Брак и семья в Средние века

Только со временем и по мере того, как в Рим после завоевательных войн стекалось все больше богатств, мужья из высшего класса постепенно получили право разводиться по собственной воле. Эту их прерогативу можно рассматривать как замещение институтов полигамии и конкубината (внебрачного сожительства), обе практики были в ходу у представителей элиты того времени. В Риме конкубинат не противоречил законам, однако два правовых принципа лишали его значительной доли потенциальной ценности в глазах римлян: мужчина не мог одновременно иметь жену и сожительницу. Дети последней не могли стать законными наследниками. Таким образом, конкубинат не давал того, что обеспечивал легкий развод20.

Однако не одни только римские мужчины пользовались преимуществами новой свободы. В то самое время, когда они начали практиковать развод по собственному желанию, римские женщины обрели почти такую же возможность через брак sine manu. Жена в таком супружестве оставалась членом семьи своего отца, а потому опекуны-мужчины могли вновь заявить на нее свои права (abducere uxorem), либо даже без их вмешательства она могла сама воспользоваться своим законным правом (sui juris) и вернуть себе свободу21.

В конце периода Республики жена могла получить развод даже в браке cum manu в случаях, если муж ее бросил, если его осудили за определенные преступления или он попал в плен во время войны. Прежде всего речь при разводе шла о собственности жены. Муж, отказывавшийся от своей супруги, произносил формулу: «Tuas res tibi agito» – «Забери назад свое». Жена, покидавшая мужа, говорила: «Tuas res tibi habeto» – «Оставь свое себе»22. Таким образом, во времена Августа развод по взаимному согласию или по желанию любой из сторон являлся старым римским обычаем, по крайней мере среди высшего класса. Многократное вступление в брак было обычным делом для обоих полов. Сулла (138–78 гг. до н. э.) подал пример, взяв в качестве пятой супруги молодую разведенную женщину. Юлий Цезарь обогатил язык метафорой, когда отказался от Помпеи, потому что она, хоть и была неповинна в супружеской измене, не осталась «выше подозрений». Катон Утический (95–46 гг. до н. э.), известный своей добродетелью, развелся с супругой, а потом снова взял ее в жены, когда она унаследовала состояние, доставшееся ей от второго мужа. Цицерон развелся с матерью своих детей Теренцией, чтобы жениться на богатой семнадцатилетней подопечной, а сама Теренция дважды снова выходила замуж. Сенека (ок. 4 г. до н. э. – 65 г. н. э.) саркастично заметил, что богатые женщины вспоминают даты не по имени находящегося у власти консула, а по именам своего первого, второго и следующих мужей23.

Сам Август был разведен, эта деталь не оказала влияния на введенное им законодательство в области домашней жизни, которое имело историческое значение. Помимо проблем морали, связанных с безосновательным разводом, Август усмотрел в нем угрозу государству: перепись населения вскрыла, что мужчины из сенаторского класса и эквиты (всадники), составлявшие римскую аристократию, были преимущественно холостяками. Август рекомендовал Сенату принять серию законов, которыми вводились штрафы для бездетных и неженатых за неимение наследников, срок помолвки ограничивался двумя годами, а от отцов требовалось выделять дочерям приданое. Материнство вознаграждалось: мать троих детей освобождали от мужской опеки.

Одно это, последнее установление было серьезным посягательством на святость жизни дома, где всем заправляли мужчины. В целом Августово законодательство завершило переход от древнего понимания семьи как единого и автономного мини-государства к ее приятию в качестве подчиненной общественной единицы, члены которой, каждый сам по себе, отвечали перед властью подымающейся новой силы в истории – крупного национального государства.

В связи с тем, что повторное вступление в брак разведенных супругов было весьма желательным, возникла необходимость формализовать процесс развода. Тогда появилось требование, чтобы расторжение брака подтвердили семь свидетелей24. В высших классах было принято, чтобы инициатор развода отправлял к супругу с посланием вольноотпущенника. Ювенал (ок. 55 – 127 г. н. э.) изображает несчастную жену по имени Бибула: «Три морщины появятся на челе Бибулы», и слуга ее мужа явится к ней, чтобы «передать распоряжение: „Возьми свои вещи и уходи! Ты мне надоела“»25. Однако жены точно так же могли разорвать союз. Марциалу (ок. 40 – 103 г. н. э.) принадлежит афористичное высказывание: «Замуж идти столько раз – не брак, а блуд по закону»[2]26.

Как и во все времена, получавшие широкую известность брачные приключения знаменитостей не были правдивым отражением поведения общества в целом. Большинство римских пар не разводились, и верность в браке высоко ценилась. Популярной героиней была Турия, благородная женщина, которая спасла жизнь мужу во время гражданской войны Мария и Суллы, а после многих лет бездетности предложила уступить свое место более молодой жене, обещав быть для ее детей второй матерью. Супруг Турии с возмущением отказался, произнеся слова, отраженные в посвященной ей эпитафии: «Могла ли потребность в детях быть столь сильна?»27 Многие другие памятные надписи подразумевают схожую супружескую верность: «Она была мне дороже жизни…»; «Из любви к ней я дал клятву никогда не жениться вновь…»; «Никогда не знал я от нее никаких бед, кроме ее смерти». Такие же чувства выражали и вдовы28.

Несмотря на мнение супруга Турии, детей почти всегда и везде считали самыми важными плодами брака. В ранние времена культ поклонения предкам придавал деторождению мистическое значение, что, однако, не отменяло абортов, на которые общество взирало с осуждением, а имперское правительство тщетно пыталось запретить уже во II веке н. э. Первоначально избавление от нежелательных детей считалось преступным только в том случае, если происходило без разрешения paterfamilias. Широко практиковались различные методы предотвращения беременности, хотя эффективность их была невысока. Различные средства, которые вводили во влагалище, чтобы заблокировать проникновение внутрь семенной жидкости или нейтрализовать семя, появились задолго до римских времен, так же как и естественный метод контрацепции, основанный на периодах менструального цикла. Гиппократ, в клятве которого содержится открытое осуждение абортов, но не контрацепции, ошибочно полагал, что наилучший период для зачатия – это дни, которые следуют непосредственно за менструацией. Обилие откровенно шарлатанских снадобий и основанных на суевериях методов предотвращения беременности свидетельствует как об интересе к контрацепции, так и об отсутствии надежных ее способов29.

За процессом родов следили повитухи, которых часто считали весьма искусными. В семьях высших классов за повитухами следовали кормилицы, по поводу выбора которых в трактате по гинекологии, написанном во II веке н. э., дается такой совет: «Кормилицу нужно выбирать… крепкого сложения, с крупной костью и хорошим цветом кожи. Груди у нее должны быть среднего размера, податливые, мягкие и неморщинистые, соски не слишком большие, но и не маленькие, не чересчур плотные, но и не сверх меры пористые… Она должна быть сдержанной, отзывчивой, не капризной, гречанкой и к тому же чистой»30.

Несмотря на такую заботу о том, чтобы дети рождались во множестве, инфантицид оставался приемлемой практикой, широко распространенной среди бедняков, но иногда встречавшейся и в более высоких слоях общества. Римское право также одобряло древний обычай продажи лишних детей, ограничив его (II в. до н. э.) совсем малолетними, которых родители не могли содержать. Во II и III столетиях нашей эры императоры еще больше урезали власть отцов, запретив продажу детей, за исключением случаев крайней бедности31. В 318 году Константин, действуя под гуманизирующим влиянием Христианской церкви, а также вследствие тревоги по поводу сокращения численности населения, отнес детоубийство к тяжким преступлениям.

Вопреки существованию инфантицида и продажи детей, латинская литература изобилует примерами родительской преданности своим чадам. «Дороги нам родители, дороги дети», – писал Цицерон, – поскольку природа внушает человеку «особенную любовь к потомству»32. Лукреций (98–53 гг. до н. э.) сокрушался о смерти, когда «ни твой радостный дом, ни жена дорогая / Больше не примут тебя, не сбегутся и милые дети / Наперерыв целовать и наполнить отрадою сердце»33. Тибулл (ок. 54–19 г. до н. э.) описал ребенка, который хватает своего отца за уши, чтобы поцеловать его, и старого деда, который всегда охотно беседует с лепечущим малышом34. В типичном римском доме детей хорошо кормили и прилично одевали (в миниатюрные копии костюмов взрослых – туники, накидки, тоги и столы)[3]. В хозяйствах землепашцев детям волей-неволей приходилось браться за работу, как только они подрастали достаточно, чтобы приносить пользу. В семьях высшего и среднего классов детей систематически обучали, готовя к будущим (определяемым полом) ролям взрослых. Ко временам Августа образование для детей римлян высшего класса, особенно мальчиков, вышло за пределы дома, они ходили в школы на Форуме, где их готовили к государственной службе.

Римский обычай и общественное мнение всегда были более чем терпимы к сексуальной активности мужчин. На протяжении всей языческой истории Рима супружеская измена считалась преступлением только для женщин. Во времена Республики муж имел право убить жену-прелюбодейку, если ту застали с вольноотпущенником или рабом. Законодательство Августа предусматривало более гуманное и житейское наказание в виде штрафа, размер которого зависел от приданого женщины. Закон также касался поведения мужей. Немного позднее жене, если она оказывалась потерпевшей стороной, было дано право получить назад свое приданое, но лишь через три столетия Константин признал супружескую измену равным по тяжести преступлением для обоих полов. Августа в действительности по большей части заботила честь мужей, и его закон был нацелен на то, чтобы принудить их к разводу. Сенсационным вторжением в традиционно закрытую частную жизнь людей стало появление целой армии платных осведомителей, которым поручалось предоставлять свидетельства против заблудших жен, изменяющих своим снисходительным мужьям35.

Ни обычай, ни закон, ни сонм доносчиков не мешали женам заводить любовников, что подтверждается повторным введением сходных законов позднейшими императорами и обилием сатирической литературы. «Чиста лишь та, которой не ищут, – писал Овидий. – Подлинно тот простоват, кто измен не выносит подруги»36. Ювенал живописует, как по-разному относятся женщины к морским путешествиям, когда совершают их с мужьями и с любовниками: «Если прикажет супруг на корабль взойти, тяжело ей: / Трюм противен, вонюч, в глазах все ужасно кружится. / Если с развратником едет, она здорова желудком, / Эту при муже рвет, а та, с моряками поевши, / Бродит себе по корме и охотно хватает канаты»37.

Гомосексуальность, особенно мужская, очевидно, была широко распространена, по крайне мере в среде римских высших классов. Мальчики и девочки – рабы вынуждены были удовлетворять прихоти своих хозяев (а иногда еще и их любовниц, которым, по законам Константина, за такой блуд грозила смертная казнь)38.

Необычайно редко как в римской истории, так и в латинской литературе встречаются упоминания о незаконнорожденности – очевидно, вследствие того, что такое происхождение не считалось позорным. Вместо этого унизительные обвинения со стороны политических противников или личных врагов основывались на низком статусе родителей или предков. Загадкой остается и малое количество старых дев. Монастырей в качестве альтернативы браку еще не существовало, и о незамужних женщинах почти нет упоминаний ни в литературе, ни в законах.

Смерть приходила к римлянам без фанфар. Медицина не знала болеутоляющих средств, языческая религия не давала утешения. Умирали римляне дома, обычно в одиночестве, как сухо заметил Сенека: «Никто не сидит рядом с умирающим другом»39.

Погребение проходило в частном порядке: смерть оставалась одним из редких событий жизни, которых не коснулось римское государство, вторгшееся в столь многие другие – брак, развод, сексуальное поведение – всегда в собственных, предполагаемых высших интересах, но с далеко идущим и весьма долгосрочным влиянием на семью и общество.

Варварская семья

Второй значимый источник, из которого произошла средневековая семья, – это варвары. Несмотря на появившийся впоследствии уничижительный оттенок значения, современные историки по-прежнему считают слово «варвар» и его производные удобными для обозначения германских новопоселенцев, которые в общем смысле отставали от римлян в цивилизационном строительстве, но с готовностью восприняли многие римские технологии и принесли некоторые умения и навыки.

Великое переселение народов, начавшееся приблизительно в середине III века н. э., совпало с наступлением в Западной Римской империи экономического упадка, сопровождавшегося возникновением различных социально-политических проблем, и косвенно повлияло на эти процессы. Однако знакомство римлян с германцами произошло намного раньше – во время вторжения кимвров и тевтонов в конце II века до н. э. Два эти воинственных племени проникли на север Италии и в Римскую Галлию (Прованс) и были изгнаны оттуда только после нескольких тяжелых военных кампаний. С тех пор «варвары» накрепко внедрились в сознание римлян. Цезарь включил в свои воспоминания описание германцев, которых видел во время двух кратких походов за Рейн (в 55 и 53 гг. до н. э.), а Тацит посвятил им книгу «Германия» (98 г. до н. э.). Во времена Тацита варвары не представляли угрозы, но в глазах историка являли скорее пример простоты и добронравия, который, по его мнению, мог послужить целительным образцом для римской аристократии: «Ибо пороки там ни для кого не смешны, и развращать и быть развращаемым не называется у них – идти в ногу с веком»40.

В течение следующего столетия германцы топтались на границах Римского мира, совершали набеги, торговали, время от времени грозили вторжением. Затем, вынужденные покинуть насиженные места каким-то катаклизмом, который до сих пор окутан покровом тайны, они двинулись на запад и на юг несколькими последовательными волнами, пик которых пришелся на V и VI столетия. Помимо давления извне – голода, засухи, гуннов, – германцев как магнитом влекло в Римскую империю, экономически и технически более развитый регион с его городами и виллами, виноградниками и складами, лавками, инструментами, монетами и украшениями, это была своего рода «золотая лихорадка» (по выражению одного современного историка)41. Колонны из тысяч или десятков тысяч готов, гепидов, алеманов и других народов с севера и востока, мужчин, женщин, детей и животных, просачивались или текли потоком сквозь римские пограничные кордоны, иногда мирно и с разрешения, иногда прорывались силой или пользовались моментом, когда легионы отсутствовали, пытаясь посадить своих военачальников на императорский престол.

Сами легионы варваризировались из-за того, что в них во множестве вступали иноземцы; действительно, немало германцев дослужились до высоких постов. На более поздней стадии переселения в Галлию и Италию на правах foederati, или союзников, вступили несколько многочисленных племен – бургунды, остготы, вестготы, франки; по условиям соглашения семьи варваров селились на годных для обработки землях, так же как в прежние времена делали римские ветераны. Этот эпизод в процессе Великого переселения, очевидно, не вызвал серьезных трений между вновь прибывающими и старожилами[4].

Наполовину солдаты удачи, наполовину мигранты, пастухи и земледельцы, которым недоставало лоска римского общества и виртуозности римских технологий, варвары представлялись историкам XIX века каким-то неизбывным бедствием, их появление возвестило начало «темных веков», из которых Западная Европа выходила к свету очень медленно. Современная наука благодаря археологии внесла в это видение коррективы. Хотя у варваров не было письменности, а потому не существовало ни историографии, ни литературы, и они не были математиками и организаторами, что позволило бы им строить мосты, акведуки, дороги, храмы, арки, арены и общественные бани, которыми римляне усыпали средиземноморское побережье, переселенцы принесли с собой собственные достижения и новшества. К европейскому костюму они добавили штаны. Стальное оружие варваров не уступало лучшим римским образцам, если не превосходило их. Хотя германцы предпочитали сражаться в пешем строю, они были искусными наездниками и внесли по меньшей мере два улучшения в упряжь – седло и (позднее) стремя. Недавние археологические открытия свидетельствуют об экономических и культурных связях между германцами до переселения и кельтами Северной и Западной Европы42.

Общество варваров не так сильно отличалось от римского, как считалось раньше. Скорее, оно напоминало римское на более ранней стадии. У германцев, как и у римлян в эпоху ранней Республики, семья являлась основным объединением людей – экономическим, социальным, правовым и религиозным. Семьи составляли родственные группы, которые назывались у германцев Sippe. Структура этих общественных объединений, их особенности и функции были предметом жарких споров среди современных историков, которые выдвигали на этот счет всевозможные гипотезы. Одно время «дружина» – добровольный военный отряд, хранивший верность избранному вождю, – считалась синонимом Sippe, но теперь это кажется сомнительным. Sippe представляется сплоченной группой, вероятно основанной каким-либо выдающимся человеком, которая существовала на протяжении нескольких поколений, после чего распадалась. До Великого переселения каждая Sippe, как полагают исследователи, занимала собственную территорию с признанными границами и обладала феодальными правами на земли входивших в объединение семей, между которыми распределяла участки, разрешала споры и исполняла некоторые иные надсемейные функции, такие как организация охоты или переезд в другую местность. По мнению Дэвида Херлихи («Средневековое домохозяйство»), Sippe германцев редко объединяла больше пятидесяти семей43.

Цезарь, писавший в I веке до н. э., отмечал, что германцы обрабатывали землю сообща, хотя упоминал и о существовании у них обособленных домов с наделами. Тацит, полтора столетия спустя контактировавший с германцами в качестве провинциального чиновника, сообщал о наличии у них частного (отдельной семьи) владения пахотной землей наряду с общественной (очевидно, Sippe) собственностью на пастбища. К периоду Великого переселения семья германцев, как правило, выращивала пшеницу или ячмень, иногда лен, горох и бобы, а также имела несколько овец или коров. В своих новых домах на территории Римской империи переселенцы быстро восприняли более совершенные технологии римлян. В своде законов лангобардов, записанном в VI столетии, но во многом отражающем более раннюю ситуацию, упоминаются виноградники, изгороди, мельницы, пастбища, фруктовые и оливковые деревья, одомашненная птица, пчеловодство, свиньи и свинопасы44.

Вдобавок к земледелию германцы занялись ремеслом и торговлей. Металлообработка, включая изготовление оружия, была мужским занятием, производство керамической посуды как на гончарном круге, так и вручную – преимущественно женским. Среди товаров, которые издавна импортировали в Римскую империю из германских земель, расположенных за ее пределами, были рабы, меха, кожи и янтарь. В период Переселения бродячие шайки часто сочетали грабеж с торговлей45.

У варваров существовал эквивалент римской власти отца – patria potestas, иногда именуемой mundium: глава германского семейства обладал очень похожими правами, за одним важным исключением: сын по достижении совершеннолетия (срок которого отличался у разных народов) обретал независимость46. Семейное единство рассматривалось как основа закона и порядка, тяжесть преступления соизмерялась с причиненным вредом, а семья и клан коллективно наказывали за личные обиды, причиненные своим членам. Пострадавший просил поддержки у семьи, а семья противника бралась защищать своего собрата или должным образом возмещала ущерб. Для содействия этому процессу германцы изобрели оригинальный правовой инструмент – вергельд, или «стоимость человека», то есть его ценность в соответствии с полом, возрастом и статусом. Размер компенсации за совершенное против кого-либо преступление был равен доле или числу, кратному вергельду жертвы. Так, за изнасилование в соответствии с «Бургундской правдой» взимали девятикратный вергельд. Тацит сообщал о компенсациях натурой – рогатым скотом, овцами или движимым имуществом, однако, когда варвары оказались в условиях денежной экономики Римской империи, «натуру» заменили золотые солиды и серебряные динарии47.

При заключении брака у варваров семья и мужчины играли еще большую роль, чем у римлян. (Тацит с одобрением писал: «…ни одна сторона их нравов не заслуживает такой похвалы, как эта»48.) О помолвке договаривались мужчины, родственники невесты, согласия которой не спрашивали. Невеста и жених, вероятно, были немного старше, чем в Риме. Помолвка состояла из обещания заключить брак и соглашения о его условиях. За ней следовал совместный пир обеих семей, в ходе которого происходила реальная уплата стороной жениха выкупа за невесту; согласно Тациту, завершался брачный обряд тем, что молодая одаривала вновь обретенного мужа оружием, но ясно, что бо́льшая часть дарений шла со стороны жениха. Значительную разницу между обычаем варваров и римлян составляло направление вложений: варвар платил за жену, римлянин вносил плату за дочь.

Это косвенно указывает на недостаток женщин у германцев, предположение подкрепляется широким распространением у них практики похищения девушек. Причины такого положения вещей ученые связывали с практикой детоубийства, обусловленного предпочтениями относительно пола младенца, а также с принятой в обществе полигамией и конкубинатом среди элиты, однако при отсутствии ясных свидетельств никакое объяснение нельзя назвать в достаточной степени убедительным49.

Расторжение брака у варваров, как и в ранний период у римлян, было невозможным для жены и простым для мужа, который был обязан всего лишь возместить ущерб семье, куда вынужденно возвращалась отвергнутая жена50. Если верить Тациту, супружеские измены среди германских женщин случались крайне редко, а наказывал за такой проступок муж прямо на месте: «обрезав изменнице волосы и раздев донага, муж в присутствии родственников выбрасывает ее из своего дома и, настегивая бичом, гонит по всей деревне». Опозоренная таким образом, жена уже не могла вернуться. «…И сколь бы красивой, молодой и богатой она ни была, ей больше не найти нового мужа»51. По закону муж имел право убить неверную жену и лишить жизни ее любовника либо потребовать от него компенсацию, согласно «Салической правде», размер такой компенсации составлял две сотни солидов. Закон лангобардов давал обвиняемому в прелюбодеянии право просить об испытании поединком, если он не был рабом и его не застали на месте преступления52.

Двойственность стандартов еще более очевидна у германцев, чем у римлян. Тацит оправдывал многоженство среди знати необходимостью матримониальных союзов, но беспощадно порицал столь же распространенную практику конкубината. С другой стороны, обычная проституция у германцев встречалась гораздо реже, чем в Риме. В плане свободы нравов мужчины-германцы были, если можно так выразиться, менее демократичны, чем римляне.

Несмотря на подчиненный статус, женщин у варваров ценили, и не только ради удовлетворения потребностей плоти и продолжения рода. Они обладали особыми навыками, которые матери передавали своим дочерям: кроме изготовления керамики, умело пряли и ткали, что подтверждают обнаруженные археологами в торфяниках образцы одежды. Женщины также делали запасы продовольствия и готовили пищу, занимались знахарством, варили пиво, которое уже в то время было основным напитком германцев. Тексты законов открывают нам, чем еще были ценны женщины, – родословие обычно велось по женской линии, и причина этого вполне объяснима: происхождение от женщины определяется более точно, чем от мужчины53.

Воспитание детей у германцев Тацит представляет в том же розовом свете, что и брак. «В любом доме растут они голые и грязные, а вырастают с таким телосложением и таким станом, которые приводят нас в изумление. Мать сама выкармливает грудью рожденных ею детей, и их не отдают на попечение служанкам и кормилицам. Господа воспитываются в такой же простоте, как рабы, и долгие годы в этом отношении между ними нет никакого различия: они живут среди тех же домашних животных, на той же земле, пока возраст не отделит свободнорожденных, пока их доблесть не получит признания»54