Наследник Договора

Его слова странным образом отозвались в Артёме. Они ложились на уже готовую почву — на страх перед голосом, на ужас от победы над Орловым, на ощущение, что его жизнь больше ему не принадлежит.

— Каких врат? О какой войне вы говорите?

— Вы скоро всё узнаете, — незнакомец снова улыбнулся. — Слишком скоро. Но пока есть время… откажитесь. Подпишите этот отказ, — он протянул руку, и в ней оказался лист бумаги, на котором не было ни единой буквы, — и живите своей жизнью. А мы сделаем вашу жизнь такой, как вы сами захотите.

Разум Артёма, закаленный годами судебных баталий, цеплялся за логику, как за спасательный круг.

— Погодите, — резко сказал он, и его голос прозвучал громче, чем он ожидал. — Вы появляетесь поздно вечером, говорите о каком-то мифическом наследстве, пугаете меня «вечной войной» и предлагаете подписать… — он язвительно ткнул пальцем в сторону пустого листа, — …чистый бланк? С какой стати я должен вам верить? Назовите хоть одну конкретику. О каком наследстве речь? Кто вы? Кто ваши наниматели?

Незнакомец не смутился. Его безликая маска не дрогнула.

— Конкретика изменит лишь детали, но не суть предложения, Артём Станиславович. Суть проста: откажитесь от наследства — и будете жить в роскоши и покое. Примете его — и навеки станете рабом долга.

— Долга перед кем? — настаивал Артём, чувствуя, как нарастает раздражение, смешанное с леденящим страхом. — Перед государством? Перед какой-то организацией? Вы говорите, как сумасшедший или как шантажист. Я юрист. Я работаю с фактами. Предоставьте мне факты.

— Факты? — Незнакомец усмехнулся. — Хорошо. Факт первый: ваши родители умерли не своей смертью.

Артём отшатнулся, словно от удара.

— Они… у отца был инфаркт, у матери…

— …рак, — закончил незнакомец. — Так гласит официальная версия. Но спросите себя, Артём Станиславович: почему ваш род так стремительно угас? Почему вокруг вас всегда было так мало родни? Почему те, кто остался, предпочитали держаться от вас подальше? Это не случайность. Это плата. По старому счёту.

Артём молчал, и его молчание было красноречивее любых слов. Он всегда чувствовал это странное одиночество, эту пустоту вместо большого семейного гнезда.

— Факт второй, — продолжил незнакомец, пользуясь его замешательством. — Ваша карьера. Ваша феноменальная удача в безнадёжных делах. Вы никогда не задумывались, откуда это? Этот дар видеть слабые места, эта уверенность. Это не ваш талант. Это — её приданое. Оно просыпается в вас, готовя к главной роли.

— Чьё приданое? — прошептал Артём, и голос его внезапно осип.

— Той, чью вахту вам предстоит нести. Той, что веками спала каменным сном, ожидая преемника. Её кровь течёт в вас, Лиховицкий. И с её кровью — её долг.

«Каменный сон». Эти слова отозвались в нём глухим эхом. В памяти всплыли обрывки детских кошмаров, давно забытых — сны о тёмном лесе и женщине из камня, которая смотрела на него без глаз.

— Вы… вы говорите о какой-то женщине? — с трудом выговорил он.

— Имя не имеет значения для сути нашего предложения, — ответил незнакомец. — Важен выбор. Последний свободный выбор в вашей жизни. — Он снова протянул лист. — Откажитесь. Отрекитесь от её крови, от её власти, от её войны. И вы станете… никем. Но счастливым, сказочно богатым никем.

Артём смотрел на лист. Чутьё кричало об опасности. Подписывать его? Это верх идиотизма. Это всё равно что подписать собственный смертный приговор, не видя текста. Любая, самая ничтожная кабальная сделка, с которой он боролся, была образцом ясности по сравнению с этим.

— Нет, — твёрдо сказал он, и сам удивился этой твёрдости. — Если вы представляете какую-то сторону в этом… наследственном деле, предоставьте официальные документы. Завещание. Договор. Что угодно. Я изучу его и тогда приму решение. По закону.

На лице незнакомца впервые появилось что-то, кроме безразличия. Что-то вроде усталости и досады.

— Законы, которым подчиняется это наследство, старше и жёстче всех ваших кодексов, Лиховицкий. Здесь нет статей и параграфов. Здесь есть только условия. И цена.

— Тогда я отказываюсь вести переговоры на таких условиях, — отрезал Артём, поворачиваясь и собираясь уйти. — Считайте, что нашей беседы не было.

— О нет, она была, — тихо произнёс незнакомец у него за спиной. — И она стала первым ходом. Вашим… или уже её?

Артём обернулся. Но на том месте, где только что стоял человек, была лишь пустота. Ветер кружил на асфальте одинокий лист, будто пытаясь заполнить собой внезапно образовавшуюся дыру в реальности.

Сердце Артёма бешено колотилось. Юридические аргументы разбились о непробиваемую стену мистики. Но одно он понял совершенно точно: наследство — не метафора. Оно реально. Оно связано со смертью его родителей. И оно чего-то хочет от него. А тот, безликий незнакомец… он был первым, кто явился заявить свои права на его душу. Или предупредить?

Он посмотрел на свои руки: они не дрожали. Но внутри, в самой глубине, там, где обычно рождалась его уверенность, теперь зияла трещина. И сквозь неё медленно появлялось осознание: его жизнь только что закончилась. Та, прежняя, упорядоченная. А новая началась с пустого листа в чужих пальцах и с оглушительной пустоты после ухода незнакомца.

Глава 4

Артём вошёл в свою квартиру, резко щёлкнув выключателем.

Свет залил прихожую, и он замер на пороге. Воздух в квартире был тяжёлым, спёртым, словно её не проветривали месяцами. И запах… Пахло воском от потухшей свечи, сушёными травами, а также чем-то глубинным, забытым. Его стерильное, выверенное до миллиметра пространство было осквернено этим чужим, тёплым дыханием.

«Наблюдай, Наследник, — раздался в голове голос. — Смотри и слушай».

Из гостиной, из самого тёмного угла за строгим диваном, послышалось настойчивое шуршание. Не мышиное, а такое, словно кто-то невидимый перебирал сухие стебли. Сердце Артёма тревожно заколотилось, но ноги, будто повинуясь чужой воле, сами понесли его вперёд.

На его собственном новом кресле сидело нечто. Существо было небольшим, с трёхлетнего ребёнка, и казалось слепленным из теней, осевшей пыли и клочьев старой, свалявшейся шерсти. Оно сидело, поджав под себя ноги, которые скорее угадывались, чем виделись. Его лицо тонуло в глубокой тени, и лишь две точки — крошечные, как булавочные головки, — светились в полумраке, неотрывно глядя на Артёма.

«Домовой, — пояснил внутренний голос. — Дух-хранитель порога. Хранитель твоего очага. Вернее, того очага, чей дух ты носишь в себе».

— Хозяин, — произнесло существо. Его голос был похож на скрип половиц в столетней избе. — А ты и впрямь похож на неё. Та же стать, та же воля во взгляде, хоть ты и пытаешься её под контролем держать.

Артём стоял не в силах пошевелиться. Он испытывал даже не страх, а оглушающее непонимание. Его реальность, выстроенная из параграфов и статей, трещала по швам.

— Я… я ничей не хозяин, — его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Убирайтесь. Сейчас же вызову полицию.

Светящиеся точки на мгновение погасли, и раздался звук, похожий на сухое хихиканье.

— Полицию? — проскрипел дух. — Это тех, в синих мундирах? Они сюда не ходят, хозяин. Их нитки сюда не ведут. А мои — ведут. Я — Домовой. И пришёл поглядеть, как новый страж к своему посту готовится. Чую я, как дух Радомиры в тебе просыпается, Наследник. Пахнешь уже не городом, а туманом. Слышишь не людей, а законы.

Имя, произнесённое вслух, ударило Артёма, как удар током. На секунду вспыхнул и сразу погас чёткий, как фотография, образ — строгое, бледное, не стареющее женское лицо.

— Какой страж? Какой пост? — он почти кричал, отчаянно цепляясь за логику. — Я юрист! Я работаю с договорами!

— Все твои договоры — лишь детские шалости, — спокойно ответил Домовой. — Тренировка. Подготовка к главному. А пост… — он сделал паузу, и свет его глазок на мгновение померк, словно вспомнив что-то тяжёлое. — Пост там, где наш тёплый и шумный мир упирается в Пустоту. Где Договор главный хранят. Она, Радомира, его заключила и она же стерегла. Века стояла. Теперь же… силы её на исходе. А ты — её Наследник.

В голове у Артёма что-то щёлкнуло и сложилось в цельную картину. Всё — его феноменальная карьера, его чутьё к подвохам в контрактах, этот голос-наставник — было всего лишь подготовкой. Тренировкой перед подписанием главного, ужасающего контракта его жизни, о котором он даже не подозревал.

— Но знай, хозяин, — голос Домового понизился до доверительного, леденящего душу шёпота, и тьма вокруг него сгустилась, стала осязаемой. — Не одни мы за тобой, новорождённым стражем, приглядываем. Охотятся тут и другие. Ряженые. Ходят за тобой по пятам, шепчутся. Пахнут они не домом, а дымом чужих костров, пустыми заклинаниями и старой кровью. Жаждут твоё наследие, твою силу, только что проснувшуюся, урвать. Сделать из неё клетку для своих забытых богов, ошейник для духа. Они уже близко.

С этими словами существо начало расползаться, таять на глазах. Его форма теряла очертания, превращаясь в клубок бесплотных теней. Тёплый, хлебный запах старого дома исчез, сменившись привычным, стерильным и мёртвым воздухом его квартиры. Последним, что он увидел, были эти два светящихся уголька, в которых вдруг, показалось ему, читалась жалость.

— Стой! — крикнул Артём, делая шаг вперёд, его рука инстинктивно потянулась к тому, чего уже не было. — Вернись! Объясни! Кто они? Что мне делать?!

Но в комнате никого не было. Лишь на сиденье дорогого кресла лежала одна-единственная веточка полыни. Артём медленно подошёл и коснулся её пальцами. Она была холодной, сухой и абсолютно реальной.

Голос в его голове прозвучал ясно, чётко и безжалостно:

«Урок окончен. Будь осторожен».

Глава 5

Осознание того, что он не сходит с ума, а становится чем-то большим, не принесло Артёму покоя. Это была лишь смена одной тюрьмы на другую, более просторную и страшную. Теперь он был заключён в реальность, где законы человеческие были лишь бледной тенью законов истинных, тех, что управляли самой тканью бытия.

Он продолжал ходить на работу. Это был его последний якорь в рушащемся мире. Но работа уже не была прежней.

Сегодня воздух в кабинете был спёртым и едким от непролитых слёз и застарелых обид. Напротив него сидела Елена Петровна, женщина лет сорока с усталым, но ещё красивым лицом. Рядом с ней, отодвинувшись на пол-кресла, ёрзал её супруг, Виктор Николаевич. Он был крупным мужчиной в дорогом, но мятом костюме. Его пальцы нервно барабанили по ручке портфеля.

— Итак, — начал Артём, его голос прозвучал глухо в натянутой тишине, — вы оба подтверждаете своё намерение расторгнуть брак. Остаётся вопрос раздела имущества. Я вижу, что основная претензия касается… — он взглянул в бумаги, — …хрустальной вазы.

— Это не просто ваза! — голос Елены дрогнул. — Это память! Это… это часть семьи.

— Часть семьи? — фыркнул Виктор, не глядя на жену. — Тысяча рублей на «Авито», не больше. Пылится она годами. А теперь вдруг память. Просто принцип, как всегда.

Артём наблюдал. Но он уже не просто слушал слова. Он словно видел новым, внутренним зрением. И то, что он видел, было куда красноречивее любых доводов.

Между супругами, в пространстве кабинета, висели тонкие, полупрозрачные нити. Когда-то, должно быть, они были золотыми и прочными. Теперь же они поблёкли, истончились, многие оборвались и безжизненно свисали, шевелясь от сквозняка. Но несколько нитей ещё держались. Одна, самая толстая и, казалось, самая старая, шла от сердца Елены к сердцу Виктора. Она пульсировала тусклым, но упорным светом.

— Это не принцип, Виктор! — Елена разнервничалась и стала говорить резко и быстро. — Ты прекрасно понимаешь! Мы выбирали её вместе, помнишь? В тот день, когда ты получил свою первую премию. Мы тогда пили шампанское… из этой вазы!

— Зачем ты всё это вспоминаешь? — с раздражением буркнул Виктор, отворачиваясь к окну. — Всё кончено. Причём тут какая-то ваза?

В этот момент Артём увидел, как та самая, толстая золотая нить вспыхнула ярко и болезненно, будто её ранили. Елена говорила правду. Для неё эта ваза была не вещью. Она была сосудом, в котором хранилась память о счастье. О том дне, когда между ними была любовь.

— Она хочет оставить себе вазу, — перевёл Артём разговор в юридическое русло, стараясь сохранить беспристрастность. — Вы не против, Виктор Николаевич?

— Не против? Конечно, против! — мужчина резко повернулся к нему. — Почему это она всё заберёт? Квартиру я ей оставляю, машину… А эта ваза… это уже жадность! Чистейшей воды жадность! Продадим её, и я возьму половину. По закону.

И снова видение. Когда Виктор произнёс слово «жадность», из его губ вырвался короткий, чёрный, ядовитый клубок. Он был похож на паутинку лжи, но более плотный и злой. Этот клубок ударил в золотую нить, и та затрепетала, стала ещё тусклее.

— Я не отдам её тебе для продажи! — воскликнула Елена, и в её голосе послышались слёзы. — Ты её просто разобьёшь или выбросишь! Ты всегда ненавидел её! Говорил, что она безвкусная и старая!

— Потому что она и есть старая и безвкусная! — закричал Виктор, вскакивая с кресла. Его лицо покраснело. — И ты тоже! Вечно со своим прошлым, с этими дурацкими воспоминаниями! Пора жить настоящим! Я ухожу к той, которая не ноет о какой-то хрустальной дряни!

В воздухе что-то щёлкнуло. Артём увидел, как та самая, главная золотая нить, та, что пульсировала памятью о счастливых днях, лопнула. Она не просто порвалась, а рассыпалась в золотую пыль, затем исчезла.

Елена ахнула, будто её ударили. Она не слышала щелчка, но почувствовала его всем существом. Её лицо побелело.

— Уходи, — прошептала она, глядя в пустоту перед собой. — Забирай всё. Только уходи.

Виктор, казалось, не ожидал такой лёгкой победы. Он смущённо откашлялся, поправил галстук.

— Ну… я же говорил. Принципы. — Он бросил на Артёма быстрый взгляд. — Оформляйте всё, как хотите. Я отказываюсь от претензий. И от всех… вещей.

Он развернулся и быстрым шагом вышел из кабинета, хлопнув дверью.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Елена сидела, не двигаясь, смотря на свои руки. Слёзы медленно текли по её щекам, но она словно не замечала их.

Артём смотрел на то место, где только что висели нити. Теперь там была пустота. Ничего. Только оборванные концы, медленно угасающие. Он только что был свидетелем того, как умирает последняя живая связь между людьми.

— Елена Петровна… — начал он.

— Всё в порядке, Артём Станиславович, — она подняла на него глаза, и в них была пустота. — Я заберу вазу. И всё остальное. Спасибо.

Она встала и, не глядя на него, вышла из кабинета так же тихо, как и вошла.

Артём остался один. На столе лежало заявление о разделе имущества, где пункт «хрустальная ваза» теперь можно было вычеркнуть. Его клиентка получила всё, что хотела.

Но он чувствовал себя гробовщиком, похоронившим последние остатки чего-то светлого. И его платой за эту «победу» было знание. Знание того, что в этом мире есть вещи, которые важнее любых человеческих законов.

На смену тягостной тишине, оставшейся после Елены Петровой, в кабинет ворвалась энергия другого порядка. Её принесли с собой двое — Сергей Дубакин и Олег Крылов. Партнёры, основатели успешной IT-компании «Криптософт». Дубакин — маленький, живой, подвижный, с подвижными глазами и заразительной улыбкой. Крылов — его полная противоположность: массивный, медлительный, с тяжёлым, изучающим взглядом из-под густых бровей.

— Артём Станиславович! — Дубакин первым протянул руку для энергичного рукопожатия. — Спасибо, что нашли для нас время! Дело, можно сказать, историческое. Мы выходим на новый уровень!

Крылов ограничился сдержанным кивком, его рукопожатие было коротким и сильным.

Артём пригласил их сесть. Формальный повод для визита — консультация и составление договора между партнёрами на новом этапе развития компании. Но едва они уселись, его «зрение» включилось, и привычный кабинет наполнился призрачными конструкциями.

Между двумя мужчинами сквозь стол тянулась толстая, туго скрученная нить, больше похожая на проволоку. Она была серого цвета и вся утыкана мелкими, острыми шипами. Это не была живая, пульсирующая связь, как в случае с супругами. Это был жёсткий, бездушный кабель обязательств и взаимных претензий. Каждый шип — старая обида, невысказанное подозрение, укол недоверия.

— Итак, господа, — начал Артём, заставляя себя смотреть на них, а не на жутковатое видение между ними. — Вы хотите зафиксировать новые условия партнёрства в связи с приходом инвесторов.

— Именно! — оживился Дубакин. — Мы с Олегом — как братья! Прошли огонь, воду и первые баги нашего софта. Но бизнес есть бизнес. Нужно чётко прописать доли, права принятия решений. Чтобы ни у кого не возникло соблазна… — он многозначительно улыбнулся, — …интерпретировать наши устные договорённости слишком вольно.

Крылов молча кивнул, его взгляд был прикован к папке с документами. В этот момент Артём увидел нечто новое. Над головой улыбающегося Дубакина сгустилось холодное, зеленоватое сияние, от которого тянуло хищной, цепкой уверенностью. Оно было похоже на клубящийся стратегический план, полный скрытых манёвров и ловушек.

— Сергей прав, — глухо произнёс Крылов, наконец поднимая глаза. — Всё должно быть прозрачно прописано. Чтобы потом не было… недопонимания. — Над его головой повисло другое свечение — тяжёлое, багровое, дышащее упрямой обороной и готовностью к осаде.

Они не лгали вслух. Они просто озвучивали общие фразы. Но их истинные намерения висели в воздухе, как боевые знамёна перед сражением.

— Я понимаю, — Артём сделал вид, что просматривает их старый устав. — Давайте начнём с важного момента — права принятия решений по найму новых сотрудников. Как вы видите этот процесс?

— О, это должно быть коллегиально! — воскликнул Дубакин. — Но решающий голос должен быть за мной, ведь именно я ответственный за найм и потому знаю сотрудников и чувствую команду.

В этот момент Артём увидел, как от Дубакина к Крылову по серой проволоке побежал новый, острый шип — тонкая, ядовитая игла чужого намерения. Шип вонзился в невидимое поле вокруг Крылова, и тот вздрогнул, словно от лёгкого удара током.

— Коллегиальность — это правильно, — медленно и весомо сказал Крылов. — Но с правом вето для обоих партнёров. Чтобы избежать… однобоких решений.

От него по проволоке к Дубакину полетел ответный шип — короткий и толстый, как засов, запирающий ворота.

Диалог продолжался. Каждая фраза, каждое предложение рождало новые шипы на их общей, колючей связи. Они говорили о финансах, о стратегии, о распределении долей, и с каждым словом серая проволока между ними становилась всё толще, всё более уродливой, обрастая новыми слоями взаимных подозрений и претензий. Они не спорили. Они вели изысканную дуэль на ядовитых намёках.

— Значит, мы договорились, — подвёл итог Дубакин, снова сияя улыбкой. — Артём Станиславович, вы тогда подготовьте проект договора, а мы с Олегом его изучим.

— Да, — коротко бросил Крылов, поднимаясь. — Изучим. Очень внимательно.

Они снова пожали друг другу руки. И в этот момент Артём увидел самое жуткое. Их рукопожатие было не просто формальностью. В момент соприкосновения ладоней, два враждебных сияния — холодно-зелёное и тяжёлое багровое — сплелись в один новый, чудовищный гибрид. Он завис над ними, мерцая взаимоисключающими импульсами, обречённый на вечный конфликт. Это и был их новый «договор». Договор о холодной войне.

Проводив клиентов, Артём остался в кабинете. Перед ним лежали их старые документы и его заметки. Но он знал, что настоящий договор уже заключён. Не на бумаге. Он был выкован из шипов недоверия и подписан ядом скрытых намерений. Его работа по составлению юридического документа была теперь пустой формальностью, ширмой, прикрывающей истинную суть их отношений. Он видел, как рождается раковая опухоль партнёрства, и всё, что он мог сделать — это оформить её рост в соответствии с законами.

В конце этого же рабочего дня к нему в офис пришёл новый клиент. Мужчина лет пятидесяти, с благообразным, даже добродушным лицом. Он представился Сергеем Владимировичем и попросил помочь оспорить завещание своей недавно скончавшейся тётушки.

Артём пригласил его в кабинет. Воздух в помещении был наполнен привычными запахами — кофе, бумаги, древесины стола. Но едва Сергей Владимирович переступил порог, Артём почувствовал лёгкий, едва уловимый диссонанс. Словно в стройную симфонию запахов вплелась фальшивая, сладковато-гнилостная нота.

Они уселись. Клиент, сложив руки на коленях, начал свою историю. Голос у него был мягкий, спокойный, полный искренней, казалось бы, печали.

— Вы знаете, Артём Станиславович, — начал он, вздыхая, — Маргарита Петровна была для меня как вторая мать. Я навещал её каждый день, возил в больницу, покупал лекарства, читал ей вслух, когда зрение окончательно подвело… Она постоянно говорила, что оставит мне свою квартиру. Это было её заветной мечтой — знать, что её уголок достанется тому, кто был ей по-настоящему родным.

И вот здесь случилось то, чего Артём совсем не ожидал. Он смотрел на клиента, слушал его плавную речь, и вдруг его взгляд, обострённый новым, пробудившимся в нём восприятием, уловил нечто новое. Он увидел не нити, а что-то более чудовищное.

С каждым произнесённым словом, которое не соответствовало истине, с губ Сергея Владимировича начинало выделяться чёрное паутинообразное вещество. Оно было похоже на дым, но не рассеивалось, а сохраняло форму, сплетаясь в воздухе в призрачные, липкие структуры. Это были не просто клубы лжи — это были юридические конструкции, сотканные из обмана. Артём, с его опытом, узнавал в них искажённые, извращённые аналоги статей договора: «пункт о мнимых заслугах», «статья о мнимой эмоциональной привязанности», «оговорка о несуществующих устных договорённостях».

Эта чёрная паутина лжи не просто висела в воздухе. Она была активной, агрессивной. Она сплеталась в призрачный, отвратительный «контракт», который клиент не просто рассказывал, а буквально пытался навязать Артёму, вменить ему в обязанность принять эти условия. Эта паутина тянулась через стол тонкими, ядовитыми щупальцами, пытаясь обволакивать его разум, внушать доверие, заставить кивнуть и сказать: «Да-да, я понимаю, всё ясно, мы поможем вам восстановить справедливость».

Каждое новое предложение клиента усугубляло кошмар.

— Её родной сын, Алексей, — продолжал Сергей Владимирович, и чёрная паутина сгущалась, образуя новый «параграф» о «неблагодарном наследнике первой очереди», — он же совсем о ней не заботился! Последний раз навещал пять лет назад! Я же был рядом!

Артём видел, как эта липкая сеть лжи уже почти достигла его лица. Он чувствовал её давление на сознание, сладковатый запах тления. Его рациональный ум кричал о невозможности происходящего, но инстинкт Наследника уже знал, что это — часть новой реальности.

Внутри него всё сжалось от холодной ярости. Это было не моральное отвращение, а профессиональная ненависть юриста к подложному документу, помноженная на ужас перед угрозой целостности мира. Он не мог допустить, чтобы этот фальшивый «договор» был заключён, чтобы он получил хоть каплю силы через его, Артёма, молчаливое согласие.

Стиснув зубы до хруста, Артём собрал всю свою волю, и мысленно, с силой бронебойного снаряда, вытолкнул от себя эту чёрную паутину.

Эффект был мгновенным и ошеломляющим.

Липкая, чёрная сеть, тянувшаяся к нему, будто наткнулась на невидимый раскалённый щит. Она не просто остановилась — она сжалась, затрещала и с резким, сухим шипением, похожим на звук жарящегося на сковороде насекомого, начала рассыпаться. Чёрные нити истлевали в воздухе, превращаясь в мелкую, едва видимую пыль, которая тут же рассеивалась, не оставляя и следа. Сладковато-гнилостный запах исчез, сменившись запахом озона, как после грозы.

Сергей Владимирович, не понимая, что произошло, вдруг замолчал на полуслове. Его мягкий голос оборвался. Он смущённо покашлял, потер ладонью лоб, на котором выступила испарина. Его уверенность пропала. Он смотрел на Артёма растерянно, будто забыл, зачем пришёл, или же внезапно осознал всю неприглядность своей лжи.