Хроники российской саньясы 2025. Сезон 2. Традиция и Пост-традиция

В. Л.: Её искусство заключалось в том, что она добывала эти пилюли индивидуально для каждого пациента? И люди вылечивались, это давало эффект?

И. Б.: Судя по очереди, которая к ней стояла, думаю, да. Не знаю, шли ли люди в ожидании чуда или по рекомендации, но поток был большой. Я видел, как она работала. Теоретически, конечно, она могла меня обмануть — у меня не настолько натренированный глаз, чтобы заметить любой фокус. Но особого смысла я в этом не видел.

В. Л.: Да и в рукавах ничего спрятать невозможно — их просто не было.

И. Б.: В рукавах — нет, но всегда есть способы спрятать что-то между пальцами. Однако у моего учителя Фэн Шао И глаз-алмаз. Он мастер боевых искусств высочайшего класса, с совершенно фантастической скоростью реакции. Сделать какой-то финт руками и скрыть это от него было бы очень трудно. Он, например, наносил удары ногами с огромной скоростью, сериями, как это делается в синъицюань. Однажды в Донецке он в троллейбусе скрутил здорового карманника и отвел в милицию. Так что меня она, может быть, и обманула бы, а вот его — вряд ли. Раз уж мы заговорили об историях, я был свидетелем того, как мастера меняли погоду. Расскажу три случая о трех разных людях, которые делали это совершенно по-разному. Первая история произошла как раз с Фэн Шао И в Китае. Мы каждое утро ходили заниматься в парк. Там было много людей: кто-то практиковал цигун, кто-то тайцзицюань, а кто-то просто сидел и слушал канареек. Мне это очень нравилось: десятки мужчин приходят рано утром с клетками, вешают их, открывают и слушают пение. Очень прикольное эстетство. Однажды мы пришли в парк в очень туманную, облачную погоду. Позанимались, и вдруг учитель говорит: «Подожди». Поворачивается в ту сторону, где должно быть солнце (самого солнца не видно), и начинает делать плавные движения в его направлении. Я начинаю понимать, что происходит: где-то через несколько минут в облаках образуется просвет, и солнце начинает светить ярко-ярко. Он говорит: «Ну все, теперь пошли». И этот просвет довольно быстро затянулся, небо снова стало сплошным серым полотном. Второй эпизод случился в пансионате под Минском в 1997 году, во время первого на территории бывшего СССР ретрита по традиции Бон. Приехал тибетский учитель Кхенпо Ньима Дакпа. Погода стояла жуткая: хотя была уже весна, шел снег, дул ветер — очень неприятные условия. Учитель начал проводить ритуал. Мы вышли на улицу, соорудили какой-то треножник, поставили на него котел — наверное, обычный казан для плова, вряд ли он вез ритуальную чашу из Тибета. Развели огонь, начали бросать туда подношения. Постепенно от костра пошел дым. Сначала он поднимался вертикально вверх. Мы ходили по кругу — кажется, против часовой стрелки — и начитывали мантру. Постепенно столб дыма начал вращаться вслед за нашим движением. Он образовал конус, похожий на воронку — помните, как в «Ночном дозоре» над Москвой? И там, где этот конус прочерчивал круг, небо прояснялось. Ритуал длился час или два, и к концу дым стелился практически горизонтально, а небо полностью очистилось. С того момента установилась замечательная погода. А третий случай произошел с моим учителем Чогьялом Намкаем Норбу в Северном Кунсангаре. Кажется, это был 2001 год, вы тоже там были. Помните поляну с разноцветными тентами? Тогда постоянно шли дожди. Но, что интересно, на время учения — с десяти до двенадцати — дождь почему-то всегда прекращался. Однажды Ринпоче задержался после лекции дольше обычного, отвечая на вопросы людей. Мы продолжали сидеть. Наконец он собрался уходить, и тут же начал накрапывать дождь. Люди сразу бросились к нему с зонтом: «Ринпоче, вот зонт!». Он отмахнулся: «Не надо, подождите». Я сидел практически у его ног и хорошо слышал, как он негромко, спокойно сказал, обращаясь как бы к пространству и дождю: «Now we integrate» (сейчас мы объединимся). Я понял, что сейчас что-то будет, и на всякий случай сделал кумбхаку — задержку дыхания. И тут меня словно прошибло жаром, расперло изнутри так, что я не смог удержать дыхание и с шумом выдохнул. Люди посмотрели на меня, начали смеяться. Но именно в этот момент, когда меня накрыло волной жара, дождь полностью прекратился. Как он это сделал, я не знаю, но для меня это был отчетливый пример управления погодой.

В. Л.: А было что-то, где инициатором выступали вы сами, а не восточные мастера?

И. Б.: Вспомнилась одна история. Я был у себя на даче, где проводил ретриты, со мной был друг. И вдруг меня «заклинило». Не помню уже повода — то ли с мамой поругался, то ли еще что-то, но я психанул и решил ехать домой. Состояние было очень странное. Друг сказал: «Ладно, я тоже с тобой поеду». Мы добирались на перекладных: сначала автобусом, потом поймали попутку — старый «ушастый» «Запорожец». У него почему-то было снято переднее пассажирское сиденье, поэтому мы оба сели сзади: я за водителем, друг рядом. Как оказалось позже, это спасло нам жизнь. Мы ехали по своей полосе, и я увидел встречную машину метрах в двухстах. Наш водитель пошел на обгон кого-то, кто еле тащился. Возникла иллюзия, что он не видит встречку, и, к сожалению, она подтвердилась. У меня появилось четкое ощущение неизбежности столкновения. Когда до встречной машины оставалось метров пятьдесят или сто, водитель наконец заметил ее и резко крутанул руль. Он попытался вернуться на свою полосу, вылетел на обочину, машину повело, и в итоге нас развернуло поперек дороги. В этот момент в нас врезалась новая «Нива» с транзитными номерами — прямо в переднюю дверь, где не было сиденья. Я сидел с прямой спиной, ожидая удара, а друг полулежал расслабленно. Удар, скрежет — и у меня отключилось внешнее восприятие. Я видел только серое небо, пространство, слышал какой-то звук. Сознание не отключилось, исчезло только чувственное восприятие. Казалось, прошло много времени. Когда зрение и ощущения вернулись, я обнаружил, что мы проехали по инерции всего метр-полтора и аккуратно съезжаем в кювет. Машина остановилась. По мне течет кровь, водитель — пожилой мужчина — уткнулся лицом в руль, друг без сознания. Оказалось, при ударе руку друга отбросило, и он своими швейцарскими часами разбил мне голову. Я выбрался наружу, подбежали люди, вытащили остальных. Водитель был без сознания, но жив. Друг пришел в себя с сильным сотрясением и головной болью. У меня были перебиты сосуды на голове, кровь хлестала, но сотрясения не было. Наоборот, началась эйфория от кровопотери. Я чувствовал себя пьяным, хотя был абсолютно трезв — алкоголь я употребляю крайне редко. С равновесием и осознанием все было в порядке, но меня «перло»: казалось, что происходит крутое событие на «пути воина», и я рвался ехать домой. Меня все же уговорили отправиться в районную больницу. Пока мне зашивали голову на операционном столе, я флиртовал с медсестрами. А утром просто забрал вещи, которые предусмотрительно не сдал, и сбежал оттуда. Почему я рассказываю эту историю? До этого случая у меня был личный миф о собственной неуязвимости: я считал, что раз я практикую, со мной ничего плохого случиться не может. Этот эпизод помог мне понять, что это всего лишь миф. Хотя, надо признать, мое присутствие не прерывалось даже во время удара. К счастью, все обошлось, никто серьезно не пострадал. Удар пришелся в пустую дверь, все самортизировало. Но машину сплющило «в бутерброд». Потом этот «Запорожец» около месяца стоял на постаменте у поста ГАИ как назидание, как не надо ездить. Когда мы проезжали мимо со знакомыми, я говорил: «Я ехал в этой машине». Мне отвечали: «Ты врешь, в ней никто не мог выжить». А вот же — выжили.

В. Л.: Интересно!

И. Б.: Была еще одна история — в ней нет ничего фантастического, она просто очень красивая. Это произошло в 2001 году, на той же даче. Ко мне приехал друг с Урала, и мы проводили ретрит, готовились к визиту Чогьяла Намкая Норбу. Мы много гуляли, а места там потрясающие: меловые скалы, на которых растут сосны, эндемичная природа, заливные луга, дубовые леса, река Северский Донец. Когда мы привозили туда корейского учителя, он говорил, что пейзаж точь-в-точь как в Корее. Там рос огромный дуб в несколько обхватов. Не знаю, выжил ли он, потому что в 2022 году там шли интенсивные бои. Моя дача находилась на господствующей высоте, там стояла артиллерия, высоту штурмовали, и в итоге все разнесли. Но тогда, двадцать лет назад, там было тихо, мирно и невероятно красиво. Рядом находится старинная Лавра XVII или XVIII века, а пещерные храмы, вырубленные прямо в меловой скале, еще древнее. Уникальное место, овеянное легендами. И вот, гуляя вдоль Донца недалеко от дубовой рощи, мы стали свидетелями двух удивительных сцен. Первая — это «битва тигра с драконом». Мы увидели кошку, которая бежала и тащила что-то в зубах. Присмотревшись, поняли, что это здоровенная ящерица, размером с игуану — я таких больших в наших краях никогда не видел. Видимо, кошке стало неудобно или холодно держать добычу, и она ее выпустила. Ящерица была повреждена, но тут же начала атаковать: шипела, раздувала какой-то капюшон и пыталась прыгать на обидчицу, хотя из-за травмы позвоночника двигалась с трудом. Кошка пыталась трогать ее лапой, но с большой опаской. В конце концов, несмотря на разницу в размерах, кошка поджала хвост и ретировалась. Это было потрясающее зрелище, мы очень жалели, что нечем было это заснять. А потом мы пошли дальше по берегу — был май — и набрели на поляну, где из коконов вылуплялись стрекозы. Они находились в разных фазах: кто-то еще в закрытом коконе, кто-то вылезал наполовину, а кто-то уже лежал обессиленный после рождения. В воздухе висело ощущение страшной боли рождения, смешанной с блаженством. Эрос и Танатос. Этого, конечно, не было видно глазами, но ты входил в это пространство, как в «газированное облако», и начинал ощущать это всем телом. Я даже сейчас рассказываю, и это чувство воспроизводится во мне. Смерть старого и рождение нового, боль и блаженство в одном флаконе. Для меня это чудесная история. Вроде бы ничего сверхъестественного, но сам факт того, что ты становишься свидетелем таких таинств жизни, — это и есть чудо.

В. Л.: Вы начали, но так и не рассказали про первую поездку в Китай

И. Б.: Я ехал на перекладных. Билеты покупал с рук, потому что в кассе для иностранцев они стоили в три раза дороже, а у перекупщиков наценка была всего двадцать процентов. Первый переезд — из Синина в Пекин — занял тридцать семь часов в сидячем вагоне. Меня поразило, как китайцы ведут себя в толпе. Совершенно незнакомые люди в набитом вагоне не конфликтовали, не возмущались, как это бывает у нас в переполненном автобусе. Они научились жить в такой тесноте гармонично. Для меня, человека довольно индивидуалистичного, это был удивительный опыт. В вагоне были не полки, а лавки. На одной лавке нас сидело трое, и мы менялись местами, чтобы каждый мог по очереди прилечь и отдохнуть. Все происходило настолько естественно, без лишних обсуждений, само собой. Я даже подружился с одним парнишкой, и он помог мне купить с рук билет на следующий поезд до Цзиньчжоу, столицы провинции Ляонин. Этот переезд тоже был долгим, часов одиннадцать, и тоже в сидячем вагоне. Напротив меня сидел здоровый лысый мужик, который явно занимался цигун или медитировал, чтобы легче переносить жару. Я делал то же самое. Когда он открыл глаза, мы разговорились. Оказалось, он тоже практикует и едет к своему учителю. В Цзиньчжоу он помог мне купить билет на следующий поезд до Фусиня. Так я и добрался. Учитель очень обрадовался моему приезду и, как я уже говорил, начал водить меня по разным группам и мастерам — показывать своего «белого ученика». В то время высоких людей в Китае было мало, и я со своим ростом метр семьдесят восемь чувствовал себя настоящим гигантом на метр девяносто и практически «голубоглазым блондином». В этих визитах было немало хвастовства: мол, смотрите, кто у меня учится. Однажды он привел меня в группу тайцзицюань, где занимались с мечом. Мне китайский меч никогда не нравился — какая-то непонятная фигня, то ли дело японская катана. Поэтому я особо не уделял этому внимания. Учитель говорит коллеге: «Вот, ученик приехал, пусть позанимается с вами». Я вливаюсь в группу, но форма для меня совершенно незнакомая, меч непривычный, разминки не было. Естественно, я делал все отвратительно. Периферическим зрением я наблюдал за реакцией. На лице местного учителя читалось: «Ну что взять с этого иностранца? Фэн, ты его привел, но он же ничего не умеет». Мой учитель стоял мрачный и недовольный. Когда занятие закончилось, он, чувствуя неудовлетворенность, скомандовал мне: «Делай 48-ю форму». К тому времени я уже размялся, расслабился, а эту форму знал хорошо. В тайцзицюань есть интересный момент: если человек выполняет движения в состоянии присутствия, это завораживает, зрители буквально «залипают». Это признак качественной практики, а не просто физкультуры. Я начал делать форму, поймал «ветер в паруса». Она длилась минут пятнадцать, и я чувствовал, что все смотрят на меня не отрываясь. Когда я закончил, Фэн Шао И сиял от удовольствия, остальные одобрительно качали головами. Он сказал: «Ну ладно, все, пойдем отсюда», — и ушел довольный, как слон. Общаясь с мастерами в Китае, я понял важную вещь: даже великие мастера цигун и боевых искусств — всего лишь люди. Со своими слабостями и ограничениями. Они могут быть очень талантливыми, но они не сверхлюди. Идея стать сверхчеловеком, которой я, как и многие в двадцать шесть лет, был увлечен, в Китае меня сильно «попустила». Оказалось, все проще. Были интересные истории и на острове Маргарита в Венесуэле, куда я летал к своему учителю Чогьялу Намкаю Норбу начиная с 2002 года. Это очень красивый туристический остров в Карибском море: мангровые леса, горы, пустыня — и все это на небольшом клочке суши, который можно объехать за полдня. Тем более что бак бензина там стоил всего один доллар.

В. Л.: Про это тоже расскажите.

И. Б.: Я полетел туда, практически не имея денег. В те времена с финансами у меня вообще было плохо, но как-то всегда хватало. В 2004 году, чтобы оплатить жилье, я начал играть в казино. Неподалеку находился отель «Хилтон», и я периодически ездил туда при оказии. Благодаря рулетке я продержался два месяца. Это был очень интересный опыт: я наблюдал за своим состоянием, как оно меняется при выигрыше и проигрыше, как движется энергия. Я начал понимать динамику: сколько времени можно играть, когда нужно сделать перерыв. Я многое узнал о себе и о людях. Одним из главных открытий стал принцип: ни в коем случае нельзя играть против казино. Нужно понимать: казино не может обыгрывать всех подряд, оно должно давать кому-то выиграть. Задача в том, чтобы стать именно тем человеком, которому казино позволяет это сделать. Я пользовался этим принципом, и довольно успешно. Был еще один забавный эпизод, году в 2004-м или 2005-м. Я жил в поселении километрах в трех от нашего центра — Ташигара. Из-за жары пройти это расстояние пешком было невозможно, даже на велосипеде днем тяжело. Обычно мы ловили такси, но в тот раз было воскресенье. Такси не ходили — католики в этот день отдыхают. Чогьял Намкай Норбу любил устраивать игры — тибетские или придуманные им самим. Мне нужно было ехать: я хорошо играл, и Ринпоче нравилось, когда я составлял ему компанию. Я опаздывал, машин не было. Вдруг вижу: на трассу выезжает парень на мопеде. Молодой латиноамериканец, мелкий, лет двадцати-двадцати пяти. Он остановился, спросил, куда мне. — В Ташигар. — Садись, подвезу. Мы помчались с приличной скоростью. Дорога там опасная: не извилистая, но очень узкая, а встречные машины проносятся быстро — венесуэльцы любят лихачить. Он подвез меня к воротам Гара. У нас там стояла вооруженная охрана, так как Венесуэла — страна с высоким уровнем преступности. Хотя лично я ни с чем таким не сталкивался и чувствовал себя комфортно, если не считать жары. С местными я всегда находил общий язык, даже испанский подучил. Парень высадил меня. Я спросил: «Заплатить?» Он отказался: «Не надо». Мы пожали руки, я поблагодарил за отличную поездку, и он уехал. Я захожу, сажусь за игровой стол к Ринпоче. Тут прибегает наш местный организатор Хильберто, на нем лица нет. — Игорь, ты знаешь, кто тебя привез? — Нет, просто парень, нормально подвез, пообщались. — Ты хоть знаешь, кто это?! Это местный наркодилер, его разыскивают за вооруженное нападение на банк! Оказывается, наша охрана, увидев его, чуть в штаны не наложила, хотя сами были с оружием. Хильберто предупредил: «Больше так не делай, а то ограбят или убьют». Вот такие веселые истории. Понятие опасности всегда относительно. Во многом все зависит от твоего собственного состояния. Даже в Израиле, в периоды обострения конфликта, когда моя мама лежала в больнице в арабском городе, я спокойно туда приезжал и ходил по улицам. Хотя выглядел я совершенно не как местный.

В. Л.: Что это вам дало?

И. Б.: Честно скажу, иногда хочется немного адреналина. Он дает хорошие ощущения и возможность понаблюдать за собой: как ты будешь реагировать на разные ситуации в разных обстоятельствах. Это тоже практика. Не обязательно сидеть на жопе, мычать что-то или визуализировать. Иногда достаточно поместить себя в необычную ситуацию. Например, операционную. Любая операция опасна, но даже там можно наблюдать за собой: как ты себя ощущаешь, как относишься к тому, что у тебя отрезают часть тела. Я считаю, что все это — практика.

В. Л.: Вы говорили, что, несмотря на почти тридцать лет практики, не постигли и малой части этого учения. Что же тогда можно сказать о таких учителях, как Намкай Норбу? Почему им удалось больше? Это удача, генетика или что-то еще?

И. Б.: И то, и другое. Чогьял Намкай Норбу начал свою практику с младенчества. Практика ведь заключается не в чтении книг, а прежде всего в том, с кем ты находишься. Когда ему было полтора года, его дядя, который впоследствии, по рассказам, реализовал радужное тело, брал его с собой в ретриты. Просто уносил полуторагодовалого ребенка и делал практику. Естественно, находясь в таком поле, ты пропитываешься им. Сын Чогьяла Намкая Норбу, Еши Намкай, буквально вчера на публичной лекции рассказывал, что тоже начал практиковать с самого детства. И сам Ринпоче вспоминал, как наблюдал за тем, как его сын понимает учение. Другой дядя Ринпоче тоже был выдающимся учителем, очень глубоким. Он провел жизнь в основном в затворничестве, а умер в китайской тюрьме. Ринпоче описывает этот эпизод в одной из книг: его дядя и еще двое учителей одновременно совершили практику переноса сознания, и китайцы обнаружили их мертвыми в разных камерах. Его бабушка, которая его растила, тоже была практикующей. Его самого в раннем детстве опознали как воплощение сразу нескольких важных учителей. И дело даже не в том, действительно ли он воплощение, а в том, что он с ранних лет получал соответствующее образование. Он знал тибетский язык, у него не было барьера, и была возможность учиться у множества мастеров — как у представителей буддийского истеблишмента, так и у кочевников или йогов. Его коренной учитель, Чангчуб Дордже, был простым деревенским врачом, даже неграмотным. А одна из его наставниц, Аю Кхадро, полжизни провела в темноте. Конечно, у него было гораздо больше возможностей впитать это знание. Но даже он рассказывал, что, читая основной текст учения дзогчен — тантру «Дра Талгюр», — понимал не все. Ему требовались комментарии, но и с ними многое оставалось неясным. Множество вещей, связанных с методами мантр, каналов, чакр, с привязкой ко времени суток или года, до нас просто не дошло. У меня есть перевод этой тантры. Читаешь — а там фактически конспект: «есть то-то и то-то, такие-то пункты». Но чтобы это понять, нужен развернутый комментарий или живая передача, чтобы кто-то показал и объяснил. А комментарии где-то сохранились, где-то нет. Там есть, например, разделы об использовании растений в практике. Я никогда не прибегал к психоактивным веществам, хотя и не отрицаю, что это может быть полезно. Но я должен полностью доверять тому, кто это показывает. Если бы мой учитель предложил мне это, я бы согласился без колебаний. Однако традиция этих методов, возможно, утрачена или трудно осуществима, хотя в тантрах и комментариях Вималамитры об этом говорится. Для меня эта тантра — как текст-загадка, шарада. Даже мой учитель говорил, что не все из этого знает и понимает. Что-то он мог предполагать, что-то получал во сне. Но объять этот гигантский объем знаний, накопленный за тысячелетия, невозможно. Поэтому я и говорю, что знаю очень малую долю. Возможно, больше, чем другие западные люди, но далеко не лучше всех. Я встречал европейцев, которые образованнее меня в этих вопросах, которые провели много времени с учителями, совместно переводя тексты. У меня такого опыта не было. Но я хорошо представляю масштаб. Однако самое главное — это сущность учения. Можно понять и освоить одну вещь. И лучше хорошо освоить одну вещь, чем плохо — многое.

В. Л.: Спасибо большое. Материала много, и он очень интересный.

Глава 2. Дмитрий Солан

Кратко о себе:

Всё началось в раннем детстве — спонтанные осознанные сны и трансперсональные переживания, в основном на грани сна и бодрствования. Был ребёнком с богатым воображением, как говорится. А лет в 16—17 познакомился с одной маргинальной, около-эзотерической компашкой. Мы активно погружались в руны, ДЭИР, ауры, чакры..

Мы считали себя детьми Индиго, такими особенными. И довольно безбашенно экспериментировали на себе. Это было безумно интересно, но довольно опасно. Так как лезть в серьёзные практики с незрелой ещё личностью — история, мягко говоря, так себе. Несколько человек из нашей группы ушли из жизни совсем молодыми. Со мной тоже много чего случалось. Я в своё время очень хотел раскрыть «видение». А сенситивность высокая, раскрыл. И вот я студент, мне нужно в универ. И иду я туда, и вижу, как из людей во все стороны торчат разноцветные штуки. Физическими глазами вижу. Или, гуляю, а потом вдруг понимаю, что уже два квартала позади. А вот как я их прошёл — не помню. В общем стало ясно, что нужна опора в этом всём, заземление.

В Казани в том году проходил фестиваль трансперсональной психологии. И я попал на него волонтёром. Встретил много прекрасных людей, мастеров. Которые тоже слышали зов неведомого, за которым мы шли. При этом они не отлетали, а твёрдо стояли на земле, были успешными в социальном плане. Организатором фестиваля был Сергей Петрушин, наверное, многим известный, ученик Игоря Калинаускаса и его Школы. Несмотря на то, что он психолог — всё было очень пропитано этой традицией. На том же фестивале я впервые познакомился с холотропным дыханием, шаманскими путешествиями, расстановками…

А затем в Казани открылось обучение практической психологии. Я и пошёл учиться. Обучался многим направлениям, от НЛП до процессуалки. Ещё через некоторое время познакомился с Дмитрием Соколовым — одним из основателей сказкотерапии. Меня очень впечатлило то количество жизни, которым от него и того, что он делает, веяло, как оно раскрывалось в сказках, мистериях.

Очень сильно на меня повлиял Сергей Куприянов. Он вообще себя долгие годы никак не рекламировал, жил в Финляндии, руководил там тренинговой компанией. Но я ни в ком не встречал столько тишины и умения передавать контакт с надвременным, без слов. Огромная благодарность Владимиру Нужному, трансперсональному психологу — создателю Пермского декадника, за то, что он собирал невероятное количество мастеров вокруг себя, создавал пространство встречи разных направлений и практик.

Ключевое для меня — это игра и свобода, и то, как можно них жить. Очень важная история произошла со мной в контексте соматических практик. Я вообще считаю, что в современном мире духовности гораздо больше в поле глубокой телески, а не в том, что традиционно считают духовным. Это контактная импровизация, биодинамика, аутентичное движение, буто… Там, где сознание не улетает от тела, где мы находим, что тело и сознание одно, что тело — сгущённая форма сознания. Учителей у меня в этой области было довольно много: Ильнур Нагуманов, Катя Басалаева, Пётр Гава и др.

Определённый слой важных для меня мастеров связан с шаманизмом. В свое время искал на севере — Алтай, Байкал, Карелия. Но традиция, которая меня позвала — это все же шаманизм Южной, Северной и Мезоамерики. Во-первых, это традиция Палерос, маэстро Хосе Гама, работа с большими деревьями сельвы. Круг Огня — работа со священными песнями, церемониями. Про традиционный шаманизм говорить сложно. Ведь вот есть традиция психологии, ей 150 лет. А шаманским линиям по 5000. И традиция живая, развивающаяся. Объём знаний и опыта там поэтому просто не сопоставимый.