Золотая клетка для души

Глава 15. Берег Эха

Лодка везла их по реке так тихо, будто вода под ними была не водой, а памятью. Берег Эха днем — если здесь вообще существовал день — выглядел мягче, чем ночью. Камни казались молочно-серыми, над ними стелился туман, а на мелководье лежали венки, письма, игрушки, кольца, детские башмачки и сотни мелких предметов, которые живые бросали вслед своим мертвым, не желая поверить, что границу нельзя купить ни золотом, ни нежностью.

Сарет ждала их у самой кромки, стоя босиком в воде. Ее платье было соткано словно из прозрачного дыма, а ветвистая корона на голове шевелилась как живая. Лиора сразу поняла, что королева красива той зрелой, несокрушимой красотой, которая рождается не от юности, а от привычки к власти. И все же в ней было что-то изломанное: плечи, слишком неподвижные; взгляд, который постоянно возвращался к дальнему берегу.

— Ты пришел ломать клятвы детей, Повелитель? — спросила Сарет у Каэля. — После столетия молчания это почти нежность. — Я пришел исполнить твою волю, которую искажают вместо молитвы, — ответил он. — И привел ту, чей голос сможет рассечь чужую любовь, не обратив ее в ненависть.

Лиора не успела возмутиться, что ее представили как орудие, потому что за их спинами поднялся шум. На берег стекались тени живых, отражения потомков Сарет: женщины с заплетенными волосами, мужчины в меховых воротниках, дети с семейными медальонами на груди. Это были не сами люди, а следы их многолетних призывов. Они тянулись к королеве и повторяли одно и то же: «Не уходи. Не оставляй нас. Не оставляй наш дом без имени». Мольба звучала так красиво, что Лиора сперва почти поддалась ей. Только потом уловила главное: никто не спрашивал, чего хочет сама Сарет.

— Я устала, — тихо сказала королева, словно отвечая именно ей. — Они зовут меня корнями, кровью, обещанием. Я была им нужна, пока была полезна. Теперь я нужна им как легенда. Это тяжелее короны. — Тогда скажи это им, — прошептала Лиора. — Они не слышат правду от мертвых, — отозвался Каэль. — Только от тех, кто еще дышит.

Лиора подошла ближе и начала петь. Первая часть песни была мягкой, как похоронный напев для ребенка: не запрет, а утешение. Она пела о доме, который не рушится оттого, что из него уходит мать; о земле, которая не становится сиротой, если отпустить имя в глубину; о любви, которая не держит за горло. Отражения на берегу дрогнули. Несколько теней осели в воду и исчезли. Но самые старые, самые настойчивые, наоборот, потянулись к Сарет с яростной жадностью.

Тогда Каэль поднял руку. Вода под королевой стала темной, почти зеркальной, и Лиора увидела под поверхностью целый лес из привязей: золотые нити, семейные клятвы, печати на костях, освященные ленты, детские обещания у гроба. Люди веками вплетали в них свою боль и называли это верностью. Лиора внезапно задохнулась от отвращения. Она поняла, сколько раз в Верхнем мире сама слышала подобные слова на похоронах и считала их красивыми.

— Пой глубже, — сказал Каэль. — Не для нее. Для тех, кто не умеет отпускать. — Ты требуешь невозможного. — Именно поэтому я привел тебя.

Она запела вторую песнь — уже не успокаивающую, а правдивую. Голос пошел по воде, как нож по шелку. Отражения живых начали рассыпаться. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то проклинал королеву за неверность. Лиора не остановилась. Сарет закрыла глаза, и ветви ее короны впервые замерли. Когда последняя золотая привязь лопнула, королева выпрямилась и глубоко вдохнула так, будто впервые за столетие получила воздух. Из ее груди поднялся светлый обруч — Первый Венец. Каэль принял его ладонью, и на мгновение все вокруг стихло, как после честно сказанного слова.

Сарет подошла к Лиоре и коснулась ее лба прохладными пальцами. — Ты думаешь, что сражаешься со смертью, девочка, — сказала она. — На самом деле ты сражаешься с человеческой жадностью. Это почти безнадежнее. — После чего ступила в реку и ушла в глубину без страха. Лиора смотрела ей вслед так долго, что заметила только в самом конце: Каэль держал Первый Венец не как трофей, а как возвращенную кость мира.

Глава 16. Девять тронов

Возвращение в Град Последних Имен оказалось вовсе не триумфом, а судом. Едва лодка коснулась пристани, Истару сменили стражи в масках кости. Они проводили Лиору и Каэля не к покоям, а прямо в Зал Девяти Судов — круглый, высокий, выстланный черным стеклом, под которым двигались тусклые огни, словно в полу текла медленная река. Девять тронов теперь были заняты.

Судьи выглядели по-разному, и это пугало сильнее, чем если бы они были одинаковыми. Один казался стариком с лицом, покрытым письменами. Другая — женщиной без глаз, в венце из тонких костей птиц. Третий носил юношеское лицо, слишком прекрасное для живого и слишком бескровное для мертвого. Лиора поняла, что они не только правят доменами Нокта. Каждый из них воплощает форму конца: забвение, насилие, мир, долг, тоску, честь, вину, болезнь и милость.

— Первый Венец возвращен, — сказал Каэль, занимая место не на троне, а перед ними. — Переход Сарет завершен. — И все же ты привел в Зал живую, — ответила судья без глаз. Голос ее звенел, как нож по стеклу. — Ты ведешь ее по доменам без общего решения. — Я веду ее по закону, который старше наших сомнений. — Сомнения чаще спасают царства, чем любовь, брат мой, — мягко заметил юный судья.

Лиора ожидала, что Каэль осадит их одной властью, но он не сделал этого. Он говорил с ними как равный с равными, и от этого напряжение в зале стало почти физическим. Она вдруг поняла: даже Король Мертвых не правит Ноктом как тиран. Он держит его на весу постоянным согласием сил, каждая из которых может однажды отказаться.

— Пусть живая ответит, — сказал старик в письменах. — Ты пришла сюда ради одной души. Почему нам следует верить, что ради нее ты не разрушишь тысячи? — Потому что я уже видела, как живые делают это без всякой любви, — сказала Лиора раньше, чем успела испугаться. — На Берегу Эха потомки королевы не спрашивали ее воли. Они называли это преданностью. В моем мире храмы называют милосердием то, что делает с бедными отбором. Если я и опасна, то только потому, что слишком хорошо знаю цену такой лжи.

Слова отозвались в стеклянном полу дрожью света. Судьи замолчали. Не от восхищения — от интереса. Лиора поняла, что для мертвых правда ценнее красоты, и это неожиданно придало ей смелости. — Я не клянусь, что не захочу спасти сестру любой ценой. Захочу. Но именно поэтому мне нужен тот, кто остановит меня, если цена станет миром. — И ты выбрала для этого Короля Мертвых? — спросила женщина без глаз. — Нет, — ответила она. — Это он выбрал меня. Мне пока только остается решить, зачем.

В углу зала кто-то тихо усмехнулся. Каэль не повернул головы, но Лиора увидела, как едва заметно дернулась линия его рта. Если это и была похвала, то самая скупая из возможных. Судьи посовещались не словами, а светом: над их головами вспыхивали тонкие знаки, гасли и снова собирались в узор.

— Идите в Сады Несбывшегося, — произнес наконец старик. — Там лежит Второй Венец, и там живой легче всего спутать жалость с гордыней. Если она вернется прежней, мы признаем, что в ней действительно есть нужное основание крови. — Какой крови? — резко спросила Лиора. Но отвечать ей никто не стал.

Когда зал опустел, она догнала Каэля уже в коридоре. — Ты знал, что они заговорят о моей крови. — Знал. — И не собирался предупреждать. — Если бы я сказал раньше, ты решила бы, что это еще один повод мной манипулировать. — А это не повод? — Это правда. Иногда правда и есть самая опасная манипуляция.

Лиора остановилась у узкого окна, где вместо стекла шло медленное мерцание чужих имен. — Тогда начни с простой части. Что они имеют в виду? Каэль какое-то время молчал, потом ответил: — В твоем роду уже была певица, чья песнь однажды удержала мир от распада. И за это ей пришлось заплатить тем, чего не переживают даже боги. Сады покажут тебе больше, чем я имею право сказать.

Глава 17. Сады Несбывшегося

Сады Несбывшегося располагались не среди стен, а за ними, в широкой долине, где вместо деревьев росли прозрачные стебли, а вместо цветов под ветром раскрывались световые чаши. В каждой чаше жила несбывшаяся возможность: нерожденный ребенок, незаконченная клятва, дом, который так и не построили, письмо, которое никто не решился отправить, дорога, на которую не ступили. Это место не было жалобным. Именно это и поражало. Оно было бесконечно тихим и почти красивым, как кладбище тех жизней, которым не позволили стать реальностью.

— Здесь не все мертвы в привычном смысле, — сказал Каэль, пока они шли между световыми стеблями. — Некоторые души приходят сюда прежде, чем попасть в иные области. Некоторые возможности умирают еще до рождения человека, которому могли принадлежать. Нокт хранит и это. — Ты хранишь много боли, — ответила Лиора. — Я храню то, что иначе станет пустотой. Это не одно и то же.

Второй Венец был связан с мальчиком по имени Терн, последним наследником рода, вырезанного задолго до его взросления. Его тело умерло в осаде, но душу живая бабка удержала здесь через кровавый обет: она не позволила роду исчезнуть полностью и обратила внука в вечное ожидание. Терн выглядел лет на двенадцать, сидел на каменной ограде высохшего фонтана и терпеливо кормил ладонью белых птиц, которых на самом деле не существовало.

— Если я уйду, имени не останется, — сказал он Лиоре без особой печали. — Бабушка говорила, что без имени люди пропадают дважды. — А ты сам чего хочешь? — Хочу перестать ждать, что кто-то доживет за меня. Но это звучит неблагодарно, верно?

Лиора опустилась рядом. Рядом с Терном ей было особенно трудно. В нем слишком легко угадывались тысячи бедных детей Верхнего мира, которые становились заложниками чужой памяти раньше, чем успевали стать собой. Она поняла, что в Садах Несбывшегося самое опасное — не тоска, а искушение утешить. Утешить любой ценой, даже если это означает солгать. Сказать: да, подожди еще, однажды все, кого ты любил, вернутся. Но Лиора уже видела на Берегу, как ложь выглядит через столетия.

Она спела для Терна короткую песню не о матери и не о бабке, а о самом праве не продолжать чужой долг. Каэль стоял поодаль, давая ей говорить голосом, а не его властью. И все же, когда из глубины сада поднялась тень старой женщины в тяжелом черном чепце и закричала, что внука у нее отбирают, именно Каэль сделал шаг вперед. — Ты продлила род не жизнью, а застойной мукой, — сказал он. — Отпусти. — Я дала ему бессмертие! — Ты дала ему клетку, которую сама зовешь фамилией.

Тень кинулась к Лиоре, и та впервые увидела, как в царстве мертвых ярость может быть плотнее тела. От столкновения ее спас Каэль: его ладонь легла тени на грудь, и та разошлась черной пылью. Он не был жесток в этом движении. Скорее неумолим. Терн поднял на Лиору сухие взрослые глаза ребенка и тихо сказал: — Если я пойду, спой так, чтобы меня не жалели слишком долго.

Когда Второй Венец вышел из его груди, он оказался не обручем, а тонкой серебряной ветвью, свернувшейся кругом. Лиора приняла ее вместе с Каэлем — на этот раз он не отстранил ее руку. Их пальцы соприкоснулись на холодном металле, и по серебряной нити сделки пробежал жар, совсем не похожий на магию смерти. Лиора резко вдохнула. Каэль посмотрел на нее так, будто тоже заметил перемену и не собирался делать вид, что нет.

Уходя из садов, она оглянулась. На месте Терна уже рос новый прозрачный стебель. Внутри него мерцала не фигура мальчика, а дорога, уходящая в белый туман. — Это и есть конец? — спросила она. — Нет, — ответил Каэль. — Это только момент, когда конец перестает быть насилием. — И Лиора не сразу нашла, что возразить.

Глава 18. Те, кто не успели проститься

На пути обратно из Садов Несбывшегося Каэль свернул не к Граду, а на запад, туда, где долина Нокта сужалась между двумя светлыми скалами. Лиора сначала решила, что это очередное испытание Судей, и уже приготовилась спорить. Но дорога постепенно сама объяснила свой смысл. По обеим сторонам тропы стояли люди — не мертвые в привычном человеческом представлении, а души, застывшие в одном последнем движении. Кто-то тянул руку к двери, которую не успел открыть. Кто-то прижимал к груди письмо. Молодая женщина держала на руках невидимого младенца. Старик все еще поднимал голову, будто собирался сказать сыну что-то важное, но слова застряли у него в горле вместе с последним вдохом. Здесь не было ни плача, ни угрозы. Только то страшное, тихое напряжение, которое остается, когда жизнь оборвали слишком резко и разум еще не успел поверить в это.

«Долина Несказанных Прощаний», — произнес Каэль. «Здесь не пленники. Их держит незавершенность. Это не Венец и не приказ Судей. Но если ты хочешь дойти до Миры и не превратить любовь в клетку, тебе надо увидеть и это». Лиора не ответила. Она уже шла между застывшими фигурами, чувствуя, как чужая незавершенность цепляется за сердце. Ее дар реагировал на это место особенно болезненно: каждый обрывок последней мысли, каждое не сказанное слово отзывались в ней короткими вспышками образов.

У одной из белых скал на низкой скамье сидел молодой мужчина в дорожном плаще. В его ладони лежало обручальное кольцо, а губы были чуть приоткрыты, словно он до сих пор собирался позвать кого-то по имени. «Он умер на перевале в час пути от собственного дома, — сказал Каэль. — Несчастный случай, снег, обвал. Его жена рожала в ту ночь. Он застрял здесь тринадцать лет, потому что все еще хочет сказать ей, что не уходил добровольно». Лиора опустилась рядом. Мужчина посмотрел на нее с такой простой, человеческой надеждой, что ей стало больнее, чем в Садах. Не власть, не культ, не ложь — просто обычная жизнь, оборвавшаяся на полуслове. Такую боль особенно трудно не сделать святыней.

Она попробовала петь ему мягко, как ребенку или старому человеку. Не сработало. Тогда сказала вслух, уже почти сердясь: «Она давно знает, что ты не ушел сам. Держит тебя не обида. Просто она не умеет закончить разговор, который жизнь оборвала за нее». Мужчина вздрогнул, словно его ударили не жестокостью, а правдой. Каэль молчал и не вмешивался. Лиора поняла: в этой долине петь мало. Здесь нужен язык, которым живые разговаривают о тех вещах, которые предпочли бы назвать судьбой.

Они шли дальше почти до темноты Нокта, если здесь вообще можно было говорить о темноте как об отдельном часу. По дороге Лиора встретила старуху, так и не простившую сына перед собственной смертью, и мальчика, не успевшего показать отцу новую деревянную игрушку. Каждому требовалось разное: одному — память, другому — разрешение, третьему — просто услышать, что последнее слово не обязано быть сказано, чтобы любовь была настоящей. К вечеру голос у Лиоры сел, а душа стала похожа на избитую птицу. И все же долина медленно менялась. Застывшие фигуры начинали дышать свободнее, плечи расправлялись, лица теряли напряжение ожидания.

У самой западной стены долины они нашли девушку, почти ребенка, сидящую в платье невесты на корнях белого дерева. На ее коленях лежал высохший букет. «Я умерла по дороге к храму, — сказала она прежде, чем Лиора успела спросить. — Лошадь понесла. Все решили, что это дурной знак, и жених женился на моей сестре через год. Я не злюсь. Я просто все еще не знаю, кто я после того, как не стала его женой». В этих словах было не горе, а пугающая пустота человека, лишенного не только жизни, но и будущего времени. Лиора узнала в ней десятки девушек Верхнего мира, чьи судьбы и так строились вокруг чужих имен. Ей захотелось обнять эту мертвую девочку как живую, но Каэль едва заметно качнул головой. Здесь нельзя было утешать телом. Только правдой.

«Ты не только невеста, которая не дошла до храма, — сказала Лиора. — Ты та, кого любили и не сумели спасти. Та, чья сестра потом жила дальше. Этого достаточно. Тебе не нужно быть призраком несостоявшегося брака». Девушка долго молчала. Потом подняла сухой букет, разжала пальцы, и лепестки рассыпались светом. Вместе с ними исчезло и белое дерево. На его месте открылась узкая тропа вниз, к реке. «Видишь?» — тихо сказал Каэль, когда они остались одни. «Людей не всегда держат только чужие руки. Иногда их держит образ себя, которым они не успели стать». Лиора посмотрела на него и поняла, что он говорит не только о мертвых. Он говорит и о ней. О ней как о сестре, певице, женщине, которая уже начала любить короля тьмы и еще не знает, кем будет после всего этого.

Ночью, возвращаясь к Граду, они шли так близко, что край его плаща касался ее ладони. Ни один из них не делал шага навстречу, но расстояние между ними больше не было прежним. После долины Лиора вдруг особенно ясно ощутила, как опасно откладывать важное на потом. Никто не гарантирует потом. Никто не даст еще одну ночь, если мир решит рваться быстрее. «Если я не успею сказать Мире все, что должна…» — начала она. Каэль перебил не словом, а взглядом. «Тогда скажешь главное. Этого почти всегда хватает тем, кто действительно любит». Простая мысль, но в его устах она прозвучала как древний закон. И Лиора впервые захотела поверить, что закон не всегда равен жестокости.

На обратном пути Каэль впервые сам заговорил о тех, кого не успели простить при нем. Он рассказал не о великой любви и не об Астарее, а о совсем давнем времени, когда еще не был королем и не умел различать закон и жестокость. Тогда он однажды не позволил душе мальчика вернуться на миг к матери, потому что боялся прецедента и цепляния живых. Мать сошла с ума, а мальчик еще долго блуждал у порога, не понимая, почему порядок так похож на равнодушие. «С тех пор, — сказал Каэль, — я всегда сомневаюсь, когда речь идет не о системах, а о единичном сердце». Лиора ничего не ответила. Но именно после этой исповеди поняла, что его холод построен не на отсутствии вины, а на слишком долгой памяти о ней.

Глава 19. Ночь в черном дворце

После Садов Нокт изменился не внешне, а в ее восприятии. Тот же черный камень, те же мосты, те же башни Града Последних Имен, похожие на свечи из темного воска, теперь больше не казались Лиоре только враждебными. Она начала замечать, что в этом царстве многое создано не для страха, а для бережности: негромкие лампы у лестниц, широкие перила на мостах над рекой, тихие комнаты ожидания для душ, не понимающих, что с ними произошло, и даже сады из белых трав у внешней стены, где мертвые сидели в молчании, как живые люди после тяжелой вести.

Вечером Истара принесла ей новую одежду: платье из мягкой черной ткани без шнуровки, с длинными рукавами и разрезом по бедру. — Король просил прийти на верхнюю террасу, — сказала она. — Просил? — переспросила Лиора. — Не приказал? — Истара позволила себе уголок улыбки. — В Нокте разница существует. Особенно когда речь идет о вас.

Терраса была открыта ветру. Ниже лежал город, и имена над его крышами текли серебряным дождем. Каэль стоял у каменного парапета и, кажется, знал, что она пришла, раньше, чем услышал шаги. Рядом с ним на низком столике ждали два бокала с темным напитком, пахнувшим не вином, а чем-то между гранатом, дымом и холодной мятой. — Это не опьянит тебя, — сказал он. — Но немного смягчит шум Нокта в голове.

— У тебя на все есть средство, — сухо заметила Лиора, беря бокал. — На все, кроме мира живых. — На него у меня слишком мало власти. Поэтому ты здесь. — И поэтому ты смотришь на меня так, будто я уже часть твоего царства? Вопрос вырвался сам, и обратно дороги у него уже не было. Каэль не отвел взгляда. — Я смотрю на тебя так, будто ты вошла туда, куда давно никто не входил по собственной воле.

Некоторое время они говорили почти спокойно: о Береге, о мальчике Терне, о том, почему Девять Судей терпят друг друга, хотя каждый похож на отдельную форму катастрофы. Потом разговор оборвался сам собой. Ветер сдвинул прядь у лица Лиоры, и Каэль протянул руку — слишком медленно, чтобы это можно было принять за случайность, — убрал волосы ей за ухо и не сразу отнял пальцы. Прикосновение было прохладным, но не мертвым. От него по спине пошла дрожь, больше похожая на предчувствие, чем на страх.

— Это тоже часть сделки? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим. — Нет. — Тогда не делай так, если не собираешься… — она замолчала. — Если не собираюсь чего? — Если не собираешься довести это до правды. На последних словах она уже смотрела ему прямо в лицо, почти сердясь на себя за откровенность. Каэль, наоборот, стал еще тише. — Ты не должна расплачиваться телом за помощь, Лиора. — А если я не расплачиваюсь? Если я выбираю?

Она сама сократила расстояние между ними. Первый поцелуй в эту ночь не был ритуалом и не пах склепом. Он был медленным, удивительно бережным и от того трудным. Лиора чувствовала, как Каэль сдерживается даже в движении губ, словно дает ей пространство передумать в любой миг. Это раздражало и сводило с ума сильнее, чем грубость. Она вцепилась пальцами в его плечи, прижалась ближе и шепнула прямо в поцелуй: — Хватит быть благороднее, чем я сейчас могу вынести.

После этого Каэль перестал притворяться, что не хочет ее. Он поднял ее на руки так легко, будто вес Лиоры значил не больше плаща, и внес внутрь, в темную комнату за террасой, где горело только одно белое пламя. На широкой постели из черного дерева он на мгновение остановился, касаясь ее лица, горла, плеч так, словно запоминал. Лиора сама стянула с него плащ, потом рубашку, и впервые увидела его тело без легенды вокруг: сильное, бледное, отмеченное тонкими светлыми шрамами, как будто даже бессмертие не проходит без следов.

Это был уже не поцелуй, а секс — не ритуальный, не оправданный договором, а выбранный ими обоими. Лиора чувствовала это в каждом его движении: Каэль не брал власть, хотя власть была в нем как дыхание. Он останавливался всякий раз, когда ее пальцы замирали на его коже, и продолжал только тогда, когда она сама тянула его ближе. От такой осторожности желание становилось не слабее, а острее, трудным: ей хотелось не быть спасенной, не быть защищенной, не быть святой певицей у края мира, а просто женщиной, которая может захотеть и не просить у страха разрешения.

Она легла под ним сама, раскрываясь навстречу его рукам, и на несколько мгновений перестала думать о смерти, Мире, Колоколе, Судьях и цене каждого вдоха. Было только его тело — холодное снаружи и живое под кожей, тяжелое, внимательное, сдержанное до дрожи. Он целовал ее шею, грудь, живот, спускался ниже так медленно, будто учился читать ее не голосом, а дыханием. Когда Лиора выгнулась, не удержав стон, серебряная нить договора на ее запястье вспыхнула, но на этот раз не приказом и не болью. Она отозвалась удовольствием, которое не принадлежало ни Нокту, ни Верхнему миру, а только им двоим.

— Скажи, если остановиться, — произнес Каэль хрипло, уже почти теряя ту древнюю неподвижность, за которой прятался веками. Лиора посмотрела на него снизу вверх и сама обвила его бедра ногами. — Нет. Сейчас не смей. Он вошел в нее медленно, давая телу привыкнуть к нему, и Лиора резко вдохнула, вцепившись пальцами в его спину. Боль была короткой, почти сразу растворившейся в жаре и тесноте, в ритме, который они нашли не сразу, а через паузы, шепот, неровное дыхание и то странное доверие, которое рождается только там, где один может причинить другому вред и сознательно выбирает бережность.

Потом осторожность уже не исчезла, но стала глубже, темнее. Каэль двигался в ней с нарастающей силой, и Лиора отвечала ему всем телом, не пряча ни голоса, ни желания. — Смотри на меня, — тихо сказал он, и она подняла глаза. В его лице не было победы. Было почти болезненное внимание, будто каждое ее движение становилось для него законом важнее всех законов Нокта. От этого напряжение внутри нее сорвалось: оргазм пришел не как падение, а как волна, которую наконец разрешили прожить до конца. Она вскрикнула ему в рот, и в этот миг серебряная нить между ними вспыхнула так ярко, что белое пламя в комнате на секунду стало черным.

Позже, когда он закончил и, тяжело дыша, уткнулся лбом в ее шею, Лиора лежала неподвижно, чувствуя странную смесь облегчения и паники. В голове не было красивых слов. Только одна опасная ясность: она захотела его не потому, что он король, не потому, что нужен ей, и не потому, что между ними сделка. Она захотела именно его. Каэль, будто угадав ход ее мысли, тихо произнес: — Завтра ты можешь пожалеть. Я приму это. — Лиора провела ладонью по его волосам и ответила честнее, чем хотела: — Боюсь, я пожалею только о том, как быстро начала думать об этом как о чем-то, к чему можно привыкнуть.