Право на истину: Пустой футляр

— Вас совершенно не смущает тот факт, что Семен Борисович — пожилой, глубоко интеллигентный человек, всю свою сознательную жизнь проработавший в музыкальной школе?

— Меня смущают только неработающие или бракованные механизмы, — парировал Свинцов, слегка подавшись вперед. — А люди — это такие же механизмы, просто биологические. Если создать правильные условия давления, любая деталь может дать трещину и сбой. Ваш Крючков оказался просто слабой деталью в тот момент.

— Почему вы сделали такой однозначный вывод? Только из-за его присутствия в доме?

— Потому что у него был четкий, стопроцентный мотив. Мотив, подкрепленный острой жизненной необходимостью, — Свинцов выдвинул верхний ящик стола, достал оттуда массивный металлический портсигар, но открывать не стал. Он просто начал вертеть его в сильных пальцах, словно это действие помогало ему концентрировать мысли.

— Вы ведь наверняка уже в курсе, Елена, что у нашего глубокоуважаемого маэстро висел на шее огромный кредит?

— Знаю, — кивнула она, внутренне подбираясь. — Он пытался помочь своим родственникам в сложной ситуации.

— Мне нет абсолютно никакого дела до его безалаберных родственников. Мне есть дело только до голых фактов. А факты таковы, что банк начал угрожать ему судом и конфискацией имущества. Старик был в самой настоящей панике. Он не знал, где взять деньги на очередной ежемесячный платеж. Знаете, откуда я обладаю такой точной информацией? Да потому что он приходил ко мне. Сюда, в этот самый кабинет.

Елена ощутила легкий холодок. Это была абсолютно новая информация, которой не было ни в материалах дела, ни в рассказах самого Крючкова. Семен Борисович, этот тихий и гордый старик, ничего не упоминал о том, что был вынужден просить в долг у отца своей ученицы.

— Он просил у вас деньги взаймы? — уточнила она, следя за реакцией директора.

— Именно, — Свинцов усмехнулся. В его усмешке не было ни капли веселья или сочувствия, лишь констатация факта. — Пришел, мялся у порога, долго не мог подобрать слов, постоянно опускал глаза в пол. Рассказывал долгую и слезливую историю про какие-то непредвиденные семейные обстоятельства. Я дал ему денег. Ровно на один платеж по кредиту. Я не благотворительная организация, чтобы оплачивать чужие финансовые ошибки, но Лиза, моя дочь, к нему сильно привязалась. Он хороший преподаватель. Я решил сделать жест доброй воли, чтобы он успокоился и продолжил нормально работать.

Свинцов замолчал, металл портсигара блеснул в свете настольной лампы. Он давал Елене время переварить услышанное, уверенный в убойности своего аргумента.

— И вы искренне считаете, что человек, которому вы только что помогли в трудную минуту, решил отплатить вам за доброту банальной кражей? — спросила она, стараясь, чтобы ее голос звучал максимально нейтрально и профессионально.

— Я не мыслю категориями добра и зла, адвокат. Я считаю, что человек, дошедший до грани отчаяния, не способен мыслить категориями благодарности или морали. Он мыслит исключительно категориями выживания. У него снова подошел срок оплаты банку. Денег по-прежнему не было. Он оказался в моем кабинете, увидел деньги и не смог устоять. Крючков — единственный человек в доме, у которого были и острейший мотив, и физическая возможность это совершить.

Елена невольно вспомнила недавний, полный отчаяния разговор Свинцова с бухгалтером в приемной. Кассовый разрыв. Замороженная кредитная линия. Долги поставщикам.

— Вы так легко и уверенно оперируете мотивами и возможностями, Максим Владимирович. А давайте посмотрим шире. Разве у кого-то еще в вашем ближайшем окружении не могло быть серьезных финансовых трудностей? У домашней прислуги, например? Или, возможно, у вас самого дела обстоят не так радужно, как кажется?

Глаза Свинцова мгновенно сузились, превратившись в две ледяные щели. В них блеснула опасная, не терпящая возражений сталь. Портсигар замер в его пальцах.

— Вы переходите границы дозволенного, адвокат, — его голос стал на полтона ниже, словно затаивший дыхание хищник. — Мои финансовые дела вас абсолютно не касаются. То, что происходит у меня на производстве, остается исключительно на производстве. А то, что происходит у меня дома — расследует милиция. И я не потерплю инсинуаций на этот счет.

Он резко поднялся из-за стола, нависая над ним всей своей массой, всем своим видом давая понять, что аудиенция окончена. Елена тоже спокойно встала, поправила пальто. Она получила более чем достаточно информации. Свинцов выстроил в своей прагматичной голове логическую цепочку, и любые отклонения от нее он будет отсекать безжалостно. Он сам для себя определил виновного. Вынес приговор. И теперь просто ждал, когда неповоротливая государственная машина пережует старого учителя и выдаст ожидаемый результат.

— Вы привыкли иметь дело с точными машинами и подчиненными вам цифрами, Максим Владимирович, — тихо, но твердо сказала Елена, подходя к двери и кладя руку на холодную ручку. — Но человеческая психика — это не шестеренка в станке. Иногда самые безупречные логические конструкции рушатся в одночасье из-за одной маленькой, но неучтенной детали.

— В моем бизнесе неучтенных деталей не бывает. Как и в моей жизни, — отрезал Свинцов, возвращаясь к окну. — Всего доброго. И мой вам бесплатный совет, как профессионал профессионалу: не тратьте свое время на пустые фантазии и построение ложных теорий. Ищите деньги. Если ваш клиент добровольно их вернет в полном объеме, я, так и быть, возможно, попрошу следователя о снисхождении. В противном случае он сядет. И сядет надолго. Это я вам гарантирую.

Выйдя из удушающего кабинета в пустой холодный коридор, Елена ощутила, как напряжение, сковывавшее мышцы спины, медленно отступает. Встреча со Свинцовым оказалась похожа на случайный контакт с оголенным высоковольтным проводом — контакт обжигающий, гудящий от скрытой энергии. Она медленно пошла по вымершему зданию к лестнице, вслушиваясь в стук собственных каблуков.

В голове непрерывным циклом крутились жесткие слова директора. Он дал Крючкову денег в долг на погашение кредита. Это был действительно мощный, аргумент в пользу того, что старик был доведен до ручки, находился в отчаянном положении. И следствие обязательно зацепится за этот факт мертвой хваткой . Для милиции мотив теперь очевиден как никогда.

Но Елену, с ее многолетним опытом следователя, упорно не отпускало стойкое чувство фальши. Фальшь сквозила не в самих словах Свинцова — он как раз транслировал ровно то, во что абсолютно искренне верил, его картина мира была цельной. Фальшь скрывалась в самом раскладе.

Если огромный завод испытывает такие трудности с оборотным капиталом, если нет денег на металл и банк замораживает кредиты, почему генеральный директор держит дома огромную сумму наличными? Зачем ему мертвым грузом хранить эти деньги дома, если производство буквально задыхается без финансовых вливаний? Любой прагматик вроде Свинцова первым делом бросил бы эту наличку на затыкание дыр, чтобы не остановить конвейер.

Холодный, пронизывающий ветер на заводской стоянке мгновенно выстудил остатки тепла, но Елена даже не поежилась. Она достала ключи от машины, сжав холодный металл в руке. Пазл не складывался. Свинцов — жесткий, до мозга костей рациональный прагматик. Он никогда не стал бы изымать живые деньги из оборота без сверхвеской причины. Значит, эти пропавшие деньги предназначались для чего-то очень важного и, скорее всего, теневого. Взятка? Черный нал поставщикам? Или...

Ее осенила внезапная, парадоксальная мысль. Или этих денег в сейфе вообще не было в тот день.

Она села за руль, вставила ключ в замок зажигания, но заводить мотор не спешила, вглядываясь в лобовое стекло. Темный, ощетинившийся трубами силуэт завода нависал над ней в ночном небе, словно огромный молчаливый свидетель чужих темных тайн. Максим Владимирович Свинцов считает себя идеальным механизмом, контролирующим все процессы вокруг. Но любой механизм, даже самый надежный, однажды обязательно дает сбой из-за усталости металла. Осталось только найти ту самую шестеренку, которая застряла в этой безупречной машине и привела к трагедии. И профессиональное чутье подсказывало Елене, что искать эту шестеренку нужно не в бедности и отчаянии старого учителя музыки, а в запутанных, сложных делах самого господина директора.

Сомнения

Кухня Елены была тем самым местом, где холодный, выстуженный пронзительными ветрами город оставался за толстым стеклом стеклопакета, уступая место теплу, аромату свежемолотого кофе и интеллектуальным баталиям. Декабрьская стужа билась в окно мелкой ледяной крупой, но здесь, под абажуром мягкого медового цвета, царил уют. Елена обхватила обеими руками пузатую керамическую чашку, согревая замерзшие пальцы. Шерстяной свитер крупной вязки приятно колол кожу, возвращая ощущение физического комфорта и безопасности.

За круглым дубовым столом, заваленным распечатками из материалов дела и блокнотами, уже заняли свои места подруги. Своеобразный неофициальный штаб, который они в шутку окрестили следственным бюро «Вечерний чай», начал свою работу.

— Итак, наш железный дровосек оказался с изъяном, — резюмировала Анна Лебедева. Филолог, преподаватель литературы, она имела привычку препарировать жизненные ситуации с той же безжалостной хирургической точностью, с какой разбирала тексты классиков на своих семинарах. Анна сидела с идеально прямой спиной, аккуратно помешивая ложечкой свой крепкий чай без сахара. — Кассовый разрыв, долги поставщикам, срывающиеся контракты. Для человека, который мнит себя идеальным контролирующим механизмом, это не просто кризис. Это крушение основы его картины мира.

— И при всем при этом он хранит дома гору наличности и бриллианты жены, — Елена сделала глоток кофе, обжигая язык горечью. — Я видела его сегодня, Аня. Свинцов — прагматик до мозга костей. У него завод буквально задыхается без оборотных средств, а он держит мертвый капитал дома. Это абсолютно нелогично. Это противоречит самой его природе.

— Логика заканчивается там, где начинаются тайны мадридского двора, — подала голос Марина Вересова. Владелица успешного ателье, Марина всегда обращала внимание на то, что другие упускали из виду: на микромимику, интонации, несоответствие произносимых слов и неосознанных жестов. Она откинулась на спинку стула, задумчиво накручивая на палец прядь своих роскошных темных волос. — Девочки, вы не туда смотрите. Проблема Свинцова не в заводе. Проблема в его семье.

Елена вопросительно подняла бровь, приготовившись слушать.

— Обоснуй.

— Вспомни показания его молодой жены, Екатерины, — Марина подалась вперед, глаза ее загорелись азартом ищейки, почуявшей свежий след. — Когда она описывала следователю тот вечер, она обронила одну очень интересную, показательную деталь. Максима не было дома, когда пропали деньги. Лиза, его дочь, обнаружила пропажу и тут же, в панике, вызвала милицию. А когда на пороге появился разъяренный Свинцов, он... Что он сделал первым делом, Лена?

— Устроил грандиозный скандал Лизе за самоуправство, — медленно проговорила Елена, восстанавливая в памяти сухие строчки протоколов и слова самой Екатерины, сказанные вскользь.

— Бинго! — Марина торжествующе хлопнула изящной ладонью по столу. — Подумайте сами. Свинцов — жесткий, авторитарный мужик, который на заводе за опоздание на пять минут готов стереть подчиненного в порошок. У него из собственного дома крадут огромные деньги. А он, вместо того чтобы лично выбивать из подозреваемого Крючкова признание или радоваться, что милицейские ищейки уже идут по следу вора, орет на дочь за то, что она позвонила в органы! Екатерина тогда еще сказала, жалуясь на тяжелый характер мужа: «Максим кричал, что нужно было сначала разобраться самим, по-семейному, а не выносить сор из избы».

Анна поправила очки в тонкой золотой оправе на переносице, глаза ее блеснули интеллектуальным удовольствием.

— «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», — процитировала она с легкой ироничной усмешкой. — Лев Николаевич знал толк в семейных скелетах. Свинцов категорически не хотел вмешательства милиции. Почему? Потому что боялся огласки.

— Чего именно он боится? — Елена поставила чашку на стол. Внутри нее начал с гулом раскручиваться маховик аналитики.

— Того, что вор — вовсе не Крючков, — закончила мысль Анна, плавно разрезая воздух рукой. — Свинцов знает, что старый учитель здесь ни при чем. Или, по крайней мере, сильно подозревает это. Если бы он был стопроцентно уверен, что это Крючков, он бы сам сдал его с потрохами и проследил, чтобы старика посадили. Но он хотел «разобраться по-семейному». Значит, он подозревает кого-то из своих. Из ближнего круга. Жену. Или дочь.

— И когда приехала оперативная группа, деваться ему было уже некуда, — подхватила Елена, чувствуя, как разрозненные фрагменты головоломки начинают со щелчком складываться в новую, куда более сложную и мрачную картину. — Машина правосудия закрутилась. Ему пришлось назначить виновного, чтобы отвести удар от семьи. И Семен Борисович подошел на эту роль просто идеально. Бедный, с просроченным кредитом, был в доме в момент кражи. Классический козел отпущения.

— Именно, — кивнула Марина. — Свинцов сейчас пытается защитить свой ближний круг. Оцепить территорию колючей проволокой. Заметьте, он ведь вообще не высказывает никаких подозрений ни к кому, кроме учителя музыки. Он как танк, прет по одной колее. У него броня в палец толщиной. Он не пускает никого к своим женщинам, отсекает любые вопросы следователя о семье. Он ведет себя так, будто страшно боится, что тень упадет на его близких, боясь раскрытия каких-то постыдных тайн.

— Значит, у этих женщин в семье Свинцовых явно есть второе дно, — задумчиво произнесла Анна, чертя аккуратным ногтем невидимые узоры на деревянной столешнице. — И Максим Владимирович прекрасно об этом осведомлен. Просто он предпочитает не выносить свою грязь на суд общественности.

— Кстати, о втором дне и тайнах, — Елена достала из папки несколько листов с записями и разложила их перед подругами. — Помните, что говорила Лиза про свою молодую мачеху? Про частые и необъяснимые отлучки Екатерины.

— О, да, — фыркнула Марина, отпивая чай. — «Постоянно пропадает по салонам красоты и бутикам, а новых вещей в гардеробе почему-то не прибавляется». Я, как владелица ателье, через которое проходят сотни женщин, могу вам авторитетно заявить: женщина не может тратить по полдня на шопинг и возвращаться домой без шуршащих пакетов. Разве что она ходит по магазинам исключительно ради того, чтобы померить вещи и уйти, что в случае с обеспеченной Екатериной звучит смешно.

— Если она не на шопинге и не в спа-салоне, то где она проводит время? — задала риторический вопрос Анна, глядя поверх очков. — Тайный любовник? Крупные карточные долги в подпольном казино? Шантаж?

— Вот это нам и предстоит выяснить в первую очередь, — Елена решительно сдвинула бумаги в стопку. — Мне необходимо поговорить с Екатериной наедине. Без нависающего Свинцова, без колючей Лизы. И желательно не на их территории, где она чувствует себя в безопасности за каменной стеной мужа. Нужно выдернуть ее из привычной, комфортной среды и задать пару очень неудобных вопросов в лоб.

— Только будь предельно осторожна, Лена, — предупредила Марина, резко посерьезнев. — Такие холеные женщины, как Екатерина, внешне выглядят как безобидные декоративные пудели, но если загнать их в угол и пригрозить лишением комфорта, они начинают кусаться как разъяренные бультерьеры.

Над кухней повисла тяжелая, вязкая пауза. Только глухо и монотонно шумел старенький холодильник, да за окном тоскливо завывал зимний ветер, швыряя снег в стекло. Елена с силой потерла виски, чувствуя, как от напряжения последних дней начинает зарождаться тупая головная боль.

Она должна была защищать Крючкова. Верить своему подзащитному безоговорочно — это базовое, негласное правило любого адвоката, особенно когда берешься за «безнадежное» дело, основанное на эмоциях и обостренном чувстве справедливости. Но бывший старший следователь внутри нее требовал сухих фактов, а факты упрямо не хотели складываться в безупречную, кристально чистую картину невиновности старого музыканта.

— Девочки... — Елена понизила голос, словно признаваясь подругам в чем-то постыдном и запретном. — Есть еще одна серьезная проблема. Которая не дает мне спокойно спать.

Анна и Марина переглянулись, их радары мгновенно уловили смену настроения Елены.

— Кольцо? — коротко, как выстрел, спросила Анна.

Елена тяжело кивнула.

— Да. Золотое кольцо с бриллиантом из украденного гарнитура Екатерины. Его ведь нашли не где-нибудь в коридоре, а на самом дне в футляре скрипки Семена Борисовича. И оно физически попало туда, но в какой момент?

— Его могли подброситьв квартире, — пожала плечами Марина, защищая выстроенную ими стройную теорию.

— Могли, — неохотно согласилась Елена, сводя брови к переносице. — Но как технически? Футляр находился в комнате, где шли занятия. Крючков практически не выпускал его из виду. А потом он забрал скрипку и сразу ушел. Подбросить кольцо можно было только в очень узкий, буквально минутный промежуток времени. Но это даже не самое главное, что меня тревожит.

Она встала из-за стола, подошла к окну, прижавшись лбом к холодному, запотевшему стеклу. Физиологический холод всегда немного прояснял ее мысли, останавливая эмоции.

— Меня беспокоит сам Семен Борисович, — произнесла Елена, глядя в непроглядную темноту двора. — Я видела его вчера на свидании в СИЗО. Он сдает на глазах. И он нервничает. Причем нервничает совершенно не так, как человек, которого ложно, несправедливо обвинили в чудовищном преступлении. Он... он ведет себя так, как будто чего-то не договаривает. Как будто внутри него сидит страх разоблачения.

— Поясни, — сухо потребовала Анна, доставая из сумочки свой рабочий блокнот и шариковую ручку.

— Когда я прямо спрашиваю его о том, как кольцо оказалось в футляре, он начинает суетиться. У него мелкой дрожью трясутся пальцы, он постоянно прячет глаза, на лбу мгновенно выступает холодная испарина. Он не возмущается абсурдностью обвинения, не кричит о том, что это грязная подстава и провокация. Он просто бубнит себе под нос одну и ту же заученную фразу, как мантру: «Я не понимаю, как это могло произойти. Не понимаю. Как оно туда попало?». Понимаете?

Елена резко обернулась к подругам. В ее глазах плескалась боль от зарождающегося недоверия.

— Свинцов дал ему денег в долг. То есть Семен Борисович был в отчаянном, положении из-за просроченного кредита. Он был прижат к стенке коллекторами. Да, мы все знаем, что он глубоко интеллигентный, добрый, мягкий человек. Но я за годы работы в следственном управлении насмотрелась на то, как самые хорошие, светлые люди ломаются под тяжестью непреодолимых обстоятельств. Отчаяние — это страшный, разрушительный мотиватор. Что, если Свинцов со своей холодной логикой прав? Что, если Крючков действительно не выдержал давления? Увидел открытой дверь кабинета, увидел эти шальные деньги, понял, что это возможность решить все свои проблемы одним разом...

Марина недовольно нахмурилась, явно не желая расставаться с образом благородного страдальца-музыканта.

— Лена, но это же в корне рушит всю твою выстроенную линию защиты.

— Моя линия защиты должна строиться на правде, какой бы горькой и неприглядной она ни была, — жестко ответила Елена, возвращаясь к столу. — Я не могу идти в суд с закрытыми глазами, опираясь только на эмоции. Если он виновен, я буду профессионально добиваться смягчения приговора с учетом его возраста и тяжелых жизненных обстоятельств. Но если я буду с пеной у рта биться за его полное, безоговорочное оправдание, а государственный обвинитель вытащит из рукава туз, который Крючков от меня утаил... мы проиграем всё. И он получит максимальный срок.

— И что ты собираешься делать с этими сомнениями? — спросила Анна, аккуратно закрывая блокнот.

— Проверять. Досканально проверять всё и всех, — Елена взяла чашку с уже остывшим кофе и сделала большой глоток. — Свинцова, его странную жену, дочь, болтливую домработницу. И самого Семена Борисовича, как бы мне не хотелось верить в его святость. Завтра же утром я поеду в его банк и узнаю всю финансовую подноготную по кредиту нашего маэстро. Насколько глубоко он увяз в долговой яме, и были ли у него другие, легальные пути выхода, кроме банальной кражи. А заодно... — она криво, плотоядно усмехнулась, — нужно устроить Екатерине Свинцовой «случайную» встречу в городе. Вдали от ее комфортной домашней крепости и бдительного ока могущественного мужа. Пора заставить эту идеальную семью понервничать. Посмотрим, кто из них сорвется и сделает ошибку первым.

Анна одобрительно кивнула, поправляя очки, а Марина потерла ладони в предвкушении активных действий. Следственное бюро «Вечерний чай» взяло свежий след, и остановить этих трех женщин теперь было невозможно.

Разговор с Екатериной

Офис Елены Крыловой, расположенный на первом этаже старого, дореволюционного купеческого особняка, разительно отличался от стерильных, безликих кабинетов преуспевающих адвокатских контор новой волны. Здесь не было черных кожаных диванов, сверкающих хромированных столов и надменных секретарш с модельными ногами. Комната дышала историей и тихой, уверенной рабочей атмосферой, которая с порога давала понять клиенту: здесь решаются серьезные проблемы, а не пускается пыль в глаза. Старый дубовый паркет, помнивший еще купцов первой гильдии, слегка поскрипывал под ногами, отзываясь на каждый шаг. Вдоль стен плотными рядами выстроились массивные книжные шкафы, забитые юридической литературой, кодексами с закладками и пухлыми картонными папками с закрытыми делами. В воздухе висел тяжелый, основательный запах старого бумажного архива, крепкого свежесваренного черного кофе и едва уловимо — терпких, дорогих духов самой Елены.

Елена Крылова специально пригласила Екатерину Свинцову именно сюда, на свою территорию. Ей было необходимо выдернуть молодую жену директора завода из-под надежного крыла могущественного мужа, забрать ее из золотой клетки роскошной квартиры. Елене нужно было лишить женщину привычной, комфортной опоры, заставить ее играть на чужом, незнакомом поле. Острый ум и интуиция подсказывали бывшему следователю, что вся эта напускная холодность, надменность и отстраненность мачехи Лизы — лишь искусно выстроенный защитный панцирь. Елене хотелось вскрыть этот гламурный панцирь скальпелем фактов и посмотреть на настоящую Екатерину, на те скрытые мотивы, которые двигали этой женщиной.

Тяжелая входная дверь скрипнула, приоткрываясь и впуская вместе с Екатериной волну обжигающего морозного воздуха с улицы и тонкий, изысканный аромат французского парфюма, который мгновенно заполнил тесное пространство офиса. Свинцова выглядела абсолютно безупречно: длинное темное норковое манто, подчеркивающее стройную фигуру, изящные зимние сапоги на высоком тонком каблуке, идеальная салонная укладка волос волосок к волоску. Однако в том, как неуверенно она переступила порог, как настороженно и быстро скользнула взглядом по корешкам старых, потрепанных кодексов и стопкам бумаг, Елена безошибочно прочитала скрытую, подавляемую нервозность. Екатерина явно чувствовала себя не в своей тарелке в этом царстве сухой юриспруденции.

— Проходите, Екатерина. Рада, что вы нашли время, — Елена поднялась из-за стола навстречу гостье, указывая жестом на деревянный стул для посетителей. Жесткий, с прямой деревянной спинкой, он совершенно не располагал к расслабленным, светским беседам и заставлял человека держать осанку и быть в тонусе. — Располагайтесь. Кофе? Или, может быть, горячий чай с мороза?

— Нет, благодарю, не стоит утруждаться, — Екатерина аккуратно присела на краешек стула, брезгливо расправив полы драгоценного манто на коленях. Снимать верхнюю одежду она не стала, словно инстинктивно отгораживаясь от адвоката слоем дорогого меха, как щитом. — Вы были крайне настойчивы по телефону, Елена. Надеюсь, причина нашей экстренной встречи действительно веская. У меня сегодня еще плотный график, запись в салон и встреча с дизайнером.

— Салон красоты и дизайнер вполне могут немного подождать, — Елена плавно опустилась за свой массивный рабочий стол и сцепила пальцы в замок, опираясь локтями о столешницу. Взгляд ее карих глаз стал жестким, профессиональным. — Речь идет о деле, в котором ваш законный супруг выступает потерпевшим, потерявшим огромную сумму денег, а мой подзащитный, старый больной человек — главным обвиняемым. Я очень ценю ваше время, Екатерина, поэтому не стану ходить вокруг да около и перейду прямо к сути нашего разговора.

Елена выдвинула тяжелый ящик стола и достала на свет тонкую, ничем не примечательную пластиковую папку-скоросшиватель. Внутри лежали несколько белых листов бумаги, испещренных рядами цифр. Их помог достать Андрей — тот самый незаменимый, немногословный и невероятно эффективный Андрей, который прошел Чечню и обладал совершенно специфическими, полулегальными связями в сфере телекоммуникаций и нарождающихся банковских компьютерных систем. Он никогда не задавал Елене лишних вопросов о том, зачем ей это нужно. Он просто брал вводные данные и делал свою работу, предоставляя ей те козыри, те закрытые данные, которые в начале двухтысячных годов было практически невозможно получить официальным милицейским путем без санкции прокурора.