Золотая клетка для души

Глава 20. Река Безымянных

Утром Нокт не дал ей ни секунды на стыд. Как будто царство мертвых знало: чем дольше живой человек остается наедине с мыслями после чужих рук, тем сильнее начинает путать желание с уязвимостью. Истара принесла воду, темное платье и короткое послание от Каэля, в котором было всего четыре слова: «Третий Венец ждет на реке». Никаких объяснений. Никакой неловкости. И Лиора неожиданно почувствовала благодарность именно за эту строгость.

Река Безымянных была уже не тихой, как Берег Эха, а почти беспощадной. Здесь вода текла быстро и густо, в ней мелькали белые черепки света, а на обоих берегах стояли каменные столбы без надписей. — Тут оказываются те, чьи имена стерли еще при жизни или сразу после смерти, — сказал Каэль. — Государства любят эту магию. Если человека нельзя оплакать по имени, им легче распоряжаться.

Третий Венец держала не семья и не клятва, а имперская канцелярия Верхнего мира. Когда-то они выкрали у Нокта душу юного переписчика Иара, который нашел доказательства массового стирания имен в прибрежных провинциях. Его убили как вора, а потом вырезали из всех книг даже сам факт его существования. Душу же приковали к реке печатью безымянности, чтобы она вечно питала второй круг механизма Колокола. Лиора слушала и чувствовала, как внутри растет холодный гнев. Оказалось, у храмов воруют не только жизнь и бедность. Они воруют даже право быть названным.

Иар оказался совсем не тем, кого она ожидала увидеть. Не мстительным призраком и не печальным мальчиком, а сухим, смешливым юношей в выцветшей ученой мантии. Он сидел на коряге посреди течения и, заметив их, сказал: — Если вы пришли спросить, кто я, боюсь, это уже философия, а не знакомство. — Я пришла вернуть тебе имя, — ответила Лиора. — Слова красивые, — сказал он. — Обычно после них начинается новое насилие.

Чтобы освободить Иара, Лиоре пришлось петь не для памяти, а против системы, которая строится на пустых местах. Она звала его по тем именам, что приходили из воды: имя матери, имя улицы, где он родился, имя учителя, имя первой девушки, которая вытерла чернила с его пальцев. С каждым названным словом один из пустых столбов начинал трескаться. Каэль стоял в реке по колено, удерживая поток силой своей воли, и Лиора видела, как вода темнеет вокруг него, будто сама смерть напрягается до предела.

Но в последний момент на другом берегу появились люди в солнечных масках — не живые, а отпечатки их магии. Они произнесли формулу стирания, и река взбесилась. Лиора почти потеряла голос. Каэль рванулся к ней, но она успела первой: шагнула прямо в воду, холодную до боли, и схватила Иара за руку. — Скажи мне сам, — крикнула она. — Как тебя звали, пока они не украли это? Иар посмотрел на нее так, будто не верил, что кто-то вообще задает этот вопрос правильно. — Иарас Дейн, — произнес он. Имя ударило по реке как гром.

Третий Венец вспыхнул у них под ногами, а все пустые столбы сразу покрылись трещинами. Отпечатки солнечных магов растворились. Каэль схватил Лиору за талию и вытащил на берег прежде, чем поток успел утянуть обоих глубже. Они упали в мокрую траву почти вместе, и несколько секунд просто смотрели друг на друга. Ее сердце колотилось так яростно, что больно было дышать.

— Ты могла исчезнуть в реке, — сказал Каэль. В его голосе впервые слышался не холодный упрек, а чистый страх. — А ты мог, — ответила она. — Но мы оба этого не сделали. — Не путай удачу с правом рисковать собой. — Не путай заботу с правом запрещать мне быть полезной. — Он хотел ответить резче, но в этот миг Иар уже поклонился им с береговой кромки, наконец цельный, названный и свободный.

Когда они возвращались в лодке, Лиора сидела, завернувшись в плащ Каэля. Плащ пах холодом, металлом и чем-то темным, что теперь слишком легко связывалось у нее с ночью на черной постели. Они молчали. Но молчание уже не было прежним. В нем жило знание о том, как именно один может дотронуться до другого — и как быстро это делает любую угрозу более личной.

Глава 21. Двор мертвых

Пока они возвращали Венцы, двор Нокта успевал наполняться слухами быстрее, чем живой город в базарный день. Лиора поняла это на третьи сутки после Реки Безымянных, когда двое стражей, слишком юных по лицу и слишком древних по голосу, при ее появлении резко замолкли. Потом она услышала обрывки уже открыто: «певица из крови», «избранница короля», «новая ошибка милости», «повторение древнего». Никто не называл ее по имени. Это раздражало сильнее любой враждебности.

На общем приеме у Девяти Судей, устроенном якобы в честь возвращения трех Венцов, напряжение стало явным. В длинном зале из темного стекла подавали не пищу, а чаши памяти: каждый пил то, что мог перенести. Перед Лиорой поставили тонкий бокал, в котором мерцал светлый медовый отблеск. Она пригубила и с неожиданной ясностью вспомнила мать — не больную, не мертвую, а смеющуюся на летней ярмарке. От такого дара хотелось одновременно плакать и разбить бокал о пол.

— Нокт умеет быть щедрым, — заметила сидевшая рядом судья Милости, высокая женщина с лицом слишком молодым для ее взгляда. — Но чаще всего щедрость здесь путают с уступкой. Вам стоит помнить разницу. — Мне кажется, в вашем царстве слишком многое путают, — ответила Лиора. — Например, осторожность со страхом. — А желание — с повторением судьбы, — вмешался другой голос.

Эти слова произнес судья Вины, сухой мужчина в серой мантии. Он смотрел не на нее, а на Каэля. И только тогда Лиора поняла, что весь зал видел между ними что-то еще до того, как они сами решились назвать это вслух. Каэль поставил чашу на стол так тихо, что в этой тишине прозвучала угроза. — Скажи ясно, брат. — Я говорю ясно: живая певица уже однажды стояла у твоего трона, и мир до сих пор помнит цену твоей слабости.

Слова ударили сильнее, чем если бы Лиору ударили ладонью. Она смотрела на Каэля, ожидая немедленного ответа, но он медлил. Этого мгновения хватило, чтобы весь зал понял: прошлое действительно существует и оно не выдумано. Судья Милости поднялась первой. — Довольно, — сказала она. — Если кому-то хочется развязать старые могилы прямо за столом, пусть делает это без молодых женщин, не посвященных в нашу грязь. — Однако поздно было делать вид, что грязи нет.

Ночью Лиора не пошла в свои комнаты. Она нашла Каэля в архивной галерее, где вдоль стен стояли тысячи каменных пластин с именами. Он стоял к ней спиной, будто заранее знал, что разговор будет не для лиц. — Кто она была? — спросила Лиора без приветствия. — Та, о которой они говорят. — Женщина, которую я любил. — Ты говоришь это так спокойно? — Нет. Я говорю это так, чтобы не разрушить зал вокруг нас.

Она подошла ближе. — Она тоже была из моего рода? — Да. Но не только поэтому ты здесь. — А почему тогда? — Потому что твой голос делает то, чего не делал никто после нее: он не только зовет души. Он слышит закон между жизнью и смертью, как музыку. И потому Судьи боятся не тебя саму, а того, что мир снова потребует от нас старой цены.

Лиора хотела сказать, что не собирается платить за чужие ошибки, но в горле застрял другой вопрос. — Ты видишь во мне ее? — Каэль наконец повернулся. На его лице не было привычной ледяной власти, только усталость, которая у бессмертного выглядела страшнее ран. — Иногда я вижу сходство. Но желание, которое я испытываю к тебе, не память. Если бы это была память, было бы намного проще.

Она ушла прежде, чем разговор стал еще честнее. Уже в коридоре Лиора поняла: двор мертвых опасен не тем, что здесь много старых тайн. Опасен тем, что каждая из них уже живет в чьем-то теле, а значит, однажды непременно попросит продолжения.

Глава 22. Дом Утонувших Клятв

Четвертый Венец привел их к западным пределам Нокта, где стоял Дом Утонувших Клятв. Это был не дом, а целый остров из черного камня, окруженный неподвижной водой. На его стенах висели цепи колокольчиков, но ни один не звенел: здесь тишина была частью наказания. Каэль сказал, что сюда попадают клятвы, произнесенные на любви, страхе и власти, если они переживают самих клявшихся. Самые опасные из них способны держать душу крепче могилы.

На острове их ждала история женщины по имени Элса, жены военачальника из старой Империи. Муж поклялся, что и после смерти не отпустит ее от своего дома, потому что только она знала тайник с казной и список его союзников. Он умер первым. Потом умерла она. И уже двести лет Элса стояла на пороге пустого дома, охраняя золото, никому больше не нужное. Лиора слушала и думала, сколько женских жизней в Верхнем мире проживается как клятва, выгодная кому-то другому.

Элса встретила их не покорно. Она была высокой, резкой и красивой той сухой красотой, что появляется после долгих лет без права на слабость. — Я знаю, зачем вы пришли, — сказала она. — Но пока я стою здесь, он все еще не победил меня окончательно. Если уйду, значит, все это было зря. — Нет, — ответила Лиора. — Если останешься, значит, он все еще распоряжается тобой. Даже после своей смерти.

Это оказалась самая трудная душа из четырех. Не потому, что привязь была сильнее, а потому, что сама Элса принимала свою цепь за форму достоинства. Каэль молчал дольше обычного, позволяя Лиоре говорить первой. Та пыталась мягкостью, прямотой, даже злостью. Ничего не помогало. Тогда она сделала то, чего не ожидала от себя: рассказала Элсе о Мире. О том, как легко старшая сестра привыкает считать себя щитом и как быстро любовь превращается в приказ оставаться рядом. — Я не хочу быть тюрьмой даже для тех, ради кого умерла бы, — сказала Лиора. — И не хочу, чтобы кто-то любил меня так же. Это не честь. Это просто красивая клетка.

Слова подействовали не сразу. Но когда из глубины дома донесся старый мужской голос, требующий, чтобы Элса молчала и стояла на месте, женщина впервые вздрогнула не от подчинения, а от усталости. Она обернулась к тьме за порогом и тихо произнесла: — Я хранила не тебя. Я хранила последний способ не признать, что ты забрал мою жизнь раньше смерти. — После этого вошла внутрь сама. Из дома поднялся глухой звон, словно где-то лопнула ржавая цепь.

Четвертый Венец был самым тяжелым. Когда он лег в ладонь Каэля, Лиора почувствовала, как в воздухе изменилась плотность. Мир словно сдвинулся еще на полшага к опасной правде. Но и цена этого шага оказалась выше: из темной воды острова стали подниматься тени клятв, не желающих умирать. Они шли к Лиоре, шепча голосами ее матери, Миры, даже ее собственной речью. «Я всегда буду рядом. Я никогда тебя не оставлю. Я умру вместо тебя. Ты должна остаться».

Лиора почти поддалась. Не словам, а тону, в котором они звучали. Каэль вырвал ее из этого наваждения одним жестким поцелуем — не любовным, а спасительным, как удар сердца. Холод его рта рассек чужие голоса, и мир вернулся на место. — Не слушай клятвы, если в них нет свободы, — сказал он, не отпуская ее лицо. — Даже если они звучат как голос тех, кого ты любишь. Особенно тогда.

Они уехали с острова молча. Но тишина на этот раз была тяжелее обычного. Лиора знала: где-то между Четвертым Венцом и этим поцелуем спасения Нокт окончательно перестал быть для нее только чужой страной. Он стал местом, которое меняет язык ее сердца, а значит, однажды потребует ответа, кому оно принадлежит.

Глава 23. Лабиринт вины

После Дома Утонувших Клятв Лиора ожидала от Нокта любой новой жестокости, но не той, что встретила их у подножия северной башни. Там не было ни темных вод, ни судей, ни цепей. Только высокий вход в лабиринт, сложенный из зеркально-гладкого камня, и надпись на древнем языке, которую Каэль перевел не сразу: «Здесь человек слышит то, что давно говорит себе сам». Лиора хотела отказаться. Вина — слишком удобное оружие для царства мертвых, подумала она. Но Каэль сказал, что в этот домен ее никто не отправлял. Он привел ее сюда по собственной воле. «Солнечный двор станет питаться твоей виной так же жадно, как питается скорбью. Лучше встреть ее здесь, пока она еще не носит чужое лицо».

Лабиринт не нападал. Это делало его страшнее. Сначала коридоры казались пустыми, почти аскетичными. Потом камень начал отражать не тела, а образы. Лиора увидела смех Миры на молу, увидела мать, уносящую из печи хлеб, увидела себя маленькой, злой на весь свет за то, что отец утонул. Все эти картины жили несколько ударов сердца, а затем менялись на другие — те, которые она обычно прятала даже от самой себя. Вот она раздраженно отмахивается от Миры, потому что устала после трех похорон подряд. Вот думает, что красный платок сделает сестру слишком заметной, и ничего не делает, чтобы запретить ей носить его силой. Вот втайне радуется, что сама слышит мертвых, а Мира — нет: значит, хотя бы одна из них проживет проще. Каждая такая мысль возвращалась к ней не как воспоминание, а как обвинение.

В середине лабиринта их разделило. Каэль заранее предупреждал, что так будет, но предупреждение не облегчило удар. Стены вдруг сомкнулись, проход сузился, и Лиора осталась одна перед зеркалом в рост человека. В нем стояла она же, только старше, усталей, с пустыми руками и лицом женщины, у которой давно нет сестры, потому что она сама научилась жить поверх этой утраты. Отражение заговорило первым. Голос был ее собственный. «Ты всегда думала, что защищаешь Миру, — сказало оно. — На самом деле ты только заставляла ее жить вокруг твоего страха». Лиора шагнула вперед, почти желая разбить зеркало, но в ту же секунду стекло превратилось в воду, и из нее вышли новые сцены: Мира, скрывающая усталость, чтобы не тревожить старшую сестру; Мира, отказывающаяся от лишнего куска хлеба; Мира, смеющаяся нарочно, когда Лиора чересчур хмура. Это было не ложью. А потому особенно больно.

Она выбралась из первого круга лабиринта только тогда, когда перестала спорить с каждой картиной и признала вслух: да, я любила ее и все равно заставляла ее подстраиваться под мою боль. Камень под ногами сразу потеплел. Но второй круг оказался страшнее. Там ее ждала не вина перед Мирой, а вина перед собственным даром. Лиора увидела людей, которым пела на похоронах, и каждого из них сопровождала мысль, мелькнувшая у нее когда-то тайком: что одни смерти честнее других, что по некоторым плачется легче, что кто-то сам виноват в своей гибели, а кто-то слишком беден, чтобы его смерть даже звучала по-настоящему. Она не была злой — просто уставшей, жесткой, слишком давно живущей рядом с концом. Но лабиринт не интересовали оправдания. Его интересовала только правда.

Когда Каэль наконец нашел ее в третьем круге, Лиора сидела прямо на камне, обхватив колени, и не пыталась скрыть слез. Он не заговорил сразу. Просто сел рядом на расстоянии ладони. Лишь спустя несколько мгновений спросил: «Что именно ты увидела?» Она ответила, не поднимая головы: «Что любовь не делает меня чистой. И горе тоже. Я тоже умею брать чужую жизнь и незаметно строить вокруг нее свой порядок». Каэль молчал так долго, что это уже стало ответом. Потом произнес: «Конец был бы жестоким местом, если бы милость полагалась только чистым. Я служу не чистоте, Лиора. Я служу правде после ошибки». Эти слова пришли к ней не утешением, а передышкой.

В центре лабиринта стояла чаша из темного стекла. Над ней дрожал маленький огонь, питаемый вовсе не магией, а признанной виной тех, кто сюда дошел. Каждый, кто приходил сюда, должен был оставить не извинение, а ясное знание о том, чего уже не исправить. Лиора опустила в чашу свою кровь, выдавленную из ладони ногтями, и сказала: «Я не спасла ее вовремя. И я перестану считать, будто эта вина дает мне право владеть ее судьбой дальше». Огонь вспыхнул и стал ровнее. Каэль в этот момент не отвел глаз. Она поняла: для него важнее всего не то, что она чувствует, а то, умеет ли назвать это без лжи.

На выходе из лабиринта они столкнулись с маленькой душой мальчика, которого живые затравили как вора и который не мог перейти дальше, потому что умер, уверенный в собственной грязи. Рядом с ним проступила женщина, при жизни торговавшая краденым и внушавшая детям, что они рождены виноватыми. Лиора поняла тогда еще одну вещь: вина редко возникает из пустоты. Ее почти всегда выращивают те, кому выгодно, чтобы человек сам опустил голову. Она присела перед мальчиком на корточки и спросила, что именно он украл. Мальчик честно ответил: засохшие яблоки. Для сестры. Для голодного дня. Тогда Лиора спела не о прощении, потому что прощать было нечего, а о праве не называться грязным за попытку выжить. Женщина позади него осыпалась серой пылью, а мальчик впервые посмотрел на свои руки без ужаса. После этого он ушел к светлой тропе сам, не как оправданный преступник, а как ребенок, которому наконец вернули собственную невиновность.

Глава 24. Пустота Тишины

После Дома Утонувших Клятв Каэль не вернул ее в Град. Вместо этого он повел Лиору туда, о чем раньше упоминал только коротко и без желания. Путь шел через мосты все выше и дальше, пока под ногами не закончился привычный камень Нокта. Впереди лежало пространство без цвета, без звука и почти без формы, как будто кусок мира был вырезан и забыт заполнить заново. — Пустота Тишины, — сказал Каэль. — Здесь исчезают не тела и не души. Здесь стирается само право быть названным. Поэтому сюда я прихожу только тогда, когда правда уже дороже покоя.

Лиора не сразу поняла, что тишина здесь буквальна. Она открыла рот, чтобы спросить, зачем они пришли, и не услышала собственного голоса. Каэль взял ее за руку. Его прикосновение стало якорем. С ним звук вернулся, но только внутри узкого круга вокруг них. — Все, что скажешь здесь, будет стоить тебе больше, чем обычно, — предупредил он. — И все, что увидишь, уже не получится развидеть.

В центре пустоты стояла одинокая арка, собранная из белых костей или корней — Лиора не смогла понять. Когда они подошли ближе, воздух под аркой задрожал, и перед ней раскрылась чужая память. Сначала смутно: женщина в темном платье, длинные волосы, пальцы на горле мужчины. Потом яснее: голос такой силы, что от него замирает все вокруг. Мужчина — Каэль, но моложе лицом, не властью, а болью. Женщина оборачивается, и Лиора узнает в ней не себя, но родство. Та же линия скул, тот же цвет глаз, та же темная соль в голосе.

— Ее звали Астарея, — сказал Каэль. — Она была из твоей крови. Не моей королевой и не моей пленницей. Моим равным бедствием. Мы любили друг друга в то время, когда живые впервые решили, что смогут использовать смерть как службу для империи. Солнечный Колокол был создан тогда, в первой своей форме. Чтобы остановить его, нужна была Великая Песнь. А чтобы Песнь сомкнулась, один из нас должен был позволить другому умереть.

Лиора смотрела, как память становится страшнее. Астарея поет у огромного колокола из света и костей. Каэль держит вокруг нее границу, на которую обрушиваются души и пламя. Потом видение сжимается до одного момента: она поворачивается к нему, касается его щеки и говорит что-то, чего Лиора не слышит, но понимает всем телом. Это не просьба спасти. Это приказ отпустить. Следом приходит финальная нота, и женщина исчезает из мира так полно, будто ее никогда не существовало. Каэль остается один среди обрушившегося света.

— Ты не предал ее, — прошептала Лиора, когда память погасла. Слова дались тяжело, как будто и правда снимали с нее что-то живое. — Нет, — ответил он. — Но я пережил ее. Для некоторых это хуже предательства. Судьи помнят только одно: после той любви мир почти рухнул. Поэтому они боятся всего, что похоже на повторение. — А ты? — Я боюсь, что однажды снова посмотрю на женщину, которую люблю, и пойму: либо мир, либо она. Больше всего на свете я не хочу стоять в этой точке во второй раз.

Лиора сделала шаг к нему сама. Между ними не было поцелуя — только ее ладонь на его груди и его пальцы на ее запястье, там, где по-прежнему жила серебряная нить сделки. Впервые эта нить казалась не цепью, а шрамом, который оба носят одинаково. — Я не она, — сказала Лиора. — Я знаю. — Но ты смотришь на меня так, будто уже слышишь, чем это кончится. — Я смотрю так, потому что впервые за века хочу ошибиться.

В тишине Пустоты такие признания звучали как клятвы, которых никто не просил. Лиора поняла: именно здесь кончается их удобная ложь о «сделке» и начинается нечто, чего нельзя будет отменить простым возвращением в Вейр. Она встала на носки и поцеловала его сама. Поцелуй был коротким и почти спокойным, но после него мир вокруг дрогнул. Пустота не любит, когда в ней выбирают жизнь.

Когда они уходили, на краю белой арки вспыхнул знак — тонкая линия, похожая на трещину в колоколе. Каэль заметил ее сразу. — Это плохо, — сказал он. — Что? — Четыре Венца уже вернулись. Значит, та часть Колокола, которую удерживали ими, тоже начинает двигаться. Времени у нас меньше, чем я рассчитывал.

Глава 25. Сердечный архив

Они не успели вернуться к стенам Града, когда небо Нокта прорезал удар, похожий не на гром, а на раскалывающийся металл. Серебряные имена над крышами погасли на одно биение, потом вспыхнули снова — уже неровно. Каэль остановился так резко, что Лиора едва не врезалась в него. Где-то далеко, за пределами царства мертвых, отвечал второй звук — солнечный, высокий, торжественный. Так, должно быть, и говорил Солнечный Колокол, когда его будили живые.

— Они ускорили ритуал, — сказал Каэль. В его голосе не было паники, но Лиора уже знала: именно отсутствие паники у него означает настоящую опасность. — Нам нужно в Сердечный архив. Сейчас. — Что это? — Место, где Нокт хранит соответствия между украденным и утраченным. Если Колокол начал откликаться раньше срока, я должен увидеть, какая душа стала его центральной осью.

Сердечный архив располагался под городом, глубже даже тех склепов, где Лиора впервые увидела Каэля в Верхнем мире. Они спускались долго, мимо рядов узких дверей, за которыми стучали неслышные сердца памяти. Наконец коридор вывел их в зал с тысячами подвешенных капсул из стекла и света. Внутри каждой бился крошечный огонь. Каэль касался их кончиками пальцев, и в воздухе вспыхивали имена, даты, способы смерти, формы кражи. Лиора смотрела, как системно и хладнокровно устроено царство конца, и понимала: если бы живые когда-нибудь увидели этот порядок, они бы возненавидели его именно за то, что он честен.

Потом Каэль нашел нужную капсулу. Она висела выше других, почти в самой темноте, и свет внутри нее был не белым, а золотистым. Лиора увидела имя раньше, чем он успел заслонить его рукой. МИРА АРДЕН. Несколько мгновений ей казалось, что воздух не только кончился, а сам мир отступил на шаг назад. — Нет, — сказала она. — Нет. Она же не у вас. Ты говорил… — Я говорил правду. Ее души нет в Нокте. Но нить соответствия показывает, куда ее вмуровали после похищения.

Он коснулся стекла, и в пространстве над капсулой раскрылась картина: огромный полый механизм из золота, костяного фарфора и живого света. В самом центре, там, где должен был висеть язык колокола, билось человеческое сердце из песенной магии. И внутри этого сердца, словно пойманная в янтарь, спала Мира. Не тело — душа. Такая ясная и такая недостижимая, что Лиоре захотелось разбить собственные кости о каменный пол, лишь бы дотянуться.

— Она не только один из источников, — глухо сказала Лиора. — Она и есть центр. — Да, — ответил Каэль. — Твоя сестра стала Сердцем Колокола. Поэтому храм не позволил ее душе перейти в мой мир. Они встроили ее в самую уязвимую точку механизма. Если разрушить Колокол грубой силой, она погибнет первой. — Значит, мы не можем… — Грубо — не можем. Но теперь я знаю, что именно нужно будет открыть песней.

Лиора развернулась к нему так резко, что волосы хлестнули по плечам. — Ты знал, что это может быть она? — Подозревал. Не был уверен. — И все равно вел меня через весь этот ад, не сказав, что моя сестра может быть не только пленницей, а замком? — Если бы я сказал это раньше, ты попыталась бы уйти к Колоколу сразу. И погибла бы еще до столицы. — Может, это было бы мое право! — А мое — не допустить, чтобы тебя убили знанием, которым нельзя воспользоваться слишком рано.

Ссора вспыхнула мгновенно, словно ждала в воздухе давно. Лиора толкнула его в грудь — бессмысленно, но яростно. — Ты все решаешь так, будто у тебя монополия на боль. Будто если ты уже однажды пережил подобное, то имеешь право распоряжаться и моей утратой. — Я распоряжаюсь только временем! — рявкнул Каэль, и стены архива отозвались глубоким гулом. — Потому что времени у нас почти нет, а ты готова разорвать мир ради одного лица, если я не удержу тебя от этого. — Это лицо — моя сестра. — Я знаю. И именно поэтому я все еще стою здесь и объясняю, а не сковываю тебя властью.