Эксперименты на туалетной бумаге

— Виктор! Я Вам звонила, наконец-то Вы тут — пропела она. — Ваша аура сегодня цвета…

— Застоявшегося унитаза, — подсказал я. — Знаю. Уже измерял.

— Вы зря иронизируете, — Леночка сделала глоток латте и посмотрела на меня с выражением вселенского сочувствия, которое, я уверен, она репетировала перед зеркалом. — Энергетические потоки — это не шутка. В прошлую пятницу я прочистила чакры всему отделу продаж, и знаете что? В понедельник мы закрыли сделку с «Азбукой Вкуса».

— Леночка, — сказал я, — вы серьёзно думаете, что сделка с «Азбукой Вкуса» закрылась потому, что вы помахали над менеджерами палочкой сандалового дерева?

— Не палочкой. Кристаллом аметиста. И да, я так думаю.

Я хотел что-то ответить, но в этот момент из-за угла вынырнул Паша. Мой «лучший друг». Мой ассистент. Мой личный геморрой в костюме из масс-маркета. У него было лицо человека, который наизусть знает все скрипты продаж, но ни разу в жизни не импровизировал. Гладкая кожа, идеальная стрижка, глаза, в которых читается: «Я никогда не предам, кроме тех случаев, когда это выгодно».

— Витя, ну наконец-то! — Паша хлопнул меня по плечу с той особенной энергией, которую обычно приберегают для людей, которым хотят что-то продать. — Ты вообще слышал, что я тебе говорил по телефону? Аркадий Борисович тебя искал. Лично. Два раза.

— Я был занят. Думал о вечном.

— О чём? О целлюлозе?

— О бренности бытия, Паша. И о том, почему люди скупают туалетную бумагу в кризис, но не покупают книги. Книги тоже из целлюлозы. Но во время ковида никто не дрался за томик Достоевского в «Ашане».

Паша моргнул. Он не понял, шучу я или нет. Это было его хроническое состояние. Он смотрел на меня так, как собака смотрит на пылесос: вроде бы объект знакомый, но мотивация его совершенно непостижима.

— Витя, какой Достоевский? Шеф хочет запустить новую линейку. «Эконом-Комфорт». Это приоритетный проект. Ты нужен ему в кабинете через пять минут.

— «Эконом-Комфорт», — повторил я, пробуя слова на вкус. — Это как «живой труп». Как «горячий снег». Как «честный политик». Оксюморон в чистом виде.

— Это маркетинг, — Паша развёл руками с видом человека, который только что процитировал Библию.

— Маркетинг, — сказал я, — это когда ты называешь вещь так, чтобы люди забыли, зачем она им на самом деле нужна. Мы продаём бумагу для задницы, Паша. Но мы называем её «нежной заботой», «прикосновением природы» и «комфортом, которого вы достойны». Мы не продаём бумагу. Мы продаём людям ощущение, что они не животные.

— Ну... да? — Паша явно не понимал, к чему я веду. — И это работает.

— В том-то и ужас, — сказал я и пошёл к кабинету Шефа.

Кабинет Аркадия Борисовича Градова находился в конце коридора. Пока я шёл, то обратил внимание на стену, увешанную рекламными плакатами компании за последние двадцать лет. Это была своеобразная галерея заблуждений.

Плакат 2005 года: улыбающаяся семья на фоне берёзовой рощи. Слоган: «Чистый Лист — чистый взгляд на жизнь». Интересно, что у них там был за взгляд до этого? Грязный?

Плакат 2010 года: девушка в белом платье бежит по полю, размахивая рулоном как олимпийским факелом. «Почувствуй свежесть!» Почувствовать свежесть с помощью туалетной бумаги — это сильно. Это как почувствовать скорость с помощью тапочек.

Плакат 2015 года: мужчина в дорогом костюме стоит на крыше небоскрёба и смотрит вдаль. В руке — рулон. «Уверенность в каждом дне». Потому что ничто не говорит «я контролирую свою жизнь» так, как рулон туалетной бумаги в руке. Наверное, этот мужчина только что купил двадцать упаковок в кризис и теперь смотрит на мир свысока.

И наконец, свежий плакат 2023 года: минимализм. Белый фон. Один рулон. И подпись: «Просто. Чисто. Ты.» Никаких объяснений. Просто три слова. «Просто. Чисто. Ты.» Будто бренд достиг такого уровня просветления, что ему больше не нужны глаголы.

Я стоял и смотрел на эту галерею, и меня осенило: вся история нашей компании — это история постепенного отказа от смысла. Мы начали с берёзовой рощи, а закончили тремя словами, одно из которых — местоимение. Через десять лет мы будем просто ставить на упаковке точку. И люди будут покупать.

Я подошёл к кабинету Шефа. Табличка: Аркадий Борисович Градов, Генеральный директор. Ниже — приписка от руки, клеем и бумагой: «Стучать три раза. Без доклада не входить. Исключений нет».

Я постучал два раза. Из вредности.

— Войдите, — голос был сухой, как страница бухгалтерского отчёта.

Кабинет Шефа был единственным помещением в здании, где не пахло кондиционером. Здесь пахло старыми книгами, дорогим табаком (хотя Шеф не курил) и чем-то ещё — чем-то, что я долго не мог идентифицировать, пока однажды не понял: это запах абсолютной уверенности в собственной правоте.

Стены были заставлены книжными шкафами. На полках — труды по нейробиологии, психологии поведения и несколько томов Павлова. Не учебники — оригинальные издания. Шеф коллекционировал Павлова так, как другие коллекционируют винил или марки. Рядом со шкафами висели барометры — старинные, в латунных корпусах. Шеф собирал приборы, измеряющие давление. «Единственное, что не врёт», — говорил он.

Сам Аркадий Борисович сидел за массивным дубовым столом и перебирал бумаги. Ему было около шестидесяти. Очки в тонкой золотой оправе. Рубашка без единой складки — такое впечатление, что её гладили лазером. Галстук затянут так, будто он хотел напомнить шее о её подчинённом положении. Лицо — спокойное, с той особенной бледностью, которая бывает у людей, проводящих жизнь в лабораториях и кабинетах. И глаза. Глаза, которые смотрели на тебя не как на человека, а как на переменную в уравнении.

— Зимин, — сказал Шеф, не поднимая глаз. — Садитесь.

Я сел. Стул был настоящий, не то что мой поддельный Eames. Кожа, дерево, подлокотники. Сидишь — и чувствуешь себя почти важным.

Шеф наконец поднял глаза и посмотрел на меня. У него была манера смотреть чуть дольше, чем нужно, — ровно на секунду, — так, что ты начинал ёрзать.

— Вы опоздали, — констатировал он.

— Пробки.

— Пробки, — повторил Шеф с такой интонацией, будто это слово было названием редкой болезни, которую он изучал в молодости. — Знаете, Зимин, пробки — это интересный феномен. Люди сидят в машинах и злятся, хотя могли бы выйти на час раньше. Поведенческая экономика называет это «ошибкой планирования». Человек всегда недооценивает время, необходимое для выполнения задачи.

— Я переоценил свою способность проснуться.

— Честно, — Шеф чуть улыбнулся. Уголками губ. — Люблю честность. Она редка. Особенно в маркетинге. Но оставим это. У меня для вас задача.

Он взял со стола папку и протянул мне. Внутри — бриф. Сухие строчки: целевая аудитория, ценовой сегмент, позиционирование.

— «Эконом-Комфорт», — прочитал я вслух. — Новая линейка для эконом-сегмента, но с претензией на мягкость. Цена ниже на двадцать процентов, качество — «не хуже, чем у конкурентов в среднем сегменте».

— Именно, — Шеф снял очки и начал их протирать кусочком замши, который он достал из ящика стола. — Рынок меняется. Люди хотят платить меньше, но получать больше. Вы знаете, что это значит для нас?

— Что мы должны сделать бумагу, которая будет мягкой, но дешёвой, что физически невозможно, потому что мягкость достигается за счёт дорогих волокон, а экономия — за счёт дешёвых, и любой, кто говорит, что это совместимо, либо лжёт, либо продаёт нам чудо-технологию, которая существует только в PowerPoint?

Шеф посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы умный человек, Зимин. Поэтому я вас и держу. Но иногда вы забываете, что мы продаём не бумагу.

— А что мы продаём?

— Ощущение, — он надел очки и сцепил пальцы в замок. — Люди не хотят знать, из чего сделана бумага. Они хотят знать, что они не хуже других. Что они могут позволить себе комфорт, даже если экономят. Это вопрос самоуважения. Мы продаём самоуважение. В рулоне. За сто двадцать рублей.

Я слушал его и думал: вот он, бывший нейробиолог. Человек, который променял изучение мозга на его эксплуатацию. Он говорит о самоуважении так, будто это скидка в супермаркете.

— Говорят, вы раньше работали в Институте мозга, — сказал я, решив зайти с другой стороны.

Шеф чуть прищурился. Это была опасная тема, и он знал, что я знаю, что это опасная тема.

— Говорят, — медленно произнёс он, — что Павлов ставил опыты на собаках. Но знаете, что он говорил? «Рефлекс — это ещё не всё». Важно, кто держит поводок.

— И кто держит поводок?

— Я, Зимин. Я держу поводок. А вы — моя любимая собака. И я хочу, чтобы вы нарисовали мне узор.

Он сказал это так буднично, что я не сразу осознал смысл. А когда осознал, решил не обижаться. Собака — не худшее, чем можно быть в этом мире. Собак хотя бы кормят.

— Узор для «Эконом-Комфорта», — уточнил я.

— Узор, который заставит человека, взявшего рулон в руки, почувствовать что-то. Что угодно. Главное — чтобы он захотел купить ещё.

— Что-то, — повторил я. — Это техническое задание?

— Это творческая задача. Вы творческий человек. Идите и творите.

Я встал. Шеф уже снова уткнулся в бумаги, давая понять, что аудиенция окончена. Я пошёл к двери, но на полпути обернулся.

— Аркадий Борисович, а что случилось с предыдущим дизайнером? Ну, тем, который работал над специальными проектами до меня? Как его…То ли Волин? То ли Неволин?

Шеф поднял глаза. Медленно. Очень медленно.

— А вы откуда о нём знаете?

— Слухи. В офисе много слухов.

— Слухи, — Шеф отложил ручку. — Знаете, что я думаю о слухах? Слухи — это вербальный вирус. Мозг распространяет их быстрее, чем факты, потому что факты скучны, а слухи — увлекательны. Но если вам интересно: тот дизайнер уволился. По собственному желанию. И я бы посоветовал вам, Зимин, не лезть в то, что вас не касается. Идите работайте.

Он улыбнулся. Той самой улыбкой — уголками губ. И я вышел, чувствуя, что задел что-то, чего задевать не стоило.

В коридоре меня ждал Паша. Он стоял, прислонившись к стене, и что-то печатал в телефоне. Увидев меня, он тут же спрятал телефон в карман с той поспешностью, с какой прячут то, чего не должны были показывать.

— Ну что? Чего он хотел?

— Хочет, чтобы я нарисовал узор, который изменит мир, — сказал я. — Пойду менять мир.

— Витя, ты иногда говоришь так, будто ты в кино, — Паша покачал головой. — Это просто бумага. Просто узор. Нарисуй волнистые линии, назови это «Морской бриз», и все будут счастливы.

— «Морской бриз», — повторил я. — Паша, ты гений.

— Правда? — он просиял. Паша всегда сиял, когда ему говорили, что он гений, даже если это была очевидная издёвка.

— Нет. Но ты гений в том, чтобы предлагать очевидные решения и думать, что это креатив.

Я развернулся и пошёл в свой кабинет. За спиной слышал, как Паша что-то обиженно пробормотал. Кажется, слово «токсичный». Да, я токсичный. Я токсичный, потому что восемь лет работаю в индустрии, которая превращает деревья в рулоны, а рулоны — в иллюзию счастья. Попробуйте остаться милым после такого.

Я зашёл в кабинет, закрыл дверь и сел за стол. Мой кабинет был маленьким, но это была моя крепость. Стол, компьютер, графический планшет. На стене — календарь за прошлый год. Я не стал его снимать, потому что мне плевать, какой сейчас год. Единственное украшение — кружка с надписью «Лучший менеджер 2019», которую мне подарила Леночка на корпоративе. Я храню её не из сентиментальности, а потому что она достаточно большая, чтобы вместить двойную порцию кофе.

Я включил планшет. Открыл редактор. Белый лист. Чистый. Нетронутый. Как совесть новорождённого. Или как кредитная история банкрота.

«Узор, который заставит человека почувствовать что-то». Что ты чувствуешь, когда смотришь на рулон туалетной бумаги? Ничего. Ты вообще о нём не думаешь. Ты берёшь его, делаешь своё дело, вешаешь обратно на держатель — и забываешь. Рулон — самая незаметная вещь в доме, пока он есть. Но стоит ему закончиться, и ты готов отдать последние деньги за новый. Вот парадокс: ценность туалетной бумаги познаётся в её отсутствии. Как с воздухом. Как со свободой.

Я взял стилус. Провёл первую линию. Она была резкая. Ломаная. Потом вторую. Третью. Я не думал — я просто рисовал. Линии шли одна за другой, и постепенно на белом листе проступал узор. Он был похож на энцефалограмму эпилептика. Или на кардиограмму человека, которому только что сообщили, что его бывший лучший друг зовёт его бывшую жену на свидание, прикрываясь заботой о её душевном здоровье. Наверное, это одно и то же.

Я остановился. Посмотрел на рисунок.

— Ну и что ты такое? — спросил я вслух.

Рисунок молчал. Рисунки вообще редко отвечают. Но этот выглядел так, будто он знает что-то, чего не знаю я.

Я подумал о Паше. О том, как он стоял в коридоре и прятал телефон. О том, как он полгода назад написал Алисе: «Просто хотел узнать, как ты. Может, встретимся, выпьем кофе?» Просто кофе. Просто поддержать. Просто вонзить нож в спину и провернуть.

Я посмотрел на узор. Узор посмотрел на меня.

— Ты — «Честность», — сказал я. — Потому что ты — единственное честное, что я сделал за последние полгода.

Я сохранил файл. Назвал его «Честность.pdf». Надо отправить на печать.

Пробная партия. Всего пятьсот рулонов. Для тестирования. Так делают всегда — запускают маленький тираж, смотрят на реакцию фокус-группы, корректируют. Только в этот раз я не собирался ничего корректировать.

Я хотел посмотреть, что будет.

За окном светило то же белое солнце, что и утром. Где-то в коридоре Леночка рассказывала кому-то про ретроградный Меркурий. Где-то Паша писал очередное сообщение моей бывшей жене. Где-то Шеф сидел в своём кабинете и думал о рефлексах.

А я сидел и думал: что, если бумага действительно может что-то менять? Что, если узор, нарисованный мной, попадёт в руки человека — и этот человек что-то почувствует?

Нет, это бред. Это просто бумага. Просто тиснение. Просто линии.

Но где-то глубоко внутри, под слоями цинизма и иронии, шевелилась мысль: а вдруг?

Я отогнал её. Или сделал вид, что отогнал.

Я уже собирался закрыть планшет, когда мой взгляд упал на странную иконку в углу экрана. Маленькая серая папка без названия — почти сливалась с фоном рабочего стола. Я не помнил, чтобы создавал её. Я вообще не помнил, чтобы видел её раньше.

Я навёл курсор. Никакой подсказки. Нажал — папка открылась. Внутри лежал один-единственный файл. Название — «Шаблон_К». Больше ничего. Ни описания, ни даты создания, ни автора. Просто «Шаблон_К». Вышло диалоговое окно – «Применить?», хм.. я применил.

— Шаблон? — пробормотал я. — Какой ещё шаблон?

Я попытался открыть файл, но редактор завис на пару секунд, а потом на экране появилось странное изображение — схематичный рисунок, похожий на карту нейронных связей. Линии, узлы, векторы. Ничего подобного я раньше не видел. Это не было похоже на обычный дизайн туалетной бумаги. Это было похоже на... на какую-то технологию.

— Ладно, — сказал я вслух. — Разберёмся позже. И, не дав себе времени подумать, отправил в типографию.

И закрыл папку.

Я тогда ещё не знал, что этот файл — не просто шаблон. Что это след. След человека, который работал здесь до меня. Человека, который исчез при странных обстоятельствах. Человека, чьи разработки изменят всё.

Но это я пойму позже. А пока — пусть печатают.

Пробная партия пришла через два дня — в четверг вечером. Пятьдесят рулонов. Я забрал коробку со склада, привёз домой и поставил в ванной. Из чистого любопытства. Просто чтобы посмотреть, как узор выглядит вживую, а не на экране.

В пятницу утром я, как обычно, пошёл в туалет. Снял старый рулон, поставил новый. Сделал свои дела. Потянулся за бумагой.

И через пятнадцать минут позвонил Алисе.

— Алло? — её голос был удивлённый. Мы не разговаривали полгода.

— Это я, — сказал я. — Я знаю, что ты не хочешь меня слышать. Но я должен сказать.

— Витя, ты пил?

— Нет. Я просто... я всегда знал, Алиса.

— Что знал?

— Что я тебя не достоин. С первого дня. Ты пришла в мою жизнь — умная, красивая, идеальная. А я — никто. Пустое место. И когда я сделал тебе предложение, я до последней секунды не верил, что ты скажешь «да». Я стоял с кольцом и думал: «Сейчас она рассмеётся мне в лицо. Сейчас она скажет, что это глупая шутка». Но ты сказала «да». И я не знал, что с этим делать.

На том конце повисла тишина.

— Я злился на тебя, — продолжил я, и слова лились сами собой, как вода из прорванной трубы. — Злился за то, что ты выбрала меня. Меня! Ты могла выбрать кого угодно — красивого, успешного, уверенного в себе. А выбрала человека, который даже с кольцом в руках ждал, что его отвергнут. Я ненавидел тебя за этот выбор. Потому что он доказывал, что ты — святая, а я — ничтожество.

— Витя...

— Подожди. Я знал, что все вокруг говорят: «Что она в нём нашла?» Я слышал эти шёпоты на свадьбе. Твои подруги, твои родители, даже мои родители — все. Всем было очевидно, что мы не пара. А твой отец... знаешь, что он говорил мне каждый раз, когда мы оставались вдвоём? Он клал мне руку на плечо и говорил: «Ну что, слабак, когда внуков подарите?» Каждый раз. Слабак. И он был прав.

— Витя, прекрати...

— Детей не было, потому что я не хотел. Не хотел портить тебе будущее. Ты могла уйти в любой момент — встретить нормального человека, родить от него, построить жизнь. А ребёнок от меня связал бы тебя навсегда. Я не мог так с тобой поступить. Я думал: она уйдёт через год. Максимум через два. Но ты не уходила. Ты боролась за наш брак. Десять лет. Десять лет, Алиса. Ты тащила нас на себе, как буксир тащит баржу с металлоломом. И я всё это время ждал, когда ты наконец сдашься. И ты сдалась. И я...

Я замолчал. В горле стоял ком размером с кулак.

— И что ты? — её голос был тихим, почти шёпотом.

— Спасибо, — сказал я. — Спасибо, что была рядом всё это время. Я всего добился благодаря тебе. Ты — лучшая часть моей жизни, Алиса. И я знаю, что уже ничего не исправить. Но ты должна знать: всё, что у меня есть, — это благодаря тебе. Моя работа. Моя карьера. Даже эта дурацкая способность шутить в самые неподходящие моменты — я научился этому у тебя. Ты сделала меня человеком. А я...

Я замолчал. Слова кончились.

На том конце провода что-то дрогнуло. Кажется, она плакала.

— Ты придурок, — сказала она наконец. — Ты полный, абсолютный придурок, Витя.

— Знаю.

— Почему ты не сказал этого раньше?

— Не мог.

— А сейчас можешь?

— Да. Сейчас могу.

Она замолчала. Я слышал её дыхание.

— Ты странный, — сказала она наконец. — Но спасибо. Я не знала, что мне нужно было это услышать. Но, кажется, нужно было.

— Прости меня.

— Я подумаю. Не сейчас. Но я подумаю.

Она повесила трубку. А я сидел на унитазе, смотрел на рулон белой бумаги с ломаными линиями и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Я не плакал уже лет пять. Но сейчас — плакал.

И тут до меня дошло.

Я только что сказал бывшей жене то, о чём молчал больше десяти лет. Не планировал. Не репетировал. Просто взял и сказал. Сразу после того, как воспользовался новой бумагой.

Совпадение? Как говорит Киселев – не думаю

Бумага работала. Я не знал как. Но она работала. И если она заставила меня позвонить бывшей жене и сказать правду — что она сделает с целым офисом?

Я открыл ноутбук и начал искать информацию. Про микротекстуры. Про тактильные паттерны. Про воздействие через слизистые. В обычных поисковиках ничего конкретного — только обрывки, намёки, маргинальные статьи. Но потом я решил копнуть глубже. Залез в научные базы данных — туда, куда обычный пользователь не заходит, а я заходил, потому что когда-то, сто лет назад, писал диплом по промышленному дизайну и у меня остался доступ.

Я вбил в поиск: «тактильная нейростимуляция», «воздействие микротекстур», «лимбическая система». И тут выскочило два имени, которые заставили меня ахуеть.

Аркадий Градов. Кирилл Волин.

Я открыл первую статью. 2003 год. «Субсенсорное воздействие через тактильные паттерны: предварительные результаты». Авторы: А.Б. Градов, К.И. Волин. Институт мозга РАН.

Я пролистнул дальше. Вторая статья. 2005-й. «Эмоциональная модуляция через микротекстурную стимуляцию слизистых оболочек». Те же авторы. Третий соавтор — какая-то Е.П. Невская, но её имя мне ничего не говорило. Третья статья — 2007-й. «Практическое применение тактильных паттернов в бытовых товарах». Четвёртая — 2009-й. «Этические границы нейростимуляции: дискуссионные вопросы».

Я читал аннотации, выводы, графики. Сложные термины, схемы нейронных связей, диаграммы. Но суть была ясна: они работали вместе больше десяти лет. Градов и Волин. Не просто начальник и подчинённый — коллеги. Соавторы. Учёные, которые вместе начинали этот проект ещё в начале нулевых.

Я откинулся на спинку стула и уставился в экран.

— Ни хрена себе, — прошептал я.

Градов и Волин были коллегами в Институте мозга. Они вместе разрабатывали эту технологию. Больше десяти лет. А потом что-то произошло. Что-то, из-за чего Волин ушёл из института, оказался в «Чистом Листе» — частной компании по производству туалетной бумаги, — а через год исчез. А Градов? Градов остался в компании и стал генеральным директором.

Но между 2009 годом — годом их последней совместной статьи — и 2018-м, когда Волин пришёл в «Чистый Лист», зияла дыра в девять лет. Что происходило в эти годы? Почему они ушли из науки в бизнес? И почему Волин в итоге исчез?

Я посмотрел на рулон «Честности». На ломаные линии. На микротекстуру, которую я нарисовал, сам того не понимая.

Если они работали вместе — значит, Градов знал о технологии с самого начала. Знал, когда нанимал Волина в «Чистый Лист». Знал, когда Волин исчез. Знал, когда брал на работу меня.

И он ждал. Ждал, когда новый дизайнер — случайно или намеренно — повторит то, что сделал Волин.

Я был не первооткрывателем. Я был вторым актом пьесы, которую начали задолго до меня.

— Старый пес, — сказал я. — Он всё знал. С самого начала.

Я закрыл ноутбук, взял телефон и набрал Пашу. Он ответил после третьего гудка.

— Витя? Ты чего звонишь в пятницу вечером?

— Паша, — сказал я. — Ты не знаешь, где Шеф работал до того, как пришёл в «Чистый Лист»?

— Ну... вроде в каком-то институте. Мозга, что ли. А что?

— Ничего. Просто интересно.

— Ты совсем ку-ку?

— Знаю. Спи.

Я повесил трубку.

Значит, так. Шеф и Волин — соавторы с начала нулевых. Технология микротекстур разрабатывалась ещё в 2003 году. В 2018-м Волин исчез. Сейчас — 2026-й. Восемь лет Шеф ждал. Восемь лет он держал место «дизайнера» открытым. Восемь лет он присматривался ко мне.

И теперь я нарисовал узор. И бумага сработала. Я посмотрел на коробку с оставшимися сорока девятью рулонами. И улыбнулся — криво, нервно, но улыбнулся.

— Хорошо, — сказал я. — Раз уж я попал в чужую пьесу — давайте играть.

Глава 2. Лысина, нос и Моана.

Пятница, 21:47, сегодня я работал дистанционно, опасаясь сказать правду кому-нибудь из коллег.

Офис был пуст. Настоящая, глубокая пустота — та, что наступает после восьми вечера в пятницу, когда даже самые преданные сотрудники наконец сдаются и уходят домой. Я сидел в своём кабинете и ждал.

На столе передо мной стояла коробка. Пятьдесят рулонов «Честности» — пробная партия.

В 21:52 я услышал, как хлопнула входная дверь — последний охранник со второго этажа ушёл, остался только Семёныч на проходной. Семёныч был в курсе. То есть он не был в курсе деталей, но он знал, что я остаюсь «поработать», и этого было достаточно. Семёныч — из тех людей, которые не задают вопросов, если чувствуют, что ответы могут им не понравиться. За это я его и ценил.

Я взял коробку и вышел в коридор. Open space тонул в полумраке — горели только дежурные лампы, и белые столы казались надгробными плитами в заброшенном склепе. Мотивационные плакаты на стенах выглядели особенно нелепо в этой тишине. «Мы — одна команда!» — гласил один, и я чуть не рассмеялся. Команда. Если бы они знали, что я сейчас собираюсь сделать с этой командой.

Общих туалетов на седьмом этаже было два: мужской и женский и отдельный туалет у шефа в его же кабинете. В каждом из общественных — по шесть кабинок. Я зашёл сначала в мужской. Включил свет, поморщился от резкого запаха освежителя воздуха — того самого, с ароматом «Морской бриз», который пахнет не морем, а химической атакой. Открыл первую кабинку. Снял рулон с держателя — обычная «Волна», три слоя, наше стандартное тиснение. Сунул его в чистый мусорный мешок, который предусмотрительно захватил с собой. Достал из коробки новый рулон — «Честность». Белый, с едва заметным геометрическим узором. Поставил на держатель.

Одна кабинка. Потом вторая. Третья. Четвёртая. Пятая. Шестая.

Я работал методично, как сапёр, с той только разницей, что сапёр обезвреживает бомбы, а я их закладывал. В женском туалете было то же самое — шесть кабинок, шесть рулонов «Волны» в мусорном мешке, шесть рулонов «Честности» на держателях. Я даже проверил, легко ли отрывается бумага. Отрывалась хорошо — тут претензий к производству не было.