Без права на оружие. 222 урока самообороны от закона

Уже стоит рядом в кожаной куртке мужчина крепкого телосложения, с короткой стрижкой. И этот Дамир тоже вдруг преображается из покупателя, он становится таким очень живым, заинтересованным. Мужчина в кожаной куртке сказал мне, что это проверочная закупка, я такой-такой-то оперуполномоченный отдела полиции, мы проводим розыскные и следственные действия.

— Вот сейчас мы произвели проверочную закупку холодного оружия. Выдайте деньги, которые вы получили только что.

— Да, пожалуйста. Только давайте так: сразу понятых сюда. И под акт.

Он не ожидал такого сразу активного хода с моей стороны. «Понятых? Да, понятые сейчас будут». И отправил этого самого Дамира, говорит ему: «Так, сгоняй быстренько, найди понятых. А мы пока тут постоим с вами». И мы с ним стоим. Я совершенно спокойно стою и думаю: «Что за подстава? Что за милицейская пакость, подлость! Некрасивая, неприятная история. Сейчас надо будет из неё выкручиваться каким-то образом, непонятно, к чему это всё приведёт. Куда это всё сейчас выведет, этот разговор понятые, протокол? Но, по большому счёту, вот он, вот он тот самый момент. У меня хотят просто предмет отобрать. Под предлогом того, что это холодное оружие. Я сразу прокручу варианты. Ладно, мальчик. Значит так, мы тебя не видели, ты нас не видел, но это холодное оружие, ты знаешь, что тебе грозит за это 222-я. Короче, предмет мы забираем, а ты иди отсюда и будь здоров. Деньги отдай. Вот и всё.

Я подумал сначала, и у меня было чёткое такое ощущение, что меня хотят кинуть. Меня хотят как будто кинуть на этот кортик. Я решил: «Нет, меня кинуть у вас не получится».

Через 2—3 минуты пришёл этот Дамир с двумя какими-то помятыми мужчинами и говорит: «Вот это понятые. У них есть паспорта, они готовы всё это зафиксировать». Открывает пакет мой, в котором лежал кортик, показывает им кортик и говорит: «Этот мужчина только что продал мне в ходе проверочной закупки этот кортик, а деньги я ему передал, деньги у него в кармане.

Я достаю свой портмоне, достаю оттуда деньги. Говорю: «Вот, пожалуйста, вот то, что мне передал. Да, сделка состоялась. Да, так и было».

— Ну да, отлично всё. Деньги у нас все по номерам переписаны, так что вы не волнуйтесь. Всё в порядке. Сейчас мы с вами проследуем в отдел и там будем уже разбираться со всей этой историей. Вы на машине?

— Да, я на машине.

— Это хорошо, а то пришлось бы сейчас нам «бобика» вызывать. Ладно, все поместимся в две машины.

Мужчина этот, давайте его будем называть оперативник Стас, со мной пошёл к моей машине. Мы подошли, я её открыл, он посмотрел, что в машине никого нет.

— Хорошо, ладно. Давай одного понятого сюда в машину. Я сяду с ним.

Я сел на водительское сиденье, рядом сел вот этот опер Стас, и сзади в маленькой моей машинке на пассажирском сидении разместился некий неказистый мужичонка, которого они представили одним из понятых. В другой машине поехали Дамир с ещё каким-то сотрудником, который потом тоже нарисовался. Я не запомнил его, он потом больше нигде не фигурировал. Видимо, был третий в их группе для подстраховки. И ещё один понятой. Когда они сели в другую в машину и поехали, то этот Стас скомандовал: «Ну, давай, следуй за этой машиной. Тут недалеко». Действительно, ехали мы недалеко, доехали до окраины этого района, стоят новостройки и совсем нет машин. Народу совсем там было мало. Опер говорит: «Так, ладно, всё, выходим. Вот наш отдел. Оставляем машину здесь пока. Пойдём сейчас поговорим, пообщаемся». Говорит так, глядя на меня.

Я говорю: «Ну, хорошо, пойдёмте».

Мы вылезли из машины. Я, опер Стас и этот понятой, помятый мужичок, я его даже не запомнил, там не на что было смотреть. Пока он сидел на заднем сидении, то ногами своими попирал, пинал ММГ немецкого пулемёта МП-40, который был завёрнут в картонку. Она ему мешалась, он не знал, куда ноги деть. В общем, он вылез.

Я ему говорю: «Аккуратнее, там запчасти у меня лежат от машины, осторожнее. Не ударьтесь ногой, железка там тяжёлая». Закрыл машину, оставил её на парковке рядом с этим отделом. И мы все этой кавалькадой прошли внутрь отдела, поднялись на второй этаж. Опер по-хозяйски провёл в свой кабинет, говорит: «Ну, садись, присаживайся или садись, как хочешь, от тебя зависит дальнейшее, что будет». Такой, знаете, ментовской юмор продемонстрировал сразу. Говорит: «Сейчас будем оформляться, сейчас это всё начнём». Я молчу, ничего не говорю и совершенно спокойно себе говорю: «Ну, всё, я присел на стульчик, что мне делать?» Во-первых, как таковой факт передачи денег — ничего тут такого не было не зафиксировано нигде, ни на видео, никак. Поэтому тут от меня могут они добиться только лишь чистосердечного признания, добровольного раскаяния и прочего. Если же я начну говорить, что ничего не было, ничего не состоялось и ничего, собственно. А что произошло? Ничего не произошло! Можно попробовать, поскольку они тоже работали, знаете ли, спустя рукава. То есть никакого видео и фото. Просто «на базаре» лихо наскоком налетели с проверочной закупкой, и «на базаре» мы съедем. Я же не сопротивлялся, согласился пойти с ними в отдел. Вот «на базаре» мы и зашли в этот отдел».

Значит, совершенно спокойно, думаю, я могу съехать с этой темы, но тогда, скорее всего, мне придётся отказаться от предмета. Ведь меня спросят: «Что это такое?» Если я скажу, что это кортик, то они скажут: «Хорошо, вы при себе имели холодное оружие». Допустим. Ну и дальше могут раскрутить с помощью этих понятных, что действительно имелся факт передачи денег, а это значит — осуществлена купля-продажа ХО. Оборот уже имелся, а это ст. 222 УК РФ, часть четвертая. Но и тут, в принципе, я мог бы съехать, но это опять же уже сложнее. А если отказаться: «Я знать не знаю, ведать-не ведаю, денег не в руки не брал, и кортик не мой». Тогда вообще можно начисто съехать. Может, они этого только и ждут? Но это уже попахивало просто кидаловом на кортик, чего я не хотел, чтобы произошло. Я решил пока что наблюдать за ситуацией и думать, что там будет. Этот господин опер, пока я сидел один в кабинете, ходил по другим кабинетам, о чём-то с кем-то разговаривал. Они записывали паспортные данные помятых мужчин, которые писали объяснительные: «Я такой-такой такой-то, присутствовал при факте выемки денег у гражданина такого-то». Эта вся бумажная волокита длилась недолго, минут 30—40. Недолго.

Я за это время прокручивал в голове разные варианты, как же мне поступать в дальнейшем, был занят своими мыслями. Потом приходит этот господин и говорит: «Ну, что, как будем поступать в этой ситуации?» Спрашивает он меня. Он меня спрашивает и смотрит. Я отвлекаюсь от своих мыслей и говорю ему: «Вы знаете, тут вопрос очень простой. Сейчас я сделаю один звонок. Я не знаю, сейчас работает в этот день прокуратура? Я говорю: «Сегодня суббота, сегодня прокуратура, я не знаю, у вас работает, местная? Сейчас мы позвоним по одному номеру (говорю я ему, глядя в глаза) и все эти волнения, и все беспокойства — они сейчас быстро, мгновенно закончатся. Давайте сделаем так?» Он внимательно меня выслушал. О чём-то подумал: «Ладно, я сейчас приду, разберёмся». Куда-то ушёл. Его не было минут, наверное, десять. Потом он вернулся и говорит: «Ну что, сейчас вот быстренько с экспертом поговорил, это же у тебя холодное оружие. Сейчас экспертизу быстренько проведём, и всё — как холодное оружие оно у нас пойдёт по-любому». Я говорю: «Ну, смотрите, вы, может быть, знаете, что вы делаете, но на самом деле это антикварный предмет до 1945 года, оригинал фирмы «Эйкхорн Золинген», стоимость его такая-то. В случае порчи антикварного предмета будете отвечать вместе с экспертом по всей строгости. Смотрите, смотрите сами». Он говорит: «Ну, да мы сейчас проверим». Достаёт кортик из ножен и замахивается лезвием над небольшим, но очень плотным железным сейфом, прямо железным его ребром. Угол сейфа 90°, угол из металла. Говорит: «Сейчас мы стукнем, он как — выдержит, не выдержит?» И смотрит издевательски на меня. Я говорю: «Ну, смотрите сами. В принципе, вещь цены немалой. Сможете потом оплатить это всё или нет?» Он говорит: «Ну, ладно, не будем портить вещь». Снова куда-то ушёл. Потом снова вернулся: «Сам-то хочешь что-то сказать?» Я говорю: «Во-первых, статья 51 Конституции существует, и ничего я тут говорить не буду. С вашей стороны, это обычная провокация, самая что ни на есть, грубая. Что тут ещё я могу сказать? Обычная милицейская провокация». Он посмотрел на меня, говорит: «Ладно, слушай, значит так. Мы тебе отдаём предмет. Мы тебя не знаем, ты нас не знаешь. Хорошо?» Я говорю: «Хорошо». Так, слушаю дальше его.

— Всё, значит, предмет отдаём. Можешь идти. Я тебе должен сказать следующую вещь, просто тебя предупредить, что на самом деле это должно делаться через антикварный магазин, такие продажи нужно делать через юридическое лицо или через эксперта. Вот тогда это будет всё чётко и полностью законно. А так ты очень-очень тут рискуешь, очень тут рискуешь.

Опер мне это сообщает как будто мне давнишний друг. Я чувствую, что, по-моему, вроде мне удаётся выскочить из некой опасности, причём продолжаю вести себя спокойно.

Совершенно покерфейсно говорю: «Ну, да, хорошо, допустим так». Совершенно спокойно себя веду. Он мне отдаёт пакет с кортиком. Я на него смотрю, думаю, и не верю, не верю до самого последнего момента, что действительно меня выпускают спокойно, ничего с меня не потребовав, никакого даже психологического насилия не применив.

То есть всё вроде оборачивается ровно и достаточно быстро. Хотя я уже настраивался на то, что будет бодание, будут не то, чтобы скандалы, а будут какие-то нажимы, попытки манипулировать. В спокойном состоянии уже ощущаю, что мы спускаемся вниз, снова через этот пост КПП проходим на улицу. Опер меня провожал, говорит: «Ну, всего доброго». Протянул руку, я пожал ему руку: «Ладно, всего доброго, до свидания, всё». Он вернулся к себе в ментовской отдел, я пошёл к своей машине. И думаю: «Да! А сейчас, может быть какая-то подстава ещё очередная, может, я самое-то главное недопонял, что-то недопрокачал в этой ситуации?»