что создание этого ответа начинается с малого: с улыбки сыну, с разговора с дочерью, с тишины, в которой можно услышать себя.

Она заехала в спортзал, но не нашла в себе сил даже на беговую дорожку, просто постояла в раздевалке, глядя на своё отражение в зеркале, и поняла, что устала не только телом, но и душой, и что эта усталость не пройдёт от одного сеанса фитнеса, потому что она глубже, чем мышцы, — она в самом центре, там, где раньше было что-то живое.

Домой она вернулась в восемь. Дети уже поужинали, Марк заказал роллы с доставкой, и они сидели в гостиной — Максим в наушниках, с головой погружённый в игру, Анна с телефоном, улыбающаяся сообщениям Кирилла, и Марк с ноутбуком, проверяющий почту, — и эта идиллическая картина, которую она когда-то рисовала в мечтах, теперь казалась ей декорацией, за которой ничего не было, кроме пустоты.

— Как день? — спросил Марк, не отрываясь от экрана, и его голос был таким же привычным, как звук джаза по утрам.

— Нормально, — ответила она, садясь на диван и беря кота на колени, чтобы чувствовать хотя бы это живое тепло, которое не требовало от неё слов. — У Макса завтра соревнования. Ты приедешь?

— Конечно, — он поднял глаза на мгновение и снова уткнулся в экран, и Николь знала, что он приедет, потому что он всегда приезжал, даже когда уставал, даже когда не хотел, потому что он был хорошим отцом, и это был ещё один пункт в длинном списке того, что она принимала как должное и за что никогда не благодарила, потому что благодарность требовала бы признания того, что она не заслужила его любви, а она не хотела признавать это.

— Начало в девять, — сказала она. — Поедем вместе, я отпросилась с работы.

— Договорились, — он снова улыбнулся, и эта улыбка была тёплой, но далёкой, как свет маяка, который виден, но до которого никогда не доплыть.

В десять она пошла в душ и долго стояла под горячей водой, глядя на кафель, на котором виднелась трещина, похожая на ту, что на потолке, и ей казалось, что эти трещины — символы её жизни, которая трескается и рассыпается, а она стоит и смотрит, не зная, как остановить этот процесс. Она выключила воду, натерла тело кремом, который пах её запахом, и ей показалось, что она слышит его голос: «Я схожу с ума от твоего запаха», — но это был всего лишь голос из сна, который она сама придумала, и эта мысль была такой же пустой, как и его обещания.

Она надела пижаму, села на край кровати, и Марк, отложив книгу про лидерство, посмотрел на неё с той лёгкой тревогой, которая была его способом заботы.

— Ты какая-то сама не своя, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то большее, чем просто констатация факта, — может, съездим в выходные в наш любимый ресторан? Закажем тот твой любимый десерт, ты же его любишь.

— Да, давай, — ответила она, и, наклонившись, поцеловала его в щёку, чувствуя колючую щетину и его тепло, которое она так долго не замечала, и это тепло, такое простое и такое настоящее, вдруг обожгло её, напомнив о том, что она теряет что-то важное, но не знает, как это вернуть.

Он выключил свет, и через пять минут уже посапывал, а она лежала с открытыми глазами, глядя в темноту, и думала о том, что Марк признавался ей в любви на четвёртом свидании, под дождём, с букетом пионов, и она тогда плакала от счастья, потому что верила, что эта любовь будет вечной, а теперь она не знает, где те слёзы и где та вера, потому что они исчезли вместе с её молодостью, оставив после себя только пустоту и вопросы, на которые нет ответов. «Для того, чтобы признаться в любви, нужно быть эмоционально зрелым и крайне смелым человеком», — пронеслось в голове, и она подумала, что Марк был таким — смелым, а она? Она боялась признаться даже себе, что разлюбила его или что никогда не умела любить по-настоящему, потому что всё это время ждала любви от того, кто не мог её дать.

Она взяла телефон, надела наушники, включила ту же песню и закрыла глаза, и, когда сознание начало уплывать в темноту, она прошептала в пустоту: «Куда бы ты не бежал — ты всё равно придешь к себе», — но не знала, к какой себе она придёт, если вообще дойдёт до конца этого пути.