Наследник Договора

— Каковы были условия?

— Пустота отступала, прекращала пожирать реальность. Радомира становилась живым замком, стражем, не дававшим ей вернуться. А её род, её кровь, давали клятву. Клятву в том, что ровно через тысячу лет явится Наследник. Наследник, который… — Домовой снова посмотрел на Артёма, — …который либо перезаключит Договор на новых условиях, либо… станет новым стражем, продлив его старые условия.

В голове Артёма щёлкнуло. Всё встало на свои места. Его одинокая жизнь, его странный дар, его «наследство»… Он был не просто Наследником. Он был также исполнителем по Договору.

— А что будет, если я откажусь «подписывать»? Если я просто проигнорирую это «дело»?

— Тогда договор будет считаться расторгнутым по вине стороны истца, то есть людей, — голос Домовик стал ледяным. — В силу вступят штрафные санкции. Полное и безоговорочное уничтожение предмета спора. То есть… всего.

Артём отвернулся, глядя в тёмное окно, за которым спал ничего не подозревающий город. Его юридический ум уже анализировал ситуацию. Он был втянут в процесс, где ставка — всё. У него не было выбора, кроме как участвовать. Бегство было бы признанием вины и автоматическим проигрышем.

— Что мне нужно делать? — спросил он, поворачиваясь обратно к Домовому. — Каков порядок действий? Где можно ознакомиться с материалами дела? С текстом первоначального Договора?

Дух в кресле зашевелился, его очертания стали ещё чётче. Казалось, сама тьма в комнате сгустилась, чтобы послушать.

— Всё это тебе предстоит узнать, хозяин. Текст договора не записан на бумаге. Он запечатлён в памяти мира, в камне, в твоих снах. Тебе предстоит его восстановить. Изучить. Найти в нём слабые места, лазейки, неоднозначные трактовки. Всё, как ты умеешь. А потом… сесть за стол переговоров с Силами, для которых понятия «справедливость» и «милосердие» — пустой звук. И убедить их согласиться на новый Договор.

Домовой поднялся. Его тень отбрасывала на стену гигантские, колеблющиеся очертания.

— Знай, что другая сторона уже ведёт свою работу. «Несчастные случаи», стирание памяти, лжецы… это лишь первые попытки. Попытки устранить оппонента до начала основного слушания. Будь готов, хозяин. Твоя практика подходит к концу. Заключи договоры с Силами. Найди Радомиру. А потом… начнётся главный процесс. Процесс о праве этого мира на жизнь.

С этими словами Домовой медленно, не растворяясь, направился к прихожей и шагнул за дверь, которая, как знал Артём, была заперта. В комнате снова остался лишь запах болота.

Артём стоял неподвижно. Его мир рухнул окончательно. Но на его развалинах уже вырисовывались контуры новой, чудовищной реальности. Реальности, в которой он был не жертвой, не избранным, а… юристом. Юристом, представляющим сторону человечества в деле «О Бытии против Небытия».

Он машинально достал из кармана зажигалку-талисман. Щёлкнул. Ровное пламя осветило его лицо, и он почувствовал, как внутри загорается ответный огонь — тот самый дар, полученный благодаря Алисе. Сила. Та, что не дала ему погибнуть под колёсами грузовика.

Его пальцы сами нашли в телефоне её номер. «Алиса „Рыжий дьявол“».

Он почти не осознавал, что делает, когда набирал сообщение. Просто нужен был голос из того, прежнего мира. Голос, в котором ещё не было этого леденящего ужаса.

«Сегодня был тяжёлый день», — отправил он и тут же пожалел. Какая наивная, жалкая попытка вернуть нормальность.

Ответ пришёл почти мгновенно. «Расскажи. Я всё ещё не сплю. Заклинаю баги в новом коде».

Он не стал писать. Набрал номер. Услышав её голос — живой, немного хриплый от усталости, — он смог наконец выдохнуть.

— Просто… послушать кого-то нормального, — сказал он, не в силах подобрать другие слова.

— Нормального? — она фыркнула. — Ты звонишь девушке, которую полгорода считает мошенницей, а ты — «нормальной»? Спасибо за комплимент.

Его это рассмешило. Он не стал рассказывать ей про оборванные нити и паутину лжи. Говорил о работе, о клиентах, о выгорании — обычными словами описывая невыразимый ужас. Она слушала, говорила и в её ответах не было ни капли фальши. Только этот самый её огонь, который он когда-то разглядел под слоем грязи.

Разговор занял не больше десяти минут, но когда он положил трубку, в квартире что-то изменилось. Запах болота отступил, стал фоновым. А в углу, где обычно сидел Домовой, послышалось тихое, одобрительное потрескивание.

— Что, хозяин? Ищешь точку опоры в старом мире? — проскрипел знакомый скрипучий голос. Домовой материализовался в кресле, его угольки-глазки пристально следили за Артёмом. — Зря.

— Она настоящая, — тихо, но твёрдо ответил Артём. — Её огонь — настоящий. Я это знаю.

— Знаю-знаю, — Домовой будто кивнул. — Чую. Ты благодаря ей с Огнём договор заключил, сам того не ведая. Это хорошо. Одна Сила с тобой говорит. Но одной — мало.

Артём сжал в кулаке тёплую зажигалку.

— Что значит «мало»?

— А значит, хозяин, что Договор, который тебе предстоит заключать, — он многосторонний. — Дух приподнялся, и его тень заколебалась на стене. — С Пустотой… с ней договориться невозможно. Ты предъявляешь ей уже готовый, скреплённый Договор. Договор, в котором все Силы уже поставили свои печати. Без их воли твоё слово для Пустоты — пустой звук. Она не слышит просьб. Она не понимает уговоров. Она лишь признаёт свершившийся факт. Факт новой, прочной реальности, которую ты, как Наследник, должен будешь ей предъявить.

Артём молча переваривал услышанное. Он уже выстраивал схему: надо подготовить итоговый, безупречный документ, подписанный всеми необходимыми сторонами, и лишь затем представить его безразличному «ответчику» для автоматического исполнения.

— И как… заключать с ними договоры? С Силами?

— Жить, хозяин. Жить и делать своё дело. Но не так, как раньше. Ты теперь видящий. Смотри. Ищи, где нити рвутся, где правду давят ложью. И вступайся. Не только как юрист, а как хозяин своего слова. Каждый раз, восстанавливая порядок, ты будешь получать их знак, их дар. Огонь ты уже получил. Впереди — другие.

Домовой стал медленно таять, его голос донёсся словно из-за толстой стены.

— И не цепляйся за этот мир. Каждая твоя привязанность может стать удавкой на шее. Помни: получив дар, ты становишься желанной добычей. Не только для Пустоты. Для всех, кто жаждет силы.

Он исчез. Артём остался один, но уже не сломленный, а собранный. Перед ним была не расплывчатая «миссия», а чёткий и понятный план действий. Многостороннее соглашение. Переговоры. Получение полномочий.

Он достал зажигалку и снова чиркнул ею. Маленькое пламя упрямо полыхнуло в темноте.

Глава 9

В этот раз сон накатил на Артёма не резким погружением, а медленной, тёмной волной. Он не сразу понял, что спит. Сначала в его сознание просочился запах — странный, сладковатый и затхлый, как запах старого погреба, где годами хранится сырая земля. А потом его слуха коснулась тишина. Тишина затаившегося страха.

Он снова был в Загривье. Он знал это с первой же секунды. Знакомый двор, почерневшие срубы, серое, низкое небо. Но на сей раз он не был привязан к чьему-то телу. Он был призраком, невидимым свидетелем, и его собственная тревога смешивалась с тем коллективным ужасом, что висел в воздухе, густея с каждым часом.

Малуша не могла больше терпеть это томительное бездействие. Пока Радогор и его дружина патрулировали окрестности в тщетной надежде найти видимого врага, она знала — корень зла скрыт не в лесу, а здесь, в самом сердце их защиты. В Поясе Рода.

Она дождалась глубокой ночи, когда даже тревожный шепот затих, и в доме воцарилась мертвенная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием спящих. Осторожно, словно боясь разбудить спящего зверя, она сняла новый Пояс со станка. Ткань была плотной, тяжёлой, но в пальцах она ощущала не живую мощь, а что-то иное — смутную, неприятную вибрацию, словно внутри плескалась холодная, стоячая вода.

При свете одной лишь лучины, чей трепещущий огонёк отбрасывал на стены гигантские, пляшущие тени, она начала своё расследование. Пальцы её, десятилетиями учившиеся читать узоры, теперь водили по ткани с опаской, с болезненной внимательностью. Она проверяла каждый узел, каждое переплетение, вглядывалась в оттенки нитей. Искала изъян, ту самую слабину, что могла стать воротами для беды.

Её работу прервал резкий голос из темноты:

— Опять за своё? — это была Грубава. Она стояла в дверях в горницу, закутавшись в платок, и её глаза блестели в полумраке. — Дни и ночи над этими нитками, а проку? Может, хватит старые песни петь?

Малуша не подняла головы, продолжая водить пальцами по ткани.

— Не в песнях дело, невестка. В узоре. Защита наша здесь.

— Защита? — Грубава фыркнула. — Какая защита, коли Силы нас не слышат? Может, твои узоры и впрямь только для красоты? Или… — она сделала паузу, и в тишине её слова прозвучали особенно ядовито, — или ты сама что-то напутала? Вплела не ту нить? Сглазила нас своей работой?

Сердце Малуши сжалось от боли и гнева. Но она сдержалась. Ссора сейчас была ни к чему.

— Иди спать, Грубава. Не затемняй душу.

Грубава что-то буркнула себе под нос и ушла. Но её слова, как осы, застряли в сознании Малуши. «Напутала…» Возможно. О, как возможно!

Она снова погрузилась в работу. И нашла.

Среди прочных, туго скрученных нитей шерсти и льна, в самом основании узора «прочного корня», там, где начиналась его опора, пряталась одна-единственная нить. Она была тоньше других, сероватого, грязного оттенка, и на ощупь — шершавая, холодная, словно пролежала долгие зимы в мёрзлой земле. Малуша попыталась натянуть её, но нить не поддавалась, оставаясь вялой и безжизненной. От неё исходил лёгкий, но отчётливый запах — не травы и не дыма, а затхлости, старой пыли и чего-то ещё, чего она не могла опознать, но что заставляло сжиматься сердце. Запах тления. Запах Небытия.

Это была «Нить Забвения». Та самая, о которой ей шептала покойная бабка, предупреждая никогда не использовать её в оберегах. Её плели из конопли, что росла на старом пожарище, где некогда сгорела заживо целая семья. Пропитывали особым, страшным способом, смешивая с прахом из «забытых» могил — мест, где лежали самоубийцы или проклятые родом. Эта нить не укрепляла связь, а разрывала её. Она притягивала не защиту, а забвение и распад.

Кто? Кто мог это сделать? Неужели кто-то из своих, из женщин рода, чьи руки касались основы, вплел в саму душу Загривья это семя разложения? Грубава с её новыми мыслями? Тихая, отстранённая Леся?

В этот миг из-за печки послышался тихий, прерывистый вздох. Малуша вздрогнула. В темноте она разглядела сгорбленную фигуру Леси. Девушка сидела на сундуке, прижавшись к бревенчатой стене, и смотрела на Пояс широко раскрытыми, испуганными глазами.

— Она… она шепчет… — прошептала Леся, и голос её дрожал.

— Кто шепчет, дитятко? — мягко спросила Малуша, чувствуя, как холодный пот струится по её спине.

— Нить… та, серая… — Леся указала дрожащим пальцем. — От неё идёт шёпот. Как старуха… сухая… Она говорит… «забудь… забудь всё…»

Леся закрыла лицо руками и забилась в тихой истерике. Малуша подошла, обняла её, но сама чувствовала, как почва уходит у неё из-под ног. Леся, чья связь с тонким миром всегда была обострённой, подтвердила её худшие опасения. Нить была не просто испорчена. Она уже действовала.

Малуша, не помня себя, прижала ладони к вискам, пытаясь выдавить из памяти ответ, имя того, кто это сделал. И в этот миг, от запаха тления, от отчаяния и страха, её сознание поплыло. Свет лучины померк, стены горницы расплылись, и её охватило видение, явственное и жуткое, как сама смерть.

Она снова была молодой девушкой. Стояла на берегу Огненного Ручья — места силы, где вода, по преданию, несла в себе искры знания предков. Завтра должен был решиться вопрос о новой большухе. Её мудрая тётка, Улада, настоящая наследница, была сильна и уверена в себе. А Малуша… Малуша боялась. Справедливо боялась, что не дотянется, что её сочтут недостойной.

Ритуал был прост: зачерпнуть воды в берестяной туес и выпить, заключая Договор с силами места на дарование мудрости. Рука её дрогнула — от страха, от зависти, — и часть воды расплескалась. Отчаяние захлестнуло её. И тогда, поддавшись слабине — мгновенному, позорному порыву, она достала из-за пазухи маленький пузырёк. В нём была не простая вода, а роса, собранная с болотных огней, что считались духами-обманщиками. Она подменила воду. Совершила маленький, казалось бы, обман. Всего несколько капель.

В видении она снова видела свою тётку Уладу. Но теперь это был не живой человек, а прозрачный, сияющий туманный образ. Её лицо было не злым, а бесконечно печальным.

«Обманула, племянница, — прозвучал в сознании Малуши голос, холодный, как подземный ключ. — Не силу предков призвала, а ложь в основание рода своего внесла. Договор был о чистоте. Ты же принесла ему в дар хитрость. И отравленный родник дал отравленную воду. Тридцать зим твой обман зрел в корне древа твоего. А теперь… теперь он принёс свой горький плод».

Образ Улады протянул прозрачную руку и указал на Пояс, лежавший перед Малушей.

«Ты думала, малый обман останется тайной? Силы не прощают лжи. Твоя слабина в воле, твоё сомнение… оно стало той трещиной, в которую вошёл иной прядильщик. Кто вплел Нить Забвения? Неважно. Он лишь воспользовался твоей слабиной. Ты расчистила ему путь».

Видение рассеялось. Малуша очнулась, сидя на холодном полу, а в ту же секунду, в своей квартире за сотни вёрст и веков, Артём Лиховицкий, всё ещё спящий, издал хриплый, глухой крик. Он был зажат в его горле, как кляп, и не мог вырваться наружу, оставаясь беззвучным стоном в материи сна.

Он не просто видел её отчаяние. Он чувствовал его как собственную вину. Её обман тридцатилетней давности, её слабина отзывалась в нём жгучим стыдом, будто это он когда-то подменил воду в Огненном Ручье. В его спящем сознании, отравленном этим знанием, пронеслась ясная, чудовищная мысль: «Не бывает малой лжи перед Вечностью. Любая слабина становится вратами. Любое предательство — приглашением Пустоты».

Это был не просто сон-наблюдение. Это был урок. Страшный урок о том, что цена «слабины» для Стража — это не его личная неудача, а гибель всего, что ему доверено.

Малуша смотрела на зловещую серую нить, видя в ней плод своего предательства. Артём, всё ещё бьющийся в безмолвном крике во сне, видел в ней будущее и своего собственного наследия. Она была не жертвой, а соучастницей. И это знание, разделённое временем и пространством, было горше самой смерти для них обоих.

Глава 10

После похорон Миловзора всё село, от мала до велика, затаило дыхание, замерло в ожидании нового удара. Разговоры велись шёпотом, а смех, этот верный признак жизни, казалось, навсегда покинул селение. И удар этот пришёл. Не оглушительный, не кровавый, но подлый, бьющий по самому уязвимому — по дому, по хлебу насущному, по самой основе их бытия.

Началось с хлеба. Грубава, чьи руки обычно так ловко управлялись с тестом, в это утро работала молча и угрюмо. Она вывалила на стол опару — густую, пузырящуюся, пахнущую теплом и жизнью. Добавила муки, замесила крутое тесто и, обсыпав его мукой, уложила в большую деревянную лохань, которую накрыла чистым холщовым полотенцем.

— Подходи, милое, подходи, — прошептала она старинный заговор, проводя рукой над лоханью. — Силушки набирайся, род наш корми.

Она оставила тесто в тёплом месте у печи и занялась другими делами. Но прошел час, другой, третий… Обычно тесто к этому времени уже начинало дышать, подниматься, радостно вылезая из-под полотенца. Сегодня же в горнице стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в печи. Грубава, почувствовав неладное, сорвала полотенце. И ахнула.

Тесто лежало тем же мёртвым, сероватым комом, что и утром. Оно не поднялось ни на палец. На его поверхности не было ни одной живой поры. Оно не дышало. Оно было безжизненным, как глина, и от него тянуло не теплом и хлебным духом, а слабым, но неотвратимым запахом сырости и тлена. Запахом пустоты.

— Окаянное! — вырвалось у Грубавы, и в её голосе звенели не столько злость, сколько отчаяние и животный страх. Она с силой отшвырнула от себя лохань. Посудина с глухим стуком ударилась о пол, и серый, безжизненный ком вывалился на половик.

Малуша, сидевшая у станка и пытавшаяся вплести в Пояс новую, укрепляющую нить, подняла голову от работы. Медленно поднялась и подошла. Она не стала трогать тесто, лишь склонилась над ним, втягивая воздух. Её лицо, и без того осунувшееся за эти дни, стало совсем серым.

— Не поднялось… — прошептала она. — Дух Живы не коснулся его. Она не вдохнула в него силу.

Хлеб был основой, даром Земли и Живы, залогом того, что род будет сыт и силён. Если тесто не поднимается — значит, сама душа роста, плодородия и жизненной силы отвернулась от их муки. Значит, разорвана одна из главных нитей Договора.

В тот же день, ближе к вечеру, Радогор обходил двор. Глаза его, привыкшие подмечать малейшие детали, зацепились за лужу у колодца. Она была не просто мутной от грязи. Вода в ней была странного, молочно-серого оттенка, будто подёрнутая пеленой. Он нахмурился, подошёл к срубу и зачерпнул ведром. Вода, поднятая с глубины, была такой же — мутной, безжизненной.

Он зачерпнул горсть, поднёс к губам, но не стал пить. Повёл носом. От воды пахло. Но не свежестью и не влажной землёй. От неё тянуло холодным запахом железа и… пустоты. Так пахнет старый, проржавевший меч, пролежавший в сырой земле. Так пахнет забвение.

Сжав кулаки, он с силой плеснул воду из горсти на землю. Капли, впитываясь в раскисшую грязь, оставляли после себя не тёмные пятна, а сероватые, будто зола. Вода, источник жизни, стала безвкусной и мёртвой. Она больше не давала силы, не утоляла жажду с радостью. Она лишь позволяла не умереть, и то с отвращением.

Радогор отступил от колодца, чувствуя, как ледяная тяжесть нарастает у него в груди. Хлеб и вода. Основа жизни. И оба источника пересыхали, не физически, а духовно. Сила уходила из них.

Но самым страшным, что окончательно сломило дух даже у самых стойких, был третий знак. Он пришёл не днём, а с наступлением темноты, и был он не материален, но оттого не менее ужасен.

В ту ночь никто в Загривье не мог уснуть. Не из-за шума или страха перед чудищами, что могли прийти из леса. Из-за тишины. В Загривье привыкли к ночным звукам. Они были частью жизни, частью Договора. Отдалённый, утробный вой волка, обещавший, что стая сыта и не пойдёт к жилью. Тревожный крик филина, предупреждающий о приближении чего-то чужого. Тихое посвистывание ушастых сов, перекличка лягушек у реки, шорох листьев под лапками ежа — всё это был голос ночи, голос мира, живого и полного тайн.

В эту же ночь воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Она была густой, тяжёлой, давящей на уши. Лес, обычно живший своей сложной, невидимой жизнью, замер. Беспросветно и бесповоротно. Не слышно было ни зверя, ни птицы, ни насекомого. Даже ветер, обычно шелестящий голыми ветвями, стих. Стояла мёртвая, бездонная тишина, более пугающая, чем любой вой. Казалось, сам Лес, дух чащи и тайны, затаился, прислушиваясь к чему-то, что было страшнее его. Или… отвернулся. Оставил их один на один с надвигающейся тьмой.

Радогор, не в силах лежать в душной избе, вышел на крыльцо своего дома. Он стоял, вглядываясь в сторону леса, чёрная, непроглядная стена которого терялась в ночном мраке. Его правая рука лежала на рукояти топора, вцепившись в неё до побеления костяшек. Он ждал. Всем своим существом ждал хоть какого-то звука — хруста ветки, уханья, шепота. Любого признака, что мир ещё жив, что Договор, хоть и повреждённый, ещё действует.

Но в ответ была лишь всепоглощающая, немая пустота. Это бездействие, эта оглушительная тишина были в тысячу раз хуже открытой атаки. Они не оставляли места для ярости, для борьбы. Они лишь медленно и методично выдавливали из души надежду. Они говорили лишь об одном: Договор расторгнут. Силы ушли. Они больше не участвовали в жизни села, не слышали его, не отвечали ему. Они лишь позволяли чему-то иному, молчаливому и безразличному, происходить.

Словно оглушённый, Радогор вернулся в избу. Дверь с скрипом закрылась за ним, но не могла заглушить ту тишину, что проникла уже внутрь, в самые стены. Он встретил взгляд Малуши. Её пальцы бесцельно, нервно перебирали край нового Пояса Рода. Они не говорили ни слова. Какие могли быть слова? Все они уже были сказаны беззвучным языком испорченного хлеба, мёртвой воды и немого леса. Оба понимали: заклятье, защищавшее Загривье, таяло на глазах, как последний снег под дождём. И они, хранители Договора, не знали, как его остановить. Они могли лишь ждать, что принесёт следующий рассвет. И это ожидание было невыносимым.

Дни в Загривье слились в одно сплошное, серое и безрадостное полотно, вытканное из страха и безнадёги. Время словно застыло, завязнув в липкой, болотистой трясине всеобщего оцепенения. Всепоглощающая тишина въелась в брёвна изб, в раскисшую землю улиц, в самые души людей.

Именно в этой гробовой, давящей тишине и пророс первый ядовитый росток открытого недовольства. Семя, упавшее на благодатную, вспаханную страхом почву.

Этим ростком стал ведун Оньша, помнивший все долги, обязательства и мелкие провинности каждого в роду. Был он потомком рода, что испокон веков ведал не столько о ладе с Силами, сколько о том, как обратить их волю себе на потребу. Смерть сына не свела его с ума — нет, она заточила его разум, выковав из отцовского горя холодное, острое, как обсидиановый нож, лезвие обиды. Он не рыдал и не рвал на себе волосы, как это бы сделали другие. Он сидел в своей опустевшей, потемневшей избе, глядя на пустую лавку у стола, где должен был сидеть Миловзор, слушая отцовские наказы. Его пальцы, тонкие и цепкие, медленно перебирали берестяные грамотки — учёт прошлогодних запасов, записи об обменах с иноземцами, списки долгов. Он искал причину. И, как всякий книжник, привыкший к сухим цифрам и буквам, искал её не в безличных, непостижимых Силах, а в людских ошибках, в нарушении установленного порядка, в чьём-то конкретном проступке.

На седьмой день после того, как вода в колодце окончательно превратилась в мутную смердящую жижу, он вышел из своей избы. Лицо его было жёлто-серым, как старый воск, глаза глубоко впали и горели изнутри тлеющим, неярким, но неумолимым угольком ненависти. Он не пошёл к Радогору — к тому, кто олицетворял собой не справившуюся с бедой власть. Вместо этого он направился к колодцу, месту, ставшему символом проклятья, где собрались несколько женщин с вёдрами. Они молча, с опущенными головами, черпали отраву, и на их измождённых лицах читалась покорная, животная безысходность.

Оньша остановился поодаль, опершись обеими руками на свой посох из тёмного, почти чёрного дерева.

— Хороша ли водица? — его голос, хриплый и сухой, будто проржавевший скрип несмазанной телеги, разорвал тягучую тишину, заставив женщин вздрогнуть.

Одна из них, на лице которой ещё недавно играл румянец, а теперь залегли тени, с тоской посмотрела на полное, но бесполезное ведро.

— Не водица, а отрава какая-то, ведун… Пить невозможно. И ребёнок отворачивается…

— Отрава, — повторил Оньша, медленно кивнув. Казалось, он смакует это слово. — А отчего отрава, Горислава? Река Кривуша испокон веков поила наш род. Лес — одевал и кормил. А ныне? Ныне всё прахом пошло.

Он сделал паузу, давая своим словам, как червям, просочиться в самое сознание, в самые потаённые страхи.

— Оттого, что Договор порвали. Силу, что нас хранила, оскорбили. А кто за Договор в ответе? Кто обряды правит, к Лесу ходит, дары носит? Кто Пояс, защиту нашу главную ткёт? Чьи руки держат нити нашей судьбины?

Вопрос повис в сыром, неподвижном воздухе. Женщины переглянулись, в их глазах мелькнуло смятение и ужас. Имя Малуши не было произнесено, но оно прозвучало в тишине громче любого крика, отозвавшись эхом в каждом сердце.

— Радогор силу свою в лесу растратил, тщетно ищет, кулаком на небо грозит, а зло-то здесь, среди нас! В самой сердцевине! — Оньша не повышал голоса, но каждое его слово било точно в цель, словно отточенная стрела. — Пока нечисть в корне сидит, дерево не оживёт, сколько его водой ни поливай. И все мы… все мы ляжем костьми, детьми своими заплатим за чужую провинность.