Скоро буду дома. Том III: Депрессия

— Понял, — сказал Рейнар, и по лицу его было видно: этот разговор нравится ему больше всех разговоров за последний месяц.

Уже на пороге Хальгрим окликнул меня — одного.

— Клинок как? — спросил он, глядя мимо, в горн.

— Лучше, чем я заслуживаю.

— Это правильно, — сказал кузнец. И, помолчав: — Тот металл, из которого он кован, любит сильную руку. Но не любит жадную. Помни про это там, внизу.

Я унёс эти слова с собой и потом, ночами, поворачивал их так и эдак — слишком уж похоже это было на то, о чём Хальгрим знать не мог.

* * *

А по ночам я делал то, о чём не знал никто. Даже Кассия. Даже Рейнар.

Я спускался в дальний конец маркизова сада, туда, где старые деревья глушили звук и свет, садился на землю, закрывал глаза — и осторожно, как подходят к спящему зверю, трогал то, что жило теперь за сломанным засовом.

Оно отзывалось.

Не так, как усиление — послушный поток, что идёт, куда пошлёшь, в руку, в ногу, в клинок. Это было другое. Огромное, медленное, холодное — и живое. Когда я тянулся к нему, оно поворачивалось ко мне всей своей толщей, как поворачивается в глубине к упавшей крошке большая рыба, и от этого движения у меня перехватывало дыхание и стучало в висках. Я черпал из него по капле — крошечной, осторожной капле — и смотрел, что она умеет.

Капля умела страшное.

От одной такой капли, пущенной в ноги, я однажды пересёк сад быстрее собственного удивления — и потом четверть часа стоял, держась за дерево, пока мир прекращал плыть. От другой, пущенной в зрение, ночь на мгновение стала прозрачной, как день, — я видел жилки на листьях в ста шагах, — а потом сутки маялся резью в глазах. Это была сила не моего размера. Как если бы ребёнку дали ключи от орудийной башни: до рычагов дотягиваешься, а что будет, если дёрнуть, — лучше не проверять.

И ещё я понял одно, самое важное: у этой силы была цена, и цена та же, что тогда, в лаборатории. Она черпала из меня. Каждая капля отзывалась усталостью, несоразмерной результату, — а что будет, если зачерпнуть горстью, я уже знал. Девять дней темноты. Или больше. Или совсем.

Поэтому на тридцатый я решил её не брать. Идти на своём — на теле, на клинке, на голове. А то, за засовом, оставить тем, чем оно было: последним доводом. На самый чёрный час.

Я поднимался из сада перед рассветом, смывал с себя ночную росу и ложился, и засыпал под крики первых чаек. И в одну из таких ночей, засыпая, поймал простую и странную мысль: впервые за всё время в этом мире я готовился к спуску не один. У меня была команда, кузнец, что ворчит на мой металл, дом, где меня ждали к завтраку, и женщина, что гоняла меня по стене сада и смеялась, когда я срывался.

Мысль была тёплая. И именно поэтому я велел себе её выбросить.

Не выбросил, конечно.

* * *

Глава 7. Небо под землёй

Сколько бы мне ни рассказывали про тридцатый ярус, к нему нельзя было подготовиться. Я понял это в первое же мгновение — когда шагнул из тёмного спускового хода и мир кончился.

Именно так: кончился. Камень под ногами пробежал ещё десяток шагов и обрывался — не стеной, не склоном, а краем. А дальше было небо.

Небо — под тридцатью ярусами земли.

Я стоял на краю и смотрел, и весь мой аналитический аппарат, вся привычка немедленно раскладывать любое зрелище на устройство и причины — молчали. Свода не было. Вверху, там, где ему полагалось быть, плыл светящийся туман — слоистый, жемчужный, он лился ровным светом без солнца, как светится небо в белую ночь. Внизу свода не было тоже: пропасть уходила в глубину, синея, густея, и где-то там, невообразимо далеко, тонула в облачной мгле. Ни дна. Ни стен. Только воздух — колоссальный, немыслимый объём воздуха, заключённый в толще земли, которая не могла, не имела права вместить в себя такое.

И в этом воздухе висели острова.

Десятки. Сотни. Ближний — в полёте стрелы от нас: глыба камня размером с рыночную площадь, поросшая поверху зелёной шапкой травы и кривыми сосенками, с бородой корней и обломанных скал понизу. За ним — ещё и ещё, выше и ниже, крупнее и мельче: одни с дом, другие с целый квартал, а вдали, в жемчужной дымке, угадывался остров-исполин, к которому, как я почему-то сразу понял, нам и предстояло идти. Острова не стояли на месте — они дрейфовали, медленно, величаво, как льдины в тихой воде, и от их движения весь этот невозможный мир жил и дышал.

С доброй половины островов падала вода.

Ручьи, что рождались где-то в каменных их сердцах, сбегали по зелени и срывались с краёв — и падали в пропасть длинными серебряными нитями, распадаясь по пути в водяную пыль, так и не долетая ни до какого низа. А туман внизу, наглотавшись этой пыли, поднимался обратно, к светящемуся своду, и где-то там снова проливался на острова моросью. Мир-водоворот, замкнутый сам на себя, самодостаточный, как игрушка в стеклянном шаре.

— Закрой рот, герой, — сказала Кассия рядом. Голос у неё был не насмешливый — тихий. Она видела это впервые, как и я. — Муха залетит.

— Тут нет мух.

— Тут есть кое-что похуже, — сказал Рейнар. Он единственный из нас смотрел не на красоту — он смотрел на небо взглядом стрелка, обшаривая слоистый туман. — И оно нас уже видело, будьте уверены. Тут всё, что летает, видит всё, что ходит. Пошли, нечего стоять на виду.

* * *

Дорога через ярус была — цепи.

Тяжёлые, кованые, переброшенные с острова на остров и вбитые в камень исполинскими якорями, они висели над пропастью, сколько существовали сами острова. Металл их не брала ржавчина, звенья были литые, без единого шва, в руку толщиной, и самые старые искатели, по словам Рейнара, спорили об одном: кто вообще мог выковать такое — и зачем. Как будто кто-то, кто строил этот ярус, заранее проложил через него дорогу. Для тех, кто придёт.

Мне от этой мысли сделалось не по себе — и я отложил её в дальний ящик, к прочим вопросам без ответов, которых в Колодце копилось всё больше.

Никаких мостков, перил, настилов — ничего людского на этих переправах не было. Только голая цепь над голой пропастью, и иди по ней как знаешь. Мы шли в обвязках, пристёгнутые к звеньям скользящими петлями, как учила Кассия, — и я быстро понял, что все её издевательства на стене маркизова сада были не муштрой, а милосердием.

Первый же переход я запомню навсегда.

Цепь ныряла от нашего берега вниз, к соседнему острову, длинной провисающей дугой над пропастью. Ветер — здесь всегда был ветер, он ходил меж островов, как хозяин по своему двору, — раскачивал её, и вся переправа гудела низким, утробным звуком. Я шёл боком по звеньям, как по канату, перехватываясь руками за ту же цепь, глядя строго перед собой, а подо мной, под подошвами, было полверсты пустоты и облака.

— Не смотри вниз! — крикнула Кассия спереди.

Я, разумеется, посмотрел.

Внизу, глубоко-глубоко, между слоями сизого тумана, медленно проплыла тень. Длинная. Очень длинная. Она прошла и растворилась в облаках, и я так и не понял, что видел, — но пальцы мои на цепи побелели сами собой.

— Я сказала: не смотри! — Кассия даже не обернулась. — Все вы одинаковые.

На тот берег я вышел с сухим горлом. Рейнар, перебравшийся следом, был бледен ровно настолько же, и мы с ним, не сговариваясь, решили считать, что этого не заметили оба.

* * *

Твари пришли на третьем острове.

Мы услышали их раньше, чем увидели: тонкий, режущий свист, будто кто-то раскручивал над головой сотню пращей. Рейнар среагировал первым — «Воздух! В камни!» — и мы вжались в скальный гребень за миг до того, как первая стая прошла над островом.

Их было десятка четыре. Плоские, серо-серебристые, размером с большую собаку — что-то среднее между скатом и стрижом: широкие жёсткие крылья-плавники, ни глаз, ни морды, только узкая пасть-щель поперёк тела, усаженная иглами. «Анализ» выхватил ближнюю:

Небесный жнец. 61 уровень. Особое: пикирование.

Шестьдесят первый — не бог весть что поодиночке. Но их было сорок, и они умели то, чего не умели мы: падать. Стая набирала высоту, складывалась — и рушилась вниз, на остров, серебряным градом, со свистом, от которого стыла кровь; у самой земли жнецы распахивали крылья, проносились в пяди от камня и взмывали снова, и каждый заход оставлял на скалах белые борозды от игл.

Драка вышла злая и невыгодная. Мечи против пикировщиков — занятие почти безнадёжное: пока жнец падает, он быстрее стрелы, а на развороте до него не дотянуться. Мы огрызались из-за камней, Кассия металась между укрытиями, стягивая стаю на себя, я рубил тех, кто просаживался слишком низко, — но счёт шёл не в нашу пользу: у меня было вспорото плечо, у Рейнара иглой рассекло скулу.

А потом Рейнар сделал то, ради чего мы его взяли.

Он перестал прятаться. Вышел на открытое — намеренно, приманкой, — вскинул лук и стал бить стаю не на пикировании, а на взлёте: в ту долю мгновения, когда жнец, распахнув крылья у земли, замирает перед подъёмом. Обычными стрелами — адамантовые он берёг, и правильно делал. Первая. Вторая. Пятая. Он стрелял, как дышат, — спокойно, в ритме, не глядя на тех, что падали на него сверху, потому что верил: их снимем мы. И мы снимали. Я взял на клинок двоих у самой его спины; Кассия достала ножами трёх.

На пятнадцатой стреле стая сломалась. Уцелевшие жнецы взмыли, собрались в серебряный клин и ушли в туман — стаи умеют считать не хуже людей.

— Вот так, — сказал Рейнар в наступившей тишине, опуская лук. Руки у него мелко дрожали — но голос был ровный, и в нём звучало то, чего я не слышал у него со времён лаборатории: он снова был Светлым Клинком, вторым мечом выпуска, а не мальчиком, которого резали на стуле. — И пусть кто-нибудь ещё раз скажет при мне «мечи, мечи».

— Неплохо, — признала Кассия, вытирая ножи. — Для человека, который месяц назад падал с лестницы.

— Я не падал. Я проверял перила.

Я слушал их перепалку, перевязывая плечо, и ловил себя на том, что улыбаюсь. Мы шли по самому страшному ярусу верхней тридцатки, у нас текла кровь, впереди ждал хозяин, что убивал каждого третьего, — а мне было… хорошо. Со своими — хорошо. И где-то под этим «хорошо», как холодный камешек в сапоге, лежала всегдашняя мысль: не привыкай.

Я к ней уже привык. К мысли. Вот в чём была беда.

* * *

Его мы увидели на исходе дневного перехода — когда добрались до последнего малого острова, за которым лежал только провал жемчужного воздуха и, в полуверсте, тот самый остров-исполин: гора в милю длиной, с лесом, с озером, блестевшим, как монета, с целой страной наверху.

— Логово там, — тихо сказал Рейнар. — По всем рассказам — там.

И тут Кассия молча взяла меня за запястье. Сильно. И указала подбородком — вверх и влево.

Из слоистого светящегося тумана, в полном, оглушительном беззвучии, выходил змей.

Он был белый — белый, как первый снег, с переливами голубого по хребту, и длинный, невозможно длинный: тело его всё выходило и выходило из туманного слоя, кольцо за кольцом, гибкое, как лента в воде, и не было ему конца. Ни крыльев. Ни перепонок. Он плыл в воздухе так, как плывёт по глубокой воде большая рыба, — неспешным, мощным, волновым движением всего тела, и воздух держал его, будто иначе и быть не могло. По хребту, от рогатой головы до самого хвоста, бежала грива — белая с голубым, она струилась и стелилась за ним, как пена за кораблём. Длинные усы плыли у морды двумя лентами. Оленьи рога отливали льдом.

Он был красив.

Так красив, что все мы трое — люди, пришедшие его убить, — стояли и смотрели, задрав головы, и никто не потянулся ни к луку, ни к клинку. Выжившие говорили правду: сначала — «красивый». Всё остальное — потом.

Змей прошёл высоко над нами, не удостоив взглядом, — величаво, по-хозяйски, как обходит свои владения тот, кому некого здесь бояться, — обогнул остров-исполин, скользнул вдоль водопада, разбив гривой водяную пыль в радугу, и ушёл, нырнув, в нижние облака. Беззвучно, как и появился.

Я навёл «Анализ» ему вслед — на пределе, почти наугад.

Владыка неба. 82 уровень. Хозяин яруса. Особое: гроза.

Восемьдесят два. На восемь выше Владыки чащи, что едва не разобрал нас троих в лесу. И «гроза» — короткое слово, в котором мне мерещилось всё худшее разом.

— Ну что, — сказала Кассия негромко. Голос у неё сел. — Красивый, да?

— Очень, — сказал я честно.

— Вот и запомните его таким, — сказал Рейнар. Он уже снял с плеча лук и теперь перебирал в колчане стрелы с тёмно-синими гранёными жалами. — Потому что завтра он будет выглядеть иначе. Завтра он будет выглядеть как гроза.

Мы разбили лагерь под скальным навесом, без огня, и я долго лежал без сна, слушая, как гудят под ветром цепи переправ и как далеко-далеко, в нижних облаках, ворочается что-то огромное.

Завтра, подумал я. Завтра — золото.

Или каждый третий.

* * *

Глава 8. Гроза

К острову-исполину вела одна-единственная цепь — такая же, как все здешние: литая, без шва, в руку толщиной. Только длиннее прочих. Полверсты провисающей дуги над пропастью без дна.

Мы вышли на рассвете — если рассветом можно звать час, когда жемчужный туман наверху разгорается из серого в белое. План был прост, как всё, что придумывается перед смертельным делом: перейти цепь затемно, пока хозяин ходит нижними облаками; закрепиться на острове, найти позицию — скалы, лес, укрытия для стрелка; принять бой на своей земле, а не на его небе.

Мы прошли треть переправы, когда его небо пришло к нам само.

Первой это почувствовала Кассия — она шла впереди и вдруг замерла, вскинув руку. Я замер тоже. И услышал: тишину. Ветер, что с первого шага по ярусу гудел в ушах, ходил меж островов, раскачивал цепи, — стих. Весь. Разом. Воздух стал плотным и неподвижным, как вода в омуте, и в этой неподвижности светящийся туман над нами начал гаснуть — не тускнеть, а именно гаснуть, наливаясь сизым, потом свинцовым, потом грозовым чёрным.

— Он знает, — сказал Рейнар сзади. Голос у него был ровный и страшный. — Он нас ждал.

И из почерневшего неба, из самой гущи наливающихся туч, вниз посмотрел Владыка.

Он не напал сразу. Он висел там, в вышине, белый на чёрном — кольца тела медленно перетекали одно в другое, грива струилась, — и смотрел на нас, троих человек на нитке над бездной, так, как смотрят на забредших во двор куриц. А потом разинул рогатую голову к небу — и небо ответило.

Гром ударил такой, что цепь загудела под руками. И началась гроза.

* * *

Дальше всё было очень быстро и очень плохо.

Ветер вернулся — но уже не хозяйской походкой, а зверем, спущенным с привязи. Он ударил поперёк переправы, тугой, ревущий, и цепь пошла ходить под нами исполинскими волнами. Хлестнул дождь — сплошной, ледяной, стеной; звенья сделались скользкими, как рыбья чешуя. Мир сжался до полосы серой воды, в которой были только цепь, спины товарищей и белые вспышки, от которых воздух пах калёным железом.

— Вперёд! — проревел я сквозь рёв. — Не назад — вперёд! До острова ближе!

Мы поползли. Уже не шли — ползли, обхватив цепь руками и ногами, повиснув под ней, как гусеницы, и петли обвязок визжали по мокрому металлу. Владыка ходил над нами широкими кругами, не снисходя до удара, — за него работала гроза. Молния грянула в цепь где-то позади, у покинутого острова, и по звеньям сквозь воду и металл прокатилась судорога, от которой у меня на миг отнялись руки. Если бы не петля — я бы уже летел.

А потом он понял, что мы доползём. И перестал играть.

Он упал с неба беззвучно — белая молния среди настоящих, — прошёл под переправой, в сажени под нами, так, что меня обдало ветром и запахом озона и снега, — и на проходе, небрежно, как рвут гнилую бечёвку, взял нашу цепь в зубы.

Хруст я не услышал — почувствовал. Всем телом. Цепь, которую не брала ржавчина и не мог выковать никто из людей, лопнула, как соломина.

И мы полетели.

Не вниз — маятником. Обрубленная переправа, удерживаемая якорем на стороне исполина, рухнула гигантской дугой к его каменному боку, и мы, пристёгнутые, полетели вместе с ней — сквозь дождь, сквозь рёв, полверсты свистящего ледяного полёта, — и стена острова вынеслась нам навстречу.

— Ноги!!! — успела крикнуть Кассия.

Мы ударились о скалу — ногами, как учили, все её издевательства на стене сада уместились в этот один удар, — и повисли на цепи, оглушённые, избитые, живые. Над нами, саженях в двадцати, был край острова. Под нами не было ничего.

— Наверх, — прохрипел я. — Наверх, пока он разворачивается!

Мы лезли по мокрым звеньям так, как не лезли никогда в жизни. Владыка шёл на второй заход — я слышал, как поёт рассекаемый им воздух, — и Рейнар, висевший последним, сделал невозможное: развернулся на цепи, упёрся, вскинул лук и выпустил первую адамантовую стрелу навстречу белой смерти.

Он не попал в стык. Он попал в чешую — и стрела, которой полагалось отскочить, вошла на палец и застряла. Владыка взревел — впервые подал голос, и от этого голоса дрогнул дождь, — и свернул с захода, унося в боку тёмно-синее жало.

— Больно?! — заорал ему вслед Рейнар, безумный, мокрый, счастливый. — То ли ещё будет!

Мы перевалились через край острова и рухнули в мокрую траву.

* * *

Остров-исполин встретил нас лесом — настоящим, старым, сосновым, — и мы вжались в него, как вжимаются в спасение. Здесь, под кронами, ветер терял силу, а Владыке негде было развернуть кольца. Мы отдышались, перетянули ссадины, пересчитали стрелы. Девятнадцать адамантовых. Одна — в боку у хозяина.

— Он теперь знает, что мы кусаемся, — сказал Рейнар. — Это плохо. Умный зверь после такого дерётся издали.

— Значит, сделаем так, чтобы издали не вышло, — сказал я. План складывался на ходу, из того, что было: лес, скалы над лесом, озеро в котловине, гроза. — Ему нужна цель на открытом. Дадим ему цель.

— Дай угадаю, — сказала Кассия. — Цель — это ты.

— Цель — это я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, в котором было всё, что она думала об этом плане и обо мне, — и молча принялась перетягивать ремни.

Расстановка вышла такой: я выхожу на открытый лоб скалы над лесом — приманкой, наглой, заметной; Рейнар садится ниже, в камнях, с луком и семью стрелами наготове — бить в стыки, когда Владыка пойдёт на меня и раскроется; Кассия — на верёвке под кромкой скалы, там, где никакой зверь не станет искать человека, — её выход последний, самый короткий и самый страшный.

Я вышел под грозу, на голый камень, поднял клинок над головой — и заорал в чёрное небо всё, что я думал о его хозяине.

Владыка пришёл на третьем выкрике.

* * *

Он падал на меня из туч, как копьё, — и всё же я увидел этот удар. Мир привычно загустел, усиление разлилось по жилам, и я ушёл с линии за полмгновения до того, как рогатая голова врезалась в камень, где я стоял. Скала треснула. Меня швырнуло воздушной волной, я прокатился, встал — и полоснул клинком по уходящему белому боку. Адамант вспорол чешую, как парусину. Первая кровь — светлая, почти серебряная — брызнула на камень.

И началось.

Он был быстр — быстрее всего, с чем я дрался. Он бил из воздуха: заход — удар — свечой вверх, и каждый заход нёс что-то новое. Хвост, рассёкший скалу там, где я был вздохом раньше. Ветер, сбивший меня с ног и протащивший к самому краю. Молнию — он призывал их движением рогов, и они били в камень вокруг меня, слепя и глуша, и одна прошла так близко, что рука онемела до плеча.

Я держался. Уворачивался, резал, когда доставал, орал и дразнил, когда не доставал, — и делал главное: держал его глаза на себе.

А Рейнар работал.

Стрела — под челюсть: мимо стыка, но Владыка дёрнулся. Стрела — в горло на развороте: вошла. Рёв. Стрела — под переднюю лапу, в подмышку, где чешуя внахлёст не легла: вошла глубоко, по оперение. Владыка крутанулся в воздухе всем телом, потерял заход, и я, дотянувшись в прыжке, развалил ему клинком нижнюю губу.

Теперь он был не красив. Теперь он был страшен: окровавленная белая лента в чёрном небе, ревущая, бьющая молниями уже не прицельно — яростно. Гроза сорвалась вместе с ним: дождь встал стеной, камень плыл под ногами.

И он сделал то, что делает всякий умный зверь, когда добыча оказывается зубастой: решил кончить всё одним ударом. Набрал высоту — выше туч, пропал из глаз, — и обрушился весь, всей верстой тела, всей своей грозой, не на меня.

На Рейнара.

Он вычислил стрелка. Я понял это на удар сердца раньше, чем увидел, — по тому, как повернулись в падении рога, — и заорал, срывая горло:

— Рейна-а-ар!!!

Тот успел. Наполовину. Бросил лук, прыгнул из камней — и лапа, что должна была размазать его, лишь зацепила, швырнув сквозь кусты тряпичной куклой. Владыка загасил падение у самой земли, распахнулся над камнями, где только что сидел стрелок, — низко, ниже некуда, впервые за весь бой в досягаемости —

и Кассия вышла из-под кромки скалы ему навстречу.

Она прыгнула с верёвки — вверх и вперёд, безумный, невозможный прыжок над пропастью — и упала ему на шею, за рогатую голову, вцепившись в гриву. И оба её клинка вошли по рукояти туда, куда не доставала ни одна стрела: в затылочный стык, под самый череп.

Владыка взвился. Свечой, в чёрное небо, с женщиной на загривке.

Сердце у меня остановилось. Вот теперь — по-настоящему. Он уходил вверх, в тучи, крутясь, хлеща телом, как бичом, и она держалась там, на гриве, над пропастью без дна, и я ничего — ничего — не мог сделать снизу.

Кроме одного.

— БЕЙ! — заорал я Рейнару, который, шатаясь, уже стоял среди поломанных кустов с луком в руках. — Горло! Он раскрыт!

Владыка, выгнувшись в петле, запрокинул голову — сбросить, стряхнуть, достать зубами то, что вгрызлось в затылок, — и на один удар сердца развернул к нам исподнее горла, белое, мягкое, между двумя пластинами.

Рейнар выстрелил.

Я не знаю, чего стоил ему этот выстрел — после удара, что швырнул его сквозь кусты, сорванным дыханием, в стену дождя, по цели, что вертелась в полусотне саженей над головой. Знаю одно: стрела с тёмно-синим жалом вошла туда, куда он её послал. В горло. По самое оперение.

Владыка неба умер в полёте.

Рёв оборвался. Кольца, вязавшие небо в узлы, распустились. И вся его верста — белая, окровавленная, вдруг снова, в смерти, ставшая красивой — начала падать, медленно и страшно, как падает подрубленная мачта. Кассия оттолкнулась от гривы на излёте, у самых крон, — сгруппировалась, рухнула в сосны, ломая ветки.

А Владыка упал на свой остров — туда, где лес расступался к озеру, — и остров вздрогнул до основания.

Мы добежали до Кассии одновременно — я и хромающий Рейнар. Она сидела в буреломе, ободранная, в хвое и чужой серебряной крови, и смотрела на нас снизу вверх шалыми, звенящими глазами.

— Ну что, — сказала она и рассмеялась — хрипло, взахлёб, как смеются те, кто только что должен был умереть. — Кто тут теперь зелёный, герой?

* * *

Он рассыпа́лся долго.

Мы стояли у озера втроём и смотрели, как уходит Владыка неба: огромное тело истаивало, как истаивают все дети Колодца, — обращалось в золотую пыль, и пыль эту подхватывал стихающий ветер и нёс над водой, над лесом, над краем острова — в светлеющее небо. Гроза уходила вместе с хозяином. Туман наверху разгорался обратно в жемчуг. А золото всё летело и летело — верста золота, — и это было, наверное, самое красивое и самое печальное, что я видел в обоих своих мирах.

— Жалко, — сказала вдруг Кассия тихо. — Дура я, да? Он нас убить хотел. А жалко.

— Не дура, — сказал я.

Там, где он упал, осталась искра. Она лежала в примятой траве и светилась — большая, с два кулака, бело-голубая, и внутри неё, если наклониться, ходили медленные грозовые сполохи.

Я поднял её. Она была тяжёлой и тёплой и чуть слышно гудела в ладонях — как далёкая, уже нестрашная гроза.

— Тридцатый, — сказал Рейнар. Он стоял, кривясь и держась за бок, но глаза у него сияли. — Мы взяли тридцатый. Слышите, вы? Золото.