Право на истину: Пустой футляр

Н.В. Потапова

Право на истину: Пустой футляр

Право на истину: Пустой футляр

Ночной визит

Густой декабрьский сумрак мягко ложился на подоконник, пряча за стеклом колючий снег. Окна дребезжали от порывов стылого ветра, но внутри квартиры Елены Крыловой царило тепло и покой. Тяжелый шерстяной свитер, связанный когда-то давно, приятно согревал плечи. В руках она держала толстостенную керамическую кружку с обжигающе горячим чаем. Аромат бергамота смешивался с запахом старых бумаг, лежащих на столе. Долгий рабочий день наконец-то остался позади. Папки по очередному делу, где эмоции клиентов безнадежно путались с фактами, были заперты в старом кожаном портфеле. Тишина в квартире казалась физически ощутимой, густой и тягучей, как мед, медленно стекающий по стенкам банки.

Елена прикрыла глаза, наслаждаясь моментом одиночества. Только она, горячий чай и едва слышное тиканье настенных часов.

Резкая, дребезжащая трель дверного звонка разорвала эту тишину на куски.

Елена вздрогнула, едва не расплескав чай на светлые домашние брюки. На мгновение пальцы сильнее сжали ручку кружки. На часах было начало десятого вечера. Раздражение острым колючим комком свернулось под ребрами — вечерний покой, столь редкий и ценный, был бесцеремонно нарушен. Она никого не ждала. Подруги всегда звонили заранее, а визиты незваных гостей в такое время редко сулили что-то приятное.

Она неспешно отставила кружку на стол. Керамика глухо стукнула о деревянную столешницу. Звонок повторился — на этот раз настойчиво, долго, словно кто-то вдавил кнопку пальцем в отчаянии и не собирался ее отпускать.

— Иду, — громко, с легкой долей недовольства произнесла Елена, направляясь в прихожую.

Щелкнул массивный замок. Тяжелая дверь приоткрылась. На пороге стояла Ирина Петровна Крючкова, соседка по лестничной клетке. Обычно всегда безупречно аккуратная, интеллигентная женщина шестидесяти лет, бывшая преподавательница литературы, сейчас выглядела совершенно потерянной и разбитой. Седые, обычно уложенные в строгую прическу волосы выбились из-под наспех накинутого на плечи пухового платка. Плечи женщины нервно вздрагивали, а в глазах стоял ужас. По бледным, покрытым сеточкой морщин щекам катились крупные слезы, оставляя влажные блестящие дорожки.

— Леночка... — голос Ирины Петровны сорвался на глухой хрип. Она судорожно вцепилась побелевшими от напряжения пальцами в рукав Еленина свитера. Дыхание соседки было прерывистым, пахнущим корвалолом. — Леночка, умоляю, помоги нам!

— Ирина Петровна, что случилось? — Елена мгновенно переключилась, отбросив домашнюю расслабленность, как ненужную шелуху. Годы работы следователем научили ее в доли секунды собираться в стальной кулак. Она аккуратно, но крепко взяла соседку за плечи. Тело пожилой женщины сотрясала мелкая, непрекращающаяся дрожь. — Успокойтесь. Выдохните и говорите внятно.

— Там... там они... всё переворачивают! — сквозь рыдания выдавила соседка, мотая головой. — У нас обыск! Сеню забирают! Леночка, они говорят, что он вор! Мой Сеня!

Елена нахмурила темные брови. Семен Борисович Крючков, муж Ирины Петровны, был интеллигентнейшим человеком шестидесяти двух лет. Преподаватель музыки по классу скрипки от Бога, он жил партитурами, гаммами и концертами в филармонии. Заподозрить этого тихого, рассеянного старика, который мог забыть купить хлеб, но помнил наизусть всего Паганини, в воровстве было так же абсурдно, как обвинить фонарный столб в превышении скорости.

— Какой обыск? В чем именно его обвиняют? — Елена быстро шагнула к вешалке, одним выверенным движением снимая с крючка строгое шерстяное пальто.

— Кража... — Ирина Петровна прижала ледяные ладони к пылающему лицу. — У директора завода... Свинцова Максима Владимировича. Сеня же учил его дочку, Лизочку, играть на скрипке. Ездил к ним домой дважды в неделю. И теперь они говорят, что из квартиры пропали огромные деньги! И ювелирные украшения его жены! Леночка, они сейчас там, роются в наших вещах, в шкафах!

— Я поняла, — коротко бросила Елена, натягивая высокие кожаные сапоги. Внутри уже разворачивалась привычная, холодная пружина профессиональной сосредоточенности. Никаких эмоций. Эмоции — враг адвоката. Только сухие факты и протокол. — Идемте. Я буду представлять интересы Семена Борисовича с этой минуты.

Они прошли несколько шагов по выкрашенной зеленой краской лестничной клетке до приоткрытой двери Крючковых. Из квартиры доносился глухой стук передвигаемой тяжелой мебели, скрип половиц и незнакомые, властные мужские голоса. Елена уверенно, по-хозяйски шагнула внутрь.

Тесная, уютная прихожая, всегда пахнущая мастикой для пола и старыми библиотечными книгами, сейчас была заполнена чужими, равнодушными людьми. Двое оперативников в темных куртках методично потрошили содержимое платяного шкафа, небрежно сбрасывая на пол стопки тщательно отутюженного постельного белья Ирины Петровны. В центре гостиной, ссутулившись на старом венском стуле, сидел Семен Борисович. Его длинные, невероятно красивые пальцы музыканта нервно перебирали полы домашнего вязаного кардигана. Взгляд был потерянным, устремленным в одну точку на ковре. Молодой следователь в помятом пиджаке с залысинами на рукавах что-то быстро строчил в протоколе, разложив бланки прямо на старинном ломберном столике, едва не задевая антикварную лампу.

— Добрый вечер, — голос Елены прозвучал резко, холодно, словно щелчок затвора, заставив следователя вздрогнуть и поднять голову. — Крылова Елена Николаевна, адвокат Семена Борисовича Крючкова. Прошу немедленно предоставить постановление на обыск и ваши служебные документы.

Следователь, парень лет двадцати пяти с цепким, колючим взглядом, нахмурился, оценивающе оглядывая Елену. Ее строгая осанка, ледяной безапелляционный тон и уверенность, с которой она перешагнула порог, явно сбили его с привычного ритма работы. Он ожидал увидеть лишь испуганных пенсионеров.

— Следователь Колесников, — он неохотно полез во внутренний карман пиджака и достал красную книжечку удостоверения, а затем протянул бумаги. — Обыск проводится на законных основаниях. Поступило официальное заявление от потерпевшего Свинцова Максима Владимировича о краже в особо крупных размерах. Гражданин Крючков является одним из немногих, кто имел беспрепятственный доступ в квартиру в день происшествия и находился там без присмотра хозяев.

Елена быстро, выхватывая главные слова, пробежала глазами по строчкам постановления. Печати, подписи, санкция прокурора — все формальности были соблюдены. Понятые топтались в углу — двое молодых испуганных парней, переминающихся с ноги на ногу, явно вызванные с улицы.

— Я требую, чтобы обыск проходил строго в моем присутствии в каждом конкретном помещении, — твердо заявила она, возвращая бумагу Колесникову и глядя ему прямо в переносицу. — Не рассредотачивайтесь по квартире. Все присутствуют в одной комнате. Начинаем с гостиной.

Она встала рядом с Семеном Борисовичем, положив тяжелую, теплую ладонь на его опущенное плечо. Старик вздрогнул и медленно поднял на нее глаза, полные бездонного отчаяния, растерянности и немого вопроса. Елена ободряюще сжала пальцы, транслируя ему свою непоколебимую уверенность и защиту. Ирина Петровна, прислонившись к дверному косяку, тихо и горько плакала, уткнувшись в пуховый платок.

Обыск продолжился по правилам Елены. Оперативники работали методично, но уже без прежней наглости: простукивали стены, проверяли ящики массивного письменного стола, бережно листали тома потертых нотных записей. Елена следила за каждым их движением ястребиным взглядом, не позволяя ни на секунду упустить руки обыскивающих из виду. Никаких подбросов, никаких нарушений протокола. В воздухе висла густая, тяжелая, как свинцовое облако, атмосфера тревоги.

— А это у нас что? — один из оперативников, рослый парень с тяжелой челюстью, потянулся к черному потертому скрипичному футляру, лежавшему на полированной крышке пианино.

Семен Борисович снова дернулся, словно от удара электрическим током.

— Это... это скрипка. Мой инструмент. Пожалуйста, будьте с ней осторожнее, ей больше семидесяти лет, — его голос предательски задрожал, срываясь на высокие ноты.

Оперативник грубо щелкнул металлическими замками. Крышка откинулась с легким скрипом. Внутри на потертом красном бархатном ложе покоилась изящная скрипка. Опер начал бесцеремонно ощупывать подкладку, затем запустил толстые пальцы в небольшое боковое отделение для канифоли и запасных струн.

Внезапно его движение остановилось. Лицо приняло самодовольное, торжествующее выражение охотника, поймавшего дичь.

— Товарищ следователь! Кажется, есть! — он вытащил руку из футляра.

В его грубых пальцах тускло блеснул желтый металл. На фоне старого красного бархата лежало массивное женское золотое кольцо с невероятно крупным рубином, окруженным сверкающей россыпью мелких бриллиантов. В свете тусклой советской люстры грани огромного камня сверкнули зловещим багровым цветом, похожим на каплю свежей крови.

В комнате повисла мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра за окном. Ирина Петровна громко охнула и медленно осела на пол, закрыв бледное лицо трясущимися руками. Семен Борисович побледнел так сильно, что его лицо стало сливаться с белеными обоями. Он попытался встать, но ноги не слушались.

— Это... это не мое, — прошептал он пересохшими, побелевшими губами, глядя на кольцо расширенными от ужаса глазами. — Я не знаю, как оно там оказалось. Я клянусь вам всем, я его впервые вижу...

— В протокол, — сухо и победно распорядился Колесников, подходя ближе к подчиненному. Он посмотрел на Елену с плохо скрываемым вызовом, мол, что теперь скажешь, госпожа адвокат. — Золотое кольцо с рубином из официального списка похищенного имущества гражданина Свинцова. Обнаружено в футляре от скрипки, принадлежащем подозреваемому.

Елена почувствовала, как под ногами на какое-то микроскопическое мгновение дрогнул старый паркетный пол. Ситуация стремительно летела в пропасть, разбиваясь о жестокие факты. Улика была неопровержимой и найденной по всем правилам. Но на ее лице, словно высеченном из мрамора, не дрогнул ни один мускул. Глаза оставались холодными и спокойными.

— Вносите, — ровным, почти равнодушным, канцелярским голосом сказала она. — И обязательно укажите в протоколе точное место обнаружения. А также зафиксируйте тот факт, что футляр не был заперт на ключ или код, находился в свободном доступе и мог быть открыт любым человеком, входившим в квартиру.

Колесников хмыкнул, скрипнув зубами от досады на дотошность адвоката, но соответствующую пометку в протоколе сделал.

Следующий час показался вечностью и прошел в гнетущем, липком молчании. Оперативники перевернули все вверх дном, но больше ничего найдено не было. Ни пачек денег, ни остального золота. Впрочем, найденного эксклюзивного кольца было более чем достаточно для ареста.

— Семен Борисович, собирайтесь, — следователь с громким хлопком закрыл толстую картонную папку. — Вы задержаны в порядке статьи 122 УПК РСФСР по подозрению в совершении кражи имущества в особо крупных размерах. Мы едем в отделение.

— Сеня! Нет! — Ирина Петровна бросилась к мужу прямо с пола, обнимая его за худые плечи, прижимаясь к нему всем телом, словно пытаясь закрыть собой от всего жестокого мира. — Леночка, сделай что-нибудь! Он же мухи не обидит! Он не брал!

Елена подошла и мягко, но решительно отстранила рыдающую соседку. Сейчас истерики только усугубляли положение.

— Семен Борисович, возьмите с теплые вещи. Шерстяной свитер, шерстяные носки. Валидол, корвалол, тонометр, если пользуетесь, — она говорила тихо, но с такой внутренней силой, чтобы ее голос пробивался сквозь стену паники стариков. — Запомните главное: ни с кем там не разговаривайте. Никаких показаний, никаких душевных бесед с сокамерниками без моего присутствия. Не подписывайте ни единой бумаги, кроме протокола задержания. В протоколе в графе замечаний собственноручно напишите одну фразу: "С задержанием категорически не согласен, вину не признаю". И поставьте роспись. Вы поняли меня?

Пожилой учитель музыки медленно кивнул. Его длинные пальцы неудержимо тряслись, когда он неловко брал полиэтиленовый пакет с наспех собранными вещами из рук плачущей жены.

Когда за конвоирами и ссутулившимся Семеном Борисовичем тяжело захлопнулась входная дверь, квартира показалась огромной, пустой и вымороженной. Ирина Петровна сидела на разоренном диване, бессмысленно раскачиваясь из стороны в сторону.

Елена прошла на маленькую кухню, включила воду, налила полный стакан холодной воды из-под крана, накапала туда щедрую, двойную порцию валерьянки из флакончика, стоявшего на столешнице, и принесла соседке.

— Пейте. До дна, — тоном, не терпящим возражений, приказала она.

Дождавшись, пока Ирина Петровна стучащими о стекло зубами сделает несколько глотков, Елена села рядом, положив руку на ее колено.

— Послушайте меня внимательно, Ирина Петровна. Я знаю Семена Борисовича много лет. Мы все знаем, что он не мог этого сделать. И мы это докажем.

— Но Леночка... кольцо... — прошептала женщина, глядя пустыми глазами в стену. — Оно же было там. Спрятано в футляре. Как же так?

— Кольцо подбросили, — отрезала Елена жестко и безапелляционно.

Ее мозг, тренированный годами следственной практики, уже работал на полных оборотах, как мощный компьютер, анализируя обрывки информации, позы, взгляды. Кто-то очень грамотно, хладнокровно и расчетливо подставил старика. Тот, кто точно имел доступ к скрипичному футляру. Тот, кто прекрасно знал, что Семен Борисович был в богатом доме Свинцовых в день кражи. И этот кто-то решил спрятаться за спиной безобидного учителя.

— Завтра же утром, к девяти часам, вы привезете мне нотариальную доверенность. Я еду в изолятор к Семену Борисовичу, а затем начинаю работать, — Елена поднялась с дивана, поправляя пальто. — Попытайтесь уснуть. Ему нужна ваша поддержка, а не ваши слезы.

Она вернулась в свою квартиру, закрыв за собой дверь. В прихожей было тихо. Недопитый чай на столе в гостиной давно остыл, покрывшись тонкой мутной радужной пленкой. Елена взяла кружку и вылила содержимое в кухонную раковину. Зимняя декабрьская ночь за окном казалась еще темнее, еще холоднее и враждебнее, чем пару часов назад.

Дело обещало быть сложным и запутанным. Обычный, кристально честный учитель музыки, богатый и влиятельный директор завода, исчезнувшие огромные суммы, тайны чужой семьи и найденное в старом футляре эксклюзивное кольцо. Все видимые обстоятельства складывались категорически против Крючкова. Следователь Колесников явно захочет закрыть дело поскорее, имея на руках такую жирную улику.

Елена оперлась руками о край кухонной столешницы, чувствуя подушечками пальцев холодный гладкий пластик. Внутри просыпался забытый азарт охотника. Она никогда не верила в случайные совпадения. Кто-то решил сыграть в очень грязную, жестокую игру, выбрав на роль жертвы самого слабого и беззащитного.

— Ну что ж, — произнесла она вслух, глядя на свое отражение в темном стекле окна, и ее губы тронула легкая, холодная усмешка. — Посмотрим, кто кого.

Встреча в СИЗО

Утро следующего дня встретило Елену Крылову колючим морозом и низким, свинцовым небом. Острый ветер швырял в лицо пригоршни мелкой ледяной крупы, заставляя глубже прятать подбородок в воротник шерстяного пальто. Здание следственного изолятора, сложенное из потемневшего от времени красного кирпича, возвышалось над заснеженными улицами мрачной громадой. Его тяжелые металлические двери, решетки на окнах и глухие высокие заборы с колючей проволокой дышали безысходностью и казенным холодом.

Внутри пахло хлоркой, старой масляной краской и неистребимым, кислым запахом человеческого страха. Для Елены, проработавшей годы старшим следователем, эти стены были привычной декорацией. Она знала местную систему изнутри, знала, как здесь ломаются люди, и как быстро исчезает иллюзия справедливости, если за нее не бороться зубами.

В тесной комнате для свиданий, разделенной толстым мутным стеклом с мелкой сеткой из проволоки, было зябко. Елена села на жесткий, намертво привинченный к полу табурет, положив на узкий стол свой потертый кожаный портфель. За металлической дверью лязгнул тяжелый засов, и конвойный ввел Семена Борисовича.

Учитель музыки выглядел так, словно за одну ночь постарел на десять лет. Его плечи бессильно опустились, серый домашний свитер, который Ирина Петровна вчера так заботливо положила в пакет, висел на нем мешком. Кожа приобрела болезненный землистый оттенок, а под глазами залегли глубокие темные тени. Длинные, чуткие пальцы, привыкшие извлекать нежные звуки из струн, сейчас мелко дрожали, бесцельно перебирая край рукава. Он опустился на табурет напротив Елены и посмотрел на нее сквозь мутное стекло с таким бездонным отчаянием, что у нее на секунду сжалось сердце.

Для интеллигентного, тонко чувствующего человека, жившего в мире партитур, Моцарта и Чайковского, столкновение с безжалостной государственной машиной правосудия было сродни падению в работающую мясорубку.

— Семен Борисович, — голос Елены прозвучал ровно, уверенно и спокойно, разрезая тяжелую, давящую тишину комнаты. — Посмотрите на меня.

Старик вздрогнул и медленно поднял покрасневшие глаза.

— Елена Николаевна... — его голос дрожал, срываясь на сухой шепот. — Что же это? Как они могут? Меня раздели, забрали шнурки и ремень... Там, в камере, такие страшные люди. Они постоянно курят и спрашивают меня...

— Стоп, — жестко оборвала его Елена. Ей нужно было немедленно вытащить его из этой паники, заставить мозг работать конструктивно. — Слушайте меня очень внимательно. Система слепа. Для них вы сейчас — просто фигурант уголовного дела, галочка в отчете следователя Колесникова. Удобный подозреваемый, которого взяли с поличным. И если мы не докажем обратное, вы уедете в колонию на несколько лет. Поэтому перестаньте себя жалеть. Соберитесь. Мне нужна ваша помощь, чтобы вытащить вас отсюда. Вы меня поняли?

Ее резкость, сродни пощечине, сработала безотказно. Крючков моргнул, перестал теребить рукав, и в его глазах появилось проблеск осознанности. Он тяжело сглотнул, но кивнул.

— Да... Да, я понимаю. Я сделаю все, что скажете. Простите.

— Отлично, — Елена открыла портфель, достала чистый блокнот и ручку с тонким пером. Щелкнула колпачком, приготовившись писать. — Теперь рассказывайте. Все, что произошло вчера. От момента, как вы вышли из дома, и до того, как к вам вломились оперативники. Меня интересуют малейшие детали. Любая, даже самая неочевидная мелочь может стать ключом. Кто, как посмотрел, кто что сказал, где лежал ваш футляр. Понятно? Начнем с семьи Свинцовых. Вы давно у них работаете?

Семен Борисович потер переносицу холодными дрожащими пальцами, пытаясь сосредоточиться на фактах.

— Третий год, — его голос стал немного тверже, хотя все еще выдавал сильное внутреннее напряжение. — Максим Владимирович, директор завода, нанял меня, когда Лизочке исполнилось шестнадцать. Она сама захотела учиться игре на скрипке. Сказала, что это аристократично и модно. Я приезжал к ним домой, в их огромную квартиру на проспекте, стабильно два раза в неделю по вторникам и четвергам.

— Как к вам относились в доме? — Елена быстро делала пометки в блокноте короткими штрихами.

— О, исключительно уважительно, — Семен Борисович даже слегка расправил сгорбленные плечи, вспоминая о своем профессиональном достоинстве. — Максим Владимирович всегда здоровался со мной за руку, домработница Мария каждый раз предлагала чай с домашним печеньем. Никакого высокомерия с их стороны. Они очень щедро платили. И мне действительно нравилось заниматься с Лизой.

— Расскажите о ней подробнее. Какая она?

Учитель на несколько секунд задумался, тщательно подбирая слова.

— Лиза... Она довольно сложная девочка. Избалованная деньгами отца, конечно. Своенравная, привыкла получать абсолютно все, что захочет по первому требованию. Может вспылить из-за пустяка или отказаться играть, если просто нет настроения. Но при этом... она добрая. И очень воспитанная. В ней нет злобы или расчетливой подлости. У нее прекрасный музыкальный слух, хотя усидчивости часто не хватает. Я относился к ней с искренней теплотой.

— А кто еще живет в этой квартире?

— Сам Максим Владимирович. Лиза от его первого брака. И еще... Екатерина. Вторая жена Максима Владимировича.

Елена оторвала взгляд от блокнота. В интонации старика, когда он произнес имя "Екатерина", проскользнула легкая, едва уловимая тень дискомфорта и неприязни.

— Что с ней не так? — Елена прищурила глаза, мгновенно уловив этот эмоциональный нюанс.

— В семье... очень непростые отношения, — Семен Борисович тяжело вздохнул, понизив голос, словно боялся, что их могут подслушать даже здесь. — Максим Владимирович постоянно пропадает на своем заводе, занят серьезными делами. А Лиза и Екатерина... они откровенно не ладят. Совсем. Екатерина молода, ей всего тридцать лет, она обожает светские приемы, дорогие наряды, рестораны. Лиза ее на дух не переносит, считает мачеху глупой, жадной хищницей, охотницей за деньгами отца. Они постоянно ссорятся. Я несколько раз, приходя на урок, слышал их страшные скандалы и крики за закрытыми дверями. Обстановка в доме иногда бывала крайне напряженной, воздух буквально звенел.

— Зафиксировали, — кивнула Елена, записывая «конфликт: дочь — мачеха». Мотив для внутренней войны в богатом доме — абсолютная классика жанра. — Теперь перейдем ко вчерашнему дню. Что пошло не так?

Семен Борисович виновато опустил голову, глядя на свои колени.

— Вчера... Вчера я совершил ужасную, непростительную глупость. Я собирался на урок, жена, Ирочка, попросила меня по пути вынести мусор в бак на улице. Я взял пакет с мусором в одну руку, схватил в прихожей футляр от скрипки и пошел. И только когда приехал к Свинцовым, снял пальто, а Лиза уже приготовила ноты к занятию, я открыл замок... и понял, что футляр пуст.

Елена перестала писать. В камере повисла густая тишина.

— Пуст? — переспросила она, подняв брови от удивления. — Вы приехали на урок без скрипки?

— Да, — учитель покраснел до корней седых волос, чувствуя невероятный стыд. — Я просто забыл свой инструмент на пианино. Схватил пустой футляр на автомате, захлопнул его и ушел. Старость, Елена Николаевна. Проклятая рассеянность. Это был такой невыразимый позор перед ученицей.

— И как вы вышли из этой ситуации? Занятие отменили?

— Нет. У Лизы есть свой инструмент. Весьма неплохая немецкая учебная скрипка. Мы занимались на ней. Урок прошел совершенно обычно, мы разбирали сложный концерт Вивальди. Лиза была в хорошем настроении, правда, немного рассеянной, часто бросала взгляды на настенные часы.

— Кто еще находился в квартире во время вашего урока?

— Домработница Мария. Она мыла полы в длинном коридоре, когда я только пришел. Больше я никого не видел. Дверь в хозяйскую спальню Максима Владимировича и Екатерины была плотно закрыта. Лиза упомянула, что отец на важной встрече, а мачеха уехала в элитный салон красоты на весь день.

— Что было после окончания урока?

— Мы закончили ровно в шесть часов вечера. Лиза сразу ушла в свою комнату переодеваться — она явно куда-то очень спешила. Я оделся в прихожей, взял свой злосчастный пустой футляр с тумбочки и ушел домой. Приехал около семи часов. Ирина Петровна как раз подавала горячий ужин. Я увидел свою скрипку на крышке пианино, облегченно выдохнул, успокоился, что с ней все в полном порядке. Футляр положил рядом на стул и больше к нему не прикасался. А в начале десятого... в начале десятого в дверь позвонили, и начался весь этот кошмар. Пришли оперативники.

Елена откинулась на спинку неудобного стула, барабаня кончиками пальцев по столешнице. Картина складывалась очень странная, полная противоречий.

Сразу, по окончании урока и ухода учителя обнаружилась пропажа крупной суммы денег наличными из кабинета Лизиного отца и дорогих ювелирных украшений из спальни мачехи. Этим же вечером в отделение полиции поступил звонок из квартиры Свинцовых

— Боже мой... Я ничего не брал! Елена Николаевна, я клянусь здоровьем жены! Как это проклятое кольцо оказалось у меня дома? Как?

— Вот это я и собираюсь выяснить в ближайшее время, — отрезала адвокат ледяным тоном. — Вы не открывали футляр дома. Значит, кто-то положил туда кольцо в квартире Свинцовых. Где именно лежал ваш футляр во время урока?

— В прихожей, на широкой тумбочке возле большого зеркала, — прошептал Семен Борисович, все еще пытаясь осознать происходящее. — Я никогда не заношу его в гостиную, где мы занимаемся, чтобы он не мешал и не путался под ногами.

— Значит, любой человек, который находился в огромной квартире, мог беспрепятственно подойти к нему, открыть щеколду и положить туда кольцо, — констатировала Елена, чувствуя, как разрозненный пазл начинает вырисовывать первые, но уже очень уродливые контуры. — Домработница Мария, пока мыла полы. Сама Лиза, когда выходили в туалет. Или же Екатерина, если она вернулась незаметно для вас.