Эксперименты на туалетной бумаге

В 22:34 я закончил. Постоял минуту в коридоре, прислушиваясь к тишине. Где-то гудела вентиляция. Где-то капала вода из крана. Где-то в моей голове звучал тоненький голосок, который спрашивал: «Чем ты занимаешься?»

— Хернёй страдаю, — ответил я вслух. — чем еще..

Я отнёс мусорный мешок с обычными рулонами в подсобку, спрятал за стеллажом с канцелярией. Потом спустился на первый этаж. Семёныч всё так же сидел на проходной и смотрел рилсы — на экране мелькали нейросетевые персонажи с шестью пальцами.

— Всё? — спросил он, не поднимая глаз.

— Всё.

— Ничего не взорвалось?

— Пока нет.

— Жаль, — сказал Семёныч. — Хорошего вечера, Виктор Михалыч.

— И Вам, Семёныч.

Я вышел на улицу. Вечерний воздух после кондиционированного офисного показался мне почти вкусным. Я стоял и смотрел на стеклянный фасад «Флагмана», в котором отражались огни города, и думал: «Что я сейчас сделал?».

А потом подумал: «Понедельник покажет».

Понедельник, 9:47.

Утро понедельника началось не с кофе. Оно началось с крика.

Я ещё только подходил к бизнес-центру «Флагман», когда услышал его — приглушённый стеклопакетами, но вполне различимый вопль, доносившийся откуда-то с седьмого этажа. Вопль был мужской, и в нём звучала та особенная интонация, с которой обычно сообщают о конце света или о том, что в бухгалтерии перепутали цифры в платёжке.

Я ускорил шаг.

На проходной меня встретил Семёныч. Он не смотрел рилсы. Он стоял, прижав телефон к уху, и слушал кого-то с таким выражением лица, будто ему сообщили, что «Спартак» не просто проиграл, а проиграл с Месси в составе.

— Понял, — сказал он в трубку. — Понял, Леночка. Да. Я посмотрю по камерам. Да. Нет, я тоже рад вас слышать. Хотя вы мне никогда не нравились.

Он нажал отбой и уставился на меня.

— Виктор Михалыч, — произнёс он медленно, — у нас тут чрезвычайная ситуация.

— Что случилось?

— Я не знаю. Но я только что сказал Леночке, что она мне никогда не нравилась. Я не хотел этого говорить. Оно само вырвалось.

— Само?

— Само, — Семёныч выглядел растерянным. — Я вообще-то её уважаю. Ну, как человека. Но как HR-директора — нет. И оно как-то... вырвалось.

— Бывает, — сказал я, стараясь сохранить нейтральное выражение лица.

— Нет, не бывает! — Семёныч стукнул кулаком по столу. — Я тридцать лет в охране! Я умею держать язык за зубами! А сегодня — как прорвало. Я уже сказал курьеру, что он идиот, бухгалтеру — что у неё кофта безвкусная, а уборщице — что она моет полы так, будто специально оставляет грязь для следующей смены!

— И как они отреагировали?

— Бухгалтерша сказала, что я старый маразматик. Курьер сказал, что я сижу на проходной, как цербер на пенсии. А уборщица... — Семёныч замолчал и потупил взгляд. — Уборщица сказала, что я ей нравлюсь. Уже два года. И она моет полы плохо, потому что хочет задерживаться, чтобы я обратил на нее внимание.

— Ого. Поздравляю?

— С чем?! — взвился Семёныч. — У неё трое детей и муж на кладбище! И она сказала мне это в присутствии охранника со второго этажа! Который, между прочим, тут же заявил, что он тоже на неё глаз положил! Мы чуть не подрались! В восемь утра! Из-за уборщицы!

Я смотрел на Семёныча и чувствовал, как внутри меня разливается холодное, липкое чувство. Это чувство называется «осознание последствий». Я знал, что «Честность» работает. Но я не знал, что она работает ТАК.

— Семёныч, — сказал я осторожно, — а вы в туалет сегодня ходили?

— Ходил. А что?

— На каком этаже?

— На седьмом. У нас на первом ремонт. А что?! — он вдруг прищурился. — Вы что-то знаете, Виктор Михалыч?

— Я? Нет. Ничего. Просто спросил.

— Врёте, — отрезал Семёныч. — Вы всегда так говорите, когда что-то знаете. У вас делается лицо как у кота, который съел сметану и теперь делает вид, что сметаны вообще не существовало.

Я ничего не ответил и пошёл к лифтам. Семёныч крикнул мне в спину:

— И ботинки у вас дурацкие! Давно хотел сказать! Вы в них как нефор..

Я вошёл в лифт и нажал кнопку седьмого этажа. Двери закрылись. Я посмотрел на свои ботинки. Обычные ботинки. Чёрные. Кожаные. Ничего дурацкого. Но теперь я уже не был в этом уверен.

Пока лифт полз вверх, я прокручивал в голове факты. Семёныч сходил в туалет на седьмом этаже. Воспользовался бумагой. По прямому назначению. Скорее всего узор вошёл в него через слизистую. И через пятнадцать минут он уже говорил Леночке всё, что думал о ней последние десять лет.

Когда двери лифта открылись на седьмом этаже, я понял, что попал в эпицентр урагана. Open space гудел, как улей, в который бросили петарду. Люди стояли группами, ходили кругами, размахивали руками и — самое главное — говорили. Говорили так, как никогда не говорят в офисах.