Скоро буду дома. Том III: Депрессия

Он поднялся, прошёлся по комнате — я уже знал за ним эту привычку думать на ходу.

— Так что — ничего, — повторил он. — Старый план мёртв, это правда. Тихой охоты больше не будет: после такого пожара они зароются так глубоко, что тень их не найдёт и за десять лет. Значит, менять надо не нить. Менять надо охотника. — Он остановился напротив меня. — У меня есть новый план, мастер Адам. Он мне нравится больше старого. Но для него вы нужны мне живым, здоровым и сильным — сильнее, чем прежде. Поэтому сейчас вы будете есть, спать и восстанавливаться, а когда встанете на ноги по-настоящему — мы поговорим о деле. Обещаю, скучно не будет.

Он направился к двери, но у порога обернулся:

— И вот ещё что. Кассия не спала девять суток и не съела за это время, по-моему, ничего, кроме собственных ногтей. Я отправил её отсыпаться едва ли не силой. — Он помедлил, и что-то человеческое, тёплое мелькнуло под всегдашней ровностью. — Она упряма, как ослица, и никого не слушает. Но вас, кажется, слушает. Скажите ей, чтобы поберегла себя. Меня она в этом вопросе ни в грош не ставит.

И вышел, оставив меня с этим странным поручением, с новым планом, о котором я ничего не знал, и с целым ворохом мыслей, среди которых одна — про то, что тень теперь боится нас, — грела неожиданно сильно.

А другая — про упрямую ослицу, что девять суток не отходила от моей постели, — грела совсем иначе. И этому теплу я приказал себе не доверять.

Приказал. Как будто это когда-нибудь помогало.

* * *

Глава 4. Новый план

О деле маркиз заговорил со мной через три недели.

Все эти три недели я занимался самым тяжёлым трудом, какой знал в обоих мирах: ничего не делал. Ел. Спал. Ходил по саду — сначала до скамьи и обратно, потом вокруг пруда, потом, к концу третьей недели, уже час без передышки, злым размашистым шагом человека, которому надоело быть развалиной. Сила возвращалась — медленно, как я и ждал, но возвращалась: тело наливалось прежней плотной тяжестью, руки снова помнили вес клинка, и однажды утром я поймал себя на том, что смял в пальцах оловянную кружку, задумавшись. Прислуга сделала вид, что не заметила. Я сделал вид, что так и было задумано.

А то, новое, за сломанным засовом, — гудело. Ровно, глубоко, терпеливо. Я его не трогал. Ещё не время было его трогать.

И вот на исходе третьей недели слуга передал: его светлость просит мастера Адама в кабинет.

* * *

Кабинет был тот самый — без окон, с тяжёлой дверью. Только на этот раз на столе была разложена карта Колодца: длинный свиток, весь в пометках, ярус за ярусом уходящий вниз и обрывающийся, как обрывались все такие карты, на тридцать четвёртом ярусе — глубже за сотни лет не спускался никто, и дальше шла чистая, никем не заполненная пустота.

— Садитесь, мастер Адам. — Эрвейн был деловит и собран, как полководец накануне кампании. — Вы уже гнёте кружки, как мне доложили. Значит, пора.

Я сел. Кассии в кабинете не было — и я отметил про себя, что отметил это.

— Я обещал вам новый план, — сказал маркиз. — Извольте. Но начну с того, почему умер старый. — Он прошёлся вдоль стола. — Старый план строился на тени. Мы прячемся, мы терпим, мы тянем ниточку. Этот план умер в ту ночь в порту — и, скажу вам честно, туда ему и дорога, потому что он с самого начала был планом слабых. Мы прятались, потому что были слабее. А слабых, как выяснилось, Орден просто приходит и забирает. Вас выманили, мастер Адам. Одной запиской, подсунутой под дверь, — выманили одного, безоружного, прямо к себе в руки, как мальчишку. И если бы не то, что вы… таков, каков вы есть, — вас бы сейчас разбирали на столе, а я бы до сих пор терпеливо тянул свою ниточку и ничего не знал.

Он остановился напротив.

— Больше мы не прячемся. Новый план — обратный старому. Мы делаем вас человеком, которого нельзя тронуть.

— Нельзя тронуть, — повторил я. — Это как?

— А вот это уже интереснее. — Он загнул палец. — Первое: сила. Она у вас есть, и после той ночи о ней шепчется весь город, хоть и не знает имени. Второе: ранг. Золотой искатель — не бронзовая бляха с фронтира; это статус, перед которым открываются двери и снимаются шляпы. Третье, — он загнул третий палец и посмотрел на меня, — положение. Титул. Земля. Место в том мире, где живут не искатели, а те, кто искателей нанимает. — Он выдержал паузу. — Человек без роду и племени может исчезнуть ночью, и никто не спросит. Барон, обласканный короной, золотой искатель, о котором говорит столица, — не может. Его исчезновение — скандал, розыск, вопросы, на которые Ордену очень не захочется отвечать. Каждая ступень наверх — это стена между вами и их ножом. Мы возведём эти стены так высоко, что им останется одно: сидеть тихо и смотреть, как вы становитесь сильнее. А потом, когда вы станете достаточно сильны и достаточно неприкасаемы… — он тонко улыбнулся, — искать начнём уже мы. С позиции силы. Не из тени — со света, где нам всё видно, а им спрятаться некуда.

Я слушал и считал. План был хорош — по-маркизовски хорош, выверен, как гроссбух. Но в нём была одна строка, о которую я запнулся.

— Золотой ранг, — сказал я. — Забавно. Не так давно в этом самом доме мне настоятельно советовали золото не брать. Вы советовали. И Кассия. Незаметность, помните? Не спугнуть ячейку.

— Помню, — спокойно кивнул Эрвейн. — Хороший был совет. Для того мира, в котором ячейка ещё существовала, а вы были для них любопытной зверушкой, за которой наблюдают. Тот мир кончился. Ячейка — пепел, наблюдатели — кости на пепелище, а вы для них теперь не зверушка, а ночной кошмар без имени. Прятаться стало не от кого и незачем: те, от кого мы прятались, сами забились в щели. — Он развёл руками. — Обстоятельства изменились, мастер Адам. Держаться старого совета в новых обстоятельствах — не верность, а глупость. Теперь незаметность вас не защищает. Теперь вас защищает только высота.

Возразить было нечего. Я и не стал.

— Значит, тридцатый ярус, — сказал я, глядя на карту.

— Значит, тридцатый, — подтвердил маркиз. — И вот тут начинается то, что я люблю больше всего: когда одно дело работает на три цели разом. — Он склонился над свитком. — Смотрите. Тридцатый ярус даёт вам золото — это раз. Пройти его сейчас, меньше чем через два месяца после того, как вас едва не отпели, — это уже не ранг, это легенда, а легенды в этом городе стоят дороже золота, — это два. И три… — он постучал пальцем по краю карты, там, где пометки обрывались в пустоту, — вам ведь всё равно вниз, мастер Адам. Не знаю зачем, и не спрашиваю — вы не рассказываете, я не лезу, таков наш уговор. Но я давно заметил: всё, чего вы хотите, лежит внизу. Так вот, мой план — редкий случай, когда ваша дорога и моя стратегия совпадают до шага. Мне нужно, чтобы вы поднимались в глазах людей. Для этого вам нужно спускаться в Колодец. По-моему, нас обоих это устраивает.

Он был прав. Я смотрел на карту — на обжитые, исписанные пометками верхние ярусы и на белую немоту ниже тридцать четвёртого — и чувствовал знакомую тягу, ту самую, что вела меня с первого дня. Вниз. К голосу. К дому. Всё остальное — золото, титулы, стены из статуса — было для меня лишь обвесом на этой дороге. Но обвес, который прикрывает спину от ножа, — полезный обвес. Дорн одобрил бы. «Выживает осторожный», — сказал бы он. А осторожный не отказывается от брони, даже если броня из придворных поклонов.

— Хорошо, — сказал я. — Тридцатый. Кто идёт со мной?

— Кассия — разумеется; попробуйте её не взять — узнаете о себе много нового. И я дам вам двоих своих людей — проверенных, молчаливых и знающих, когда надо смотреть в другую сторону.

— Не нужно, — сказал я.

Эрвейн поднял бровь.

— Ваши люди наверняка хороши, — сказал я. — Но в Колодце я доверяю спину тем, кого проверил сам. Не вы. Мне не нужны ваши двое. Мне нужен Рейнар.

— Рейнар, — повторил маркиз без выражения. — Мальчик, которого месяц назад по кускам собирали. Лекари ему до сих пор лестницы не советуют.

— Лекари и мне не советовали вставать раньше чем через месяц, — сказал я. — Раны на нём давно затянуты, вашими же чарами. Осталась слабость — а слабость лечится тем же, чем лечилась моя: временем, едой и делом. Вы сами сказали: готовиться без спешки. Вот и подготовимся — оба. К спуску он будет на ногах. — Я выдержал его взгляд. — И ещё одно. Он молчал под их ножами — обо мне. Таких людей не оставляют на берегу, ваша светлость. Таких берут с собой. Куда я без Рейнара.

Эрвейн смотрел на меня несколько долгих мгновений, и я не мог понять, что перевешивает в этом взгляде — неодобрение или что-то ровно противоположное.

— Знаете, что в вас самое неудобное, мастер Адам? — сказал он наконец. — С вами невозможно спорить, не соглашаясь. Хорошо. Рейнар. Но уговор: если к дню спуска лекари скажут, что он не готов, — он остаётся, и без разговоров. Легенде не пойдёт на пользу, если по дороге к золоту вы будете нести напарника на плечах. Опять.

— Уговор, — сказал я.

— Готовьтесь без спешки. — Эрвейн свернул карту. — Мне нужен не подвиг, мне нужен уверенный, чистый проход, о котором заговорят. Легенды не любят суеты.

— А потом?

— А потом, — сказал маркиз, и вот тут в его голосе появилось что-то новое — предвкушение игрока, у которого в рукаве лежит карта, которую он ещё не показывал, — потом будет аудиенция. Я представлю вас ко двору. Его величество любит награждать героев лично — а уж героя, который взял золото через два месяца после смертного одра, он не пропустит ни за что.

— Вы так уверенно говорите о короле, — заметил я. — Даже для приближённого.

Что-то мелькнуло в глазах Эрвейна — быстрое, весёлое, тут же спрятанное.

— Я знаю его величество дольше, чем вы живёте на свете, мастер Адам, — сказал он ровно. — И смею думать, что неплохо изучил, что он любит. Готовьтесь к спуску. Об остальном позабочусь я.

Он проводил меня до дверей кабинета, и уже на пороге я обернулся:

— Одно условие, ваша светлость. Вернее, просьба.

— Слушаю.

— Когда всё это закрутится — ранги, дворы, титулы, — не давайте мне забыть, зачем я на самом деле спускаюсь. — Я сам не знал, зачем говорю это ему, человеку, которому не рассказывал о доме. Может, затем, что больше было некому. — Это всё — леса вокруг стройки. Не сама стройка.

Маркиз посмотрел на меня долгим взглядом, и мне показалось, что он понял больше, чем я сказал.

— Не дам, — сказал он просто. И закрыл дверь.

А я пошёл по коридору — мимо высоких окон, за которыми садилось солнце над чужим прекрасным городом, — и думал о том, что впервые с той ночи у меня снова есть план, дорога и дело. И что где-то под этим — тихо, на самом дне, как ил под чистой водой, — лежит мысль, которую я старался не поднимать: что дорога домой опять ведёт через годы. Что я снова говорю себе «потом». И что слово «потом» я произношу всё легче.

Вот этого — того, как легко оно стало произноситься, — я и боялся больше всего.

* * *

Глава 5. Передышка

За вещами я пошёл сам. Со мной увязалась Кассия — вернее, это я увязался с ней, потому что спорить с ней о том, кто кого сопровождает, было делом безнадёжным.

— Один ты по городу не пойдёшь, — заявила она, застёгивая перевязь. — Во-первых, ты ещё зелёный, как утопленник, и если грохнешься посреди улицы, мне же тебя и тащить. Во-вторых… — она подумала и решила не утруждаться, — во-вторых, хватит и во-первых.

Так мы и вышли — впервые за полтора месяца я оказался за оградой маркизова дома, на улицах Корвенгарда, среди живых людей, шума, запахов рынка и мокрого камня. День был серый, тёплый, с моря тянуло солью. Я шёл и ловил себя на странном: город, в который я когда-то вошёл чужаком с мешком за плечом, стал за это время… нет, не домом. Но местом, где у меня были улицы, которые я знал, люди, которым я был должен, и люди, которые были должны мне. Так, наверное, и начинается оседлость — не с любви, а с долгов.

По дороге я услышал о себе много интересного.

У хлебной лавки две кумушки обсуждали «ту самую ночь»: одна божилась, что над портом видели огненного змея, другая стояла на том, что это Создатель покарал контрабандистов. У оружейной мальчишка-подмастерье рассказывал покупателю, понизив голос, что склад спалил «один искатель, которому Гильдия дорогу перешла», — и покупатель кивал с видом человека, знающего больше, чем говорит. А на площади у фонтана седой сказитель уже пел про «ночь ста огней» — складно, громко и мимо правды на целую пропасть.

— Слыхал? — Кассия шла рядом, руки за спиной, и откровенно наслаждалась. — «Ночь ста огней». Ты теперь фольклор, герой. Дожил.

— Там не было ста огней.

— Ой, помолчи. Не порть людям песню.

* * *

Постоялый двор встретил меня знакомым скрипом лестницы. Хозяин, увидев меня, побледнел, потом покраснел, потом забормотал, что комнату он сохранил, всё как было, ничего не тронуто, — по его лицу было ясно, что о постояльце он наслушался такого, что предпочёл бы сохранить не комнату, а дистанцию. Я расплатился за полтора месяца, не торгуясь. Он посмотрел на монеты так, будто они могли взорваться.

Комната была нетронута. Пыль легла на подоконник, на стол, на сложенное одеяло. У стены, в углу, стоял, как я его оставил, адамантовый клинок — тёмно-синий, ровный, терпеливый. На столе лежал нож Дорна, костяной рукоятью ко мне.

А у изголовья кровати, в маленькой нише, лежало кольцо.

Я взял его первым — раньше клинка, раньше ножа. Простое обручальное кольцо, единственная вещь, что прошла со мной между мирами. Оно легло в ладонь знакомой невесомой тяжестью — и было тёплым. Как всегда. Тепло, которому я не знал объяснения и в которое запретил себе вдумываться: оно просто было, единственная ниточка, единственное «там» посреди всего этого «здесь». Я держал его в ладони и слышал, как внизу, на лестнице, Кассия что-то выговаривает хозяину — беззлобно, для порядка.

Мира. Я здесь. Я всё ещё иду. Просто дорога оказалась длиннее, чем я думал. Опять.

Раньше я оставлял его здесь, в этой нише, — надевал ночами, когда никто не видел, а в дыры не брал: боялся потерять, расплющить о чужую броню, и ещё больше боялся, что кто-нибудь однажды спросит, что это за кольцо. Но той ночью меня выманили из этой самой комнаты — и полтора месяца оно пролежало тут одно, в пыли, никому не нужное, пока я умирал на другом конце города. Больше так не будет. Я нашёл в вещах крепкий шнурок, продел, повесил на шею, под рубаху, к самой коже. Вниз, в Колодец, я его по-прежнему не возьму — там ему не место. Но по верхнему миру оно теперь поедет со мной. У сердца. Где ему и положено.

Тепло легло на грудь, и стало разом легче и тяжелее — как всегда.

Потом я взял нож Дорна. Потом — клинок. Он отозвался в руке едва слышной, знакомой дрожью, будто спрашивал, где мы были так долго.

— Дома, — сказал я ему тихо. — Отлёживались.

— Ты разговариваешь с мечом, — констатировала Кассия от двери. Она стояла, привалившись плечом к косяку, и смотрела на меня со странным выражением. — Мне начинать беспокоиться?

— Он хороший собеседник. Не перебивает.

— Намёк поняла. — Она вошла, окинула взглядом комнату — пыль, узкую кровать, тощий стол. Задержалась глазами на моей груди, где под рубахой угадывался шнурок, — на мгновение, не дольше, и ничего не спросила. — Собрался? Тогда пошли отсюда. Ненавижу это место.

— Ты здесь впервые.

— Вот именно отсюда тебя и выманили той запиской, — сказала она, не глядя на меня, уже поворачиваясь к двери. — С этого самого порога ты ушёл ночью один, никому не сказав, и пропал. Так что да, я здесь впервые — и уже ненавижу. Идём.

Я посмотрел ей в спину — прямую, упрямую — и пошёл следом, унося на себе всё своё имущество: клинок, нож и кольцо. Всё, чем я владел в этом мире, помещалось на одном человеке. Через месяц-другой, если маркизов план сработает, у меня будут титул и земля. А всё, что имело цену, — уже сейчас висело на шнурке у сердца.

* * *

Обратно мы шли долго — Кассия сказала, что мне «надо нагуливать ноги», и повела кругом, через верхние улицы, где город раскрывался вниз, к воде, черепичными волнами крыш. Мы купили у лоточника горячих лепёшек с сыром и ели на ходу, как мальчишки, и она рассказывала мне городские сплетни за полтора месяца — кто на ком женился, кого обокрали, что вытворил по пьяни капитан портовой стражи, — и я поймал себя на том, что смеюсь. Второй раз за этот год. И оба раза — рядом с ней.

У смотровой площадки над портом она остановилась. Внизу, далеко, темнело пятно выгоревшего склада — чёрная проплешина среди серых крыш.

— Кстати, — сказал я, вспомнив. — Мне велено передать тебе кое-что. От маркиза.

— М-м?

— Дословно: «Скажите ей, чтобы поберегла себя. Меня она в этом вопросе ни в грош не ставит».

Кассия фыркнула.

— Старый ворчун. Он бы ещё нянку ко мне приставил.

— Он сказал, ты упряма, как ослица.

— А вот это уже клевета. — Она вздёрнула подбородок. — Ослица упирается без толку. Я упираюсь исключительно по делу.

— Девять суток без сна — это по делу?

Она осеклась. Я не собирался этого говорить — оно вышло само, и забрать было уже нельзя. Кассия молчала, глядя вниз, на порт, и ветер трепал пепельные пряди у её лица.

— Кто растрепал? — спросила она наконец ровно. — Маркиз?

— Маркиз.

— Болтун. — Она помолчала. — Не бери в голову, герой. Просто… — она подбирала слова с несвойственной ей осторожностью, — просто когда тебя принесли, ты был как эти твои искры, из которых всё выпили. Оболочка. И лекари разводили руками, и никто ничего не мог, и оставалось только сидеть и ждать, в какую сторону оно качнётся. Вот я и сидела. Кто-то же должен был. — Она пожала плечами, подчёркнуто небрежно. — Не воображай лишнего.

— Не воображаю, — сказал я.

— Вот и славно.

Мы стояли рядом и смотрели на город, и молчание было не неловким — оно было тёплым, из тех молчаний, которые дороже разговоров. Ветер нёс запах соли и дыма. Под рубахой, у сердца, лежало тёплое кольцо. Рядом, в полушаге, стояла живая тёплая женщина, которая девять суток сторожила мою жизнь, — и от этих двух теплот, таких разных, у меня внутри всё скручивалось тихим, безвыходным узлом.

Я аналитик. Я привык раскладывать любую задачу на части, находить решение, действовать. Но эта задача не раскладывалась. У неё не было решения — были только цены, одна другой хуже.

— Пошли, — сказала Кассия, отталкиваясь от парапета. — Скоро стемнеет, а ты ещё зелёный.

— Я думал, мы выяснили, что я гну кружки.

— Кружки, — согласилась она через плечо, — не ярусы. Вот возьмёшь тридцатый — тогда и поговорим, кто тут зелёный.

И мы пошли вниз, в густеющие сумерки, два человека с одной дорогой на двоих — до тридцатого яруса, а дальше я старался не заглядывать. Потому что дальше начиналась математика, которую я боялся считать.

* * *

Глава 6. Сборы

К тридцатому ярусу мы готовились три недели — так, как я не готовился ещё ни к одному спуску.

Раньше я спускался, как дышал: проснулся, проверил клинок, пошёл вниз. Но раньше со мной не было плана маркиза, славы, которую нельзя уронить, и напарника, которого месяц назад собирали по кускам. Да и сам тридцатый был не «ещё одним ярусом». О нём говорили — все, кто хоть раз стоял у монумента. Золотая черта. Ярус, за которым кончается серебро.

И о нём было известно то, от чего у бывалых искателей делались особенные лица.

— Небесный ярус, — сказал Рейнар, когда мы втроём засели над картами в маркизовой библиотеке. Он уже ходил — сперва по дому, потом по саду, потом, стиснув зубы, начал бегать, и с каждым днём в нём прибавлялось прежнего. — Так его зовут те, кто брал. Я в Академии слышал про него от наставников… — он осёкся на слове, но договорил ровно, — от тех, кто дошёл. Там нет ни пещер, ни леса. Там небо. Под землёй — небо, представь себе. Пропасть без дна, туман, что светится вместо солнца, и острова. Летающие острова, Адам. Камни размером с квартал, что висят в пустоте, как пух на ветру, — и не падают.

— Так не бывает, — сказал я. Сказал — и сам усмехнулся: человек, что умер на Земле и говорит с бывшим пустозвоном под тремя десятками ярусов камня, рассуждает, чего не бывает.

— В Колодце — бывает, — пожал плечами Рейнар. — Тридцатый затем и ставят золотой чертой: он не про то, силён ты или нет. Он про то, умеешь ли ты драться там, где сама земля из-под ног ушла. В прямом смысле.

— А хозяин? — спросила Кассия. Она сидела с ногами в кресле, по обыкновению крутя в пальцах метательный нож.

Рейнар помолчал.

— Про хозяина рассказывают так, — сказал он, — что я до недавнего времени считал это байками. Змей. Небесный змей — длинный, как обоз, белый с голубым, без единого крыла, а летает так, будто воздух — его вода. Грива по хребту, усы, как у сома, рога оленьи. Красивый, говорят, до одури — те, кто выжил, первым делом говорят «красивый», а уж потом всё остальное. — Он посмотрел на меня. — А остальное такое: он владеет тем небом целиком. Ветер — его. Гроза — его. Ты стоишь на своём островке, а он ходит вокруг кругами по воздуху и решает, когда тебя с этого островка сдуть. Золотые, что его брали, теряли в среднем каждого третьего. Это, к слову, лучший счёт по нижним ярусам.

В библиотеке стало тихо. Кассия перестала крутить нож.

— Каждого третьего, — повторил я. — Нас трое.

— Вот и я о том же посчитал, — кивнул Рейнар без улыбки.

* * *

План мы собирали неделю, разложив его, как я привык, на части.

Задача первая: не падать. Острова, ветер, пустота без дна — значит, верёвки, крючья, обвязки; значит, каждый шаг у края — со страховкой; значит, отрабатывать до одури связки и хваты. Этим занялась Кассия — она, как выяснилось, лазала по скалам с детства и гоняла нас с Рейнаром по стене маркизова сада, как сержант новобранцев, отпуская комментарии, от которых краснела прислуга.

Задача вторая: достать того, кто летает. И вот тут вся наша сила упиралась в простую арифметику: мой клинок бьёт на длину руки, клинки Кассии — тоже. Пока змей в воздухе, из нас троих дотягивается до него один.

— Ну наконец-то, — сказал Рейнар, когда я озвучил это вслух. — Наконец-то в этой компании оценят стрелка. А то всё «мечи, мечи»…

Лук у него был хороший — гильдейский, композитный, серебряного разбора. Но про шкуру небесного змея рассказывали, что обычные стрелы она держит, как кольчуга держит горох. Значит, нужны были не обычные.

Значит, дорога вела к Хальгриму.

* * *

Кузнец встретил нас, как встречал всё на свете, — молча, взглядом поверх горна. На мне он задержался чуть дольше положенного: слухи про «ночь ста огней» доползали, видно, и сюда, а Хальгрим был не из тех, кто верит песням, — он был из тех, кто складывает два и два.

— Живой, — сказал он вместо приветствия. И этим исчерпал тему.

Я выложил на верстак заказ: наконечники для стрел. Три десятка. Адамантовые.

Хальгрим посмотрел на меня так, будто я попросил выковать луну.

— Адамант на стрелы, — проговорил он. — Которые летят в пропасть без дна. Ты хоть понимаешь, что просишь? Это как гвозди из золота ковать и забивать их в море.

— Понимаю, — сказал я. — Плачу́ как за золотые. Вернее, платит маркиз Эрвейн — и просил передать, что не поскупится.

— Дело не в цене. — Кузнец взял с верстака обрезок тёмно-синего металла, повертел. — Адаманта мало. Он капризный. На него уходит жар втрое и время вчетверо… — Он покосился на Рейнара, на его лук за плечом, потом снова на меня. И что-то в его лице сдвинулось. — Тридцатый берёте.

Это не был вопрос, и я не стал отвечать.

— Змея валить, — сказал Хальгрим сам себе, кивнул каким-то своим мыслям и отложил обрезок. — Тогда слушайте оба, что я скажу, и не спорьте. Наконечники сделаю — двадцать штук, больше адаманта не дам, запас у меня не бездонный. Но узкие, гранёные, бронебойные — под чешую, а не под мясо. Бить такими надо не куда попало, а в стыки: под челюсть, в горло, под лапу, куда чешуя внахлёст не легла. — Он ткнул пальцем в Рейнара. — Промахнёшься — адамант улетит в пропасть, а я тебя потом сам туда же отправлю. Понял меня, стрелок?