Паранормальное в безлюдной глуши

Евгений Павлов-Сибиряк

Паранормальное в безлюдной глуши

Пролог

Дорогие читатели! Перед вами очередной сборник из серии «Неведомое». Рассказы в нём написаны по реальным историям, общая природа которых такова: это не привычные сюжеты с завязкой, кульминацией и развязкой. Нет. Это – в основном, отдельное наблюдение, живой, непредсказуемый кусок жизни, вырванный из её плотной ткани. Чаще всего такие истории обрываются там, где люди привыкли ждать объяснения, и начинаются там, где, казалось бы, не было причин. Ни привычного «жили-были», ни логичного «и вот наконец». Просто – фрагмент. Без начала, без конца, без чёткого сюжета. Но все истории поразительные, шокирующие, ошеломляют своим непредсказуемым содержанием.

И сразу предупреждаю, чтобы не было потом недомолвок. Все события, описанные в этой книге, можно разделить на две группы. Первая – то, отчего стынет кровь и волосы шевелятся на затылке. Явления, феномены, происшествия, для которых учёные мужи, даже если захотят, не могут дать однозначных объяснений. Возможно, пока не могут. Полтергейст, призрак в таежной избе, голос из пустоты – это всё отсюда. Такие истории не вписываются в привычные представления о мире. Но они случаются. И отрицать их – было не верно. Хотя, верить или не верить – дело личное.

Вторая группа – случаи иного рода. На первый взгляд – тоже жуть, тоже сердце в пятки. Но потом, если покопаться, если не лениться искать ответы, выясняется: за этой жутковатой историей стоит самая что ни на есть земная, научно подтверждённая причина. Просто она мало кому известна. Не потому, что её скрывают, а потому, что она лежит за пределами житейского опыта. Такое бывает – страшно, но объяснимо. Правда от того, что у явления есть своя физика или биология, легче оно не становится. Страх ведь не спрашивает, есть у тебя соответствующий диплом или нет.

Оба этих типа событий включены в сборник без скидок и поблажек. Потому что главное здесь – не ярлык «научное» или «ненаучное». Главное –сама история. И то чувство, которое она оставляет в душе, когда ты её проживаешь вместе с теми, кто всё это на самом деле видел, слышал, пережил.

А теперь – ближе к делу.

Достоверный рассказ, как показывает практика, – это либо личное переживание человека, который сам оказался в гуще необъяснимого, либо кусочек чужой жизни, случайно подсмотренный и запомнившийся навсегда. Человек – один или вместе с другими – случайно делает наблюдение, или с ним происходит происшествие, которое не лезет ни в какие привычные рамки. Факт события – вот он, перед глазами. Отмахнуться нельзя. А вот объяснить – часто не получается.

И тогда рождается история. В ней нет выстроенной драматургии. Нет «хорошо забытого» детективного сюжета, где все ниточки в конце сходятся. Здесь – только то, что было на самом деле. Со всеми нестыковками, с недосказанностью, с тем зыбким чувством, когда внутри холодеет, а разум твердит: «Этого не может быть».

Но, как показывает жизнь – может. И это, как известно из сотен таких свидетельств, случается сплошь и рядом.

Всё, что вы прочитаете дальше, – не выдумка. Это – сырая, не подкрашенная реальность. Сохранившаяся в памяти тех, кто готов был ею поделиться. А я, со своей стороны, постарался передать её без прикрас, но и без ущерба для той самой тайны, которая, как свежий след на снегу, манит читателя вглубь.

Добро пожаловать в мир, где чудесам часто нет объяснения. И где они от этого становятся только реальнее.

Таинственный водораздел

Наша сибирская тайга – это безграничный мир дикой природы, который удивляет, вдохновляет, порою пугает, но неизменно заставляет относиться к себе с большим уважением. Это мир, живущий по Уставу, написанному не людьми, а временем, природой, и неведомыми силами. Тайга надёжно хранит много забытых неразрешимых загадок и невероятных тайн. И некоторые из этих тайн – не просто секреты. Это строгие заветы, предупреждения ныне живущим. Оставленные теми, кому повезло вернуться из-за запретной черты.

За долгие годы, которые провёл, преодолевая непролазные чащобы, горные перевалы, топкие мари, ночуя в зимовьях и на берегу чистых рек, со мной происходило много интересных случаев, и ряд из них запомнились своей таинственностью и необъяснимостью произошедшего. Расскажу вам немного про довольно необычное приключение, в которое угодил, нарушив строгий запрет своих славных предков. И этот поступок перевернул моё понимание мира, оставив в душе глубокий, холодный след, который не согревают даже самые жаркие костры. Это, так сказать, присказка, а далее – суровая быль.

В тайгу я начал ходить ещё в своём далёком детстве вместо детсада. Постоянно посещал её увлекательные уроки. Моим воспитанием занимались мудрые таёжники, охотники-промысловики – дед с отцом. В буквальном смысле слова оба являли собой кладезь таёжной мудрости. Чистые и светлые люди, с широкой душой, не загаженной всевозможными пороками, которые поработили многих городских жителей.

Я хорошо помню деда – сухого, жилистого, с руками, покрытыми сеткой глубоких шрамов. Его лицо, изрезанное морщинами, как кора старой лиственницы, всегда хранило спокойствие, но глаза – серые, пронзительные, как небо перед грозой – видели то, что скрыто от других. Он редко улыбался, но, когда это делал, морщины разбегались тёплыми лучами, и становилось понятно: в этом суровом человеке живёт добрая, глубокая душа. Отец был под стать ему – кряжистый, молчаливый, но каждое его слово весило больше, чем иной длинный монолог городского жителя.

Большинство полезных, необходимых для выживания знаний получил в процессе общения с ними. Они постепенно и наглядно приучали к особенностям таёжного бытия: хотели, чтобы я по их стопам пошёл, продолжил непростое семейное дело. Дескать, охотничье ремесло завсегда было хорошим, хотя и трудным занятием для настоящего мужчины. Но это «занятие» было не работой. Это было служение. Служение истинному хозяину леса, с которым они заключали негласный договор: брать ровно столько, чтобы жить, и отдавать – уважением, памятью, соблюдением законов.

Ещё мальчишкой научили меня распознавать птичьи да звериные следы, знать повадки зверья, в любой ситуации разводить огонь, обустраивать лагерь. Прокладывать путь без компаса и карт, а по солнцу да звёздам, ведь у настоящих таёжников в голове имеется своя карта. Она вытравлена в подкорке памятью и чувствами: где пахнет сыростью – там родниковый ключ, а где сердце замирает без причины – там нужно свернуть, не глядя. Идут настоящие таёжники по ней, не сбиваясь с пути, особым чутьём определяя направление и угадывая поджидающие опасности.

Однажды, указав на ночное небо, густо усеянное яркими созвездиями, дед показал мне среди них Большую Медведицу и Полярную звезду, сверкавшую ярче всех остальных ночных свечек. Сказал: «Запомни, внучок, эту звезду хорошенечко, она всегда приведёт тебя домой». «Домой» – это было не просто к порогу избы. Это было в мир людей, в тепло, в реальность.

Советы давали дельные и практичные: «Любого зверя или птицу просто так бить нельзя. Хариуса, тайменя лови столько, сколько для жизни надо, не больше. Нашел золотой корень, если сам или кто-то из близких болеет, тогда возьми, а так не тронь, пусть растёт, и без него много лечебных травушек имеется. Нашёл золотишко – пусть лежит, не связывайся, беду приносит. А будешь безобразничать, так тайга может и наказать. Перед тем как зайти в тайгу, запомни, с какой стороны светит солнце, чтобы на выходе оно было, с другой стороны. Решил, что заблудился, – не паникуй, не мечись понапрасну. Присядь на пенёк, отдохни, перекури, успокойся и только тогда принимай решение. Лесных даров не бери, дичи не бей больше, чем надо».

Это был моральный кодекс, свод правил совместного проживания с гигантским, могущественным соседом. «Тайга, – любил повторять дед, – как женщина. Её надо любить, уважать, но никогда не переступать черту, которую она сама провела. Переступишь – загинешь, пропадёшь, и никто не найдёт».

Я совсем малым пацаном был, но хорошо помню, как дед заповедал строгий наказ ни в коем разе не посещать одно место. Когда это произошло была золотая осень, а мы отправились с ним проверить зимовья на охотничьих угодьях перед началом промыслового сезона. На календаре была середина сентября, бабье лето в самом разгаре, откуда-то летели подгоняемые тёплым ветром лёгкие серебряные паутинки, в чистейшем воздухе чувствовались родные, ничем не передаваемые ароматы, которые ни с чем не спутать и невозможно позабыть.

К полудню прошли половину пути, по дороге добыв пару рябчиков. Дед подстрелил их ловко, почти не целясь, – его старая, видавшая виды двустволка глухо ухнула дважды, и птицы упали в высокую траву, даже не встрепенувшись. Остановились на берегу лесной речушки, неспешно несущей свои чистые воды куда-то на север. Вода в ней была тёмной, почти чёрной на глубине, но на просвет, если зачерпнуть ладонью, – прозрачной, как слеза. Решили отдохнуть, пообедать.

Вскоре полным ходом шёл процесс приготовления первой осенней похлёбки из добытой дичи. Этим важным занятием заведовал дед, колдуя над закопчённым котелком, из которого растекались умопомрачительные запахи. Это был запах самой жизни, простой и настоящей. Дед умел творить из простых продуктов нечто такое, что заставляло даже сытого человека облизываться. Мне же была поручена черновая работа: ощипать, разделать свежедобытую дичь, почистить лук, помыть зелень. Помню, похлёбка удалась на славу. Наваристая. Впрочем, как всегда.

Потом пили густой, с дымком, чай, отдыхая перед продолжением пути. Дед сидел на лапнике, скрестив ноги кренделем, слушал не надоедающую мелодию огня, иногда шевелил толстым прутом угли в кострище, курил ядовитую самокрутку, от дыма которой увесистые комары на лету падали в глубокий обморок.

День с утра был пасмурным. Небо затянули плотные, свинцовые облака, и казалось, что они вот-вот разродятся холодным дождём. Но, вопреки предчувствиям, неудержимое солнце прорвалось сквозь угрюмые облака, осветив вдали серые вершины водораздела, который до этого момента прятался в тени. Он показался мне зубчатым хребтом какого-то исполинского, спящего чудовища. И тогда дед, уже затушивший костёр, вдруг замер. Его рука, державшая тлеющий прут, на мгновение зависла в воздухе. Он долго, пристально смотрел в ту сторону, и в его взгляде мелькнуло что-то такое, отчего у меня, даже не понимающего причины, мурашки поползли по спине. И тут дед ткнул концом прута в его направлении, выпустил очередную порцию едкого дыма и хрипло сказал: «Запомни, внучок, раз и навсегда: не вздумай ходить к вершине этого водораздела». Фраза повисла в воздухе, тяжёлая, как свинец. Это был не совет. Это был зарок. Заклятие.

Я всегда был любопытным мальчишкой, и любое «нельзя» разжигало во мне огонь желания. Конечно, поинтересовался, почему туда нельзя? Ответ был краток: нельзя и всё, слушайся, иначе загинешь. В его глазах, обычно спокойных, как вода в омуте, мелькнула тень. Не страха. Предостережения. Знания, которое лучше не знать.

Затем, по возвращении домой, я уже отца всё пытал: почему? Но предки мои мужики суровые были, нельзя и всё, отстань, займись лучше делом. Их солидарность была пугающей. Они охраняли не место, а меня. Но вот от чего – не говорили.

Прошли десятилетия. Я вырос, стал успешным охотником. Женился, родились сыновья, я учил их тому же, чему учили меня. Но часто в ясную, солнечную погоду я завороженно смотрел на виднеющиеся там далеко величественные вершины. Они манили меня. Нет, не золотом, не дичью, а чем-то иным, неизведанным. Они стояли там, у горизонта, молчаливые и вроде бы безобидные, но в их молчании мне чудился вызов. «Ты не знаешь, что там, –говорил внутренний голос, – Может быть, там просто камни, а может –найдешь ответы на вопросы, которые никто не смеет задать». Меня тянуло туда словно магнитом. Любопытство - червь, точащий разум. Оно шептало: «Ты же уже не мальчишка, а взрослый мужчина. Ты знаешь тайгу. Ты сможешь». Это был голос напористой гордыни, и я не смог устоять.

В свои зрелые года, когда уже у самого подрастал старший сын, всё же надумал сходить туда, интересно же. Конечно, понимал, что поступаю наперекор завету, но само это нарушение пьянило. «Я проверю, - думал я, - просто проверю. Вдруг дед ошибался, или его предупреждение относилось к тем, кто был слабым неумехой?» Решил отложить все важные и срочные дела и, собрав необходимые вещи, отправился в путь. Собираясь, чувствовал тихую внутреннюю дрожь, не страх, а волнение нарушителя, который вот-вот переступит священную запретную черту.

Со мной было две хорошо обученные восточносибирские лайки, оружие, небольшой запас продуктов, думал путь туда-сюда, максимум дня три займёт. Собаки были моей гордостью – умные, опытные, они безошибочно чуяли зверя, знали, как с ним поступить и всегда знали дорогу домой. Не могу сказать зачем, но взял я в тот раз старый компас. Дедовский, ещё первого советского выпуска, с потемневшей от времени шкалой. Сын остался дожидаться меня в избе, построенной возле нашего путика.

Отправился в путь навстречу неизвестности рано, сразу после рассвета. Тоже стояла золотая, но дождливая осень. Небо было затянуто, и мелкий, колючий дождик моросил с самого утра, превращая тропу в скользкую кашу, но я шёл, не сбавляя шага. Меня вело упрямство.

Уже к вечеру добрался до намеченной точки. Огляделся, вроде рядовое место, протяжённый гребень горы, источник нескольких рек, обычные покатости да уклоны рельефа, по которым в разные стороны текут небольшие водные потоки, кругом валуны, отвесные прижимы, скалы. Чуткие собачки бегают рядом челноками, гавчут, как обычно. Вот только эхо мне показалось странным, со всех сторон возвращается. Оно запаздывало, искажалось, будто звук бежал не по воздуху, а по какому-то извилистому лабиринту, и возвращался уже чужим.

Солнце на западе уже скатилось за гребень отдалённого леса, скрываясь в чаще перемешавшихся стволов деревьев и их теней. Опустились сиреневые сумерки. Ещё не темно, но предметы в отдалении уже потеряли свои чёткие очертания. Камни стали казаться серыми, призрачными, похожими на лежащих в ожидании зверей. Стало прохладно. Дневные звуки тайги постепенно затухли, мои собачки тоже как-то притихли. Они сидели, уткнувшись мордами в сторону леса, и лишь изредка поводили ушами, ловя то, чего не слышал я. А тишина здесь была не такой, как в обычном лесу. Она угнетала, давила.

Заночевали возле костерка. А проснувшись поутру, я понял, что не узнаю местности, не знаю, куда идти. Ландшафт вокруг изменился фундаментально, как будто за ночь кто-то переставил декорации. Вчера недалеко от моего лагеря была тайга, сейчас кругом одни лишь мрачные скалы. Небо затянуто плотной серой мглой, из-за которой не может пробиться главный дневной ориентир – солнце. Вроде логично идти вниз по ближайшей речке, но она в сыпуху, в россыпь-курумник ушла, да и уверен, накануне я не передвигался здесь. Техника хождения по курумнику (его часто называют каменная река) не так проста, как может показаться на первый взгляд. Нетренированному человеку там легко получить растяжение или тяжёлую травму при падении на камни. Я-то знал это не понаслышке, но даже мой опыт казался бесполезным: камни были не просто скользкими – они словно плыли под ногами, меняя положение, и я то и дело оступался, цепляя сапогами острые грани.

Промысловый охотный стаж у меня уже был немалый, а всё-таки сплоховал, заблукал, как городской пацан. Вокруг монотонная местность, никаких чётких ориентиров нет. Небо в тучах, угрюмые скалы нависают, морально давят. Как я среди них очутился, не понимаю. В какой-то момент не по себе стало. Здесь было слишком тихо. Слишком неподвижно. Воздух стал гуще, тяжелее дышалось, будто я забрался в огромный, каменный мешок, и кто-то медленно затягивает горловину. Не понимал, куда нужно идти. Я вспомнил дедовы слова: «Если сердце замирает без причины - от этого места нужно свернуть». Но сердце моё замирало в каждом направлении.

Достал старый компас, глянул и от удивления рот открыл, а стрелка-то кругами быстро вращается, как секундная на часах! Магнитный полюс здесь явно был не там. Или здесь не было полюса вообще. Я потряс прибор, постучал по стеклу – бесполезно. Стрелка металась, как загнанная птица, не желая успокаиваться. В тот миг впервые остро, до звона в ушах, понял: я здесь чужой. Это место нам не радо, но и не отпускает. В общем, попал в какую-то непонятку. «Дело нечисто, - пробормотал я вслух, и мой голос, отскочив от скал, вернулся хриплым, чужим эхом. - Очень нечисто».

Пошёл мелкий дождь, понижая моё нерадостное настроение. День ещё по неприветливым камням блукал. Как учили предки, не паниковал, не метался по сторонам, отдыхал, старался принять взвешенное решение. Но решения не было. Каждый новый маршрут заканчивался тупиком в скалах или обрывом в туманную пустоту. Это место не просто сбивало с толку. Оно играло с нами. Мы словно оказались перед исполинским, бездушным организмом, который рассматривал нас через щели между камнями, оценивал, решал – съесть сейчас или оставить на потом. Когда опустились сумерки, а затем стемнело, мы с лайками так и не смогли выйти из ловушки, из этого гнетущего каменного мешка.

Снова там неспокойную ночь пришлось провести. Всё время казалось, что кто-то из темноты пристально, не по-доброму смотрит. Ружьё под рукой держал, готовый в любой момент нажать на спусковой крючок. Но в кого стрелять? В пустоту? В собственный страх? Собаки тоже были чем-то сильно встревожены. Всю ночь ко мне поближе жались, шерсть стояла дыбом, то и дело тихо, надрывно рычали в темноту.

Крепко я тогда задумался. А поутру сразу собак на прочную сворку пристегнул. Вспомнил, как дед с отцом учили: ежели совсем выхода нет, так хоть им доверься. Помогут. В тот момент я понял всю глубину их мудрости. Человек полагается на разум, на карты, на приборы. А собаки - чувствуют мир кожей, носом, сердцем. Они те, кто не сбивается, потому что идёт не к цели, а домой. Доверился своим напарникам. Сказал: «Домой!» И они потянули. С отчаянной, почти панической силой, будто чувствуя, что, если замедлим шаг, каменные стены снова сомкнутся. Они шли не по прямой - петляли, останавливались, принюхивались, но каждый раз выбирали направление, которое казалось мне абсолютно нелогичным. Но я шёл за ними, уже не размышляя, уже не сомневаясь, просто доверяя, как верил в детстве своему деду.

И ведь вывели меня собачки, хотя совсем не туда, откуда заходили, но в знакомые места вывели. Когда увидел знакомый, приметный кедр с раздвоенной вершиной, мне показалось, что заново родился. Я опустился на колени, обнял собак, и они, виляя хвостами, тыкались мне в лицо мокрыми носами, словно говорили: «Мы тебя вытащили, дурачина ты этакий!» Как только мы спустились с того проклятого водораздела, глянул я на компас, стрелка замерла, указав на север с покорностью исправного механизма. Порча закончилась. Но в душе остался осадок - густой, липкий, как болотная трясина.

Вскоре до избы дошли, где сын дожидался, дрова заготавливал, крышу чинил, щели меж брёвен мхом набивал. Он был похож на меня в молодости – такой же широкоплечий, с такими же внимательными глазами. Увидев нас, обрадовался, на мгновение замер, а потом бросился навстречу, и я с удивлением заметил, что он бледен. А потом и спрашивает, где, мол батя пять суток-то носило?

Пять суток? Пять! Конечно, удивился такому вопросу, ведь точно знаю, ночевал-то на вершине всего две неуютные ночи. «Сынок, – переспросил я, – ты уверен?» – «Да ты что, батя, я каждый день на крыльцо выходил, ждал. Ты ушёл в понедельник, а вернулся сегодня – в субботу. Пять дней!» Тут у меня в голове щёлкнуло. Я пропал. На целых три дня пропал из времени. В эти мгновения мир вокруг меня словно качнулся, и я вдруг остро понял, что тайга не только хранит секреты – она умеет перекраивать реальность. Как нож, она режет ткань времени, и человек, попадая в её складки, выпадает из привычного потока. Я мог бы остаться там навсегда. И никто бы не узнал.

Смолчал я тогда. А что мог сказать? Что потерял трое суток в каменном мешке, который, возможно, и не существовал в нашем времени? Мог бы рассказать о том, что мы пережили, но какой смысл? Сын бы, скорее всего, не поверил, или, что хуже, – поверил бы и решил бы сам проверить, как это сделал я.

Но потом строго-настрого наказал сынам и внукам никогда не ходить на тот водораздел. Беда поджидает, как верно говорил мой дед, там можно загинуть. И он это точно знал, видно, не все с той загадочной вершины смогли вернуться. Я подумал о тех, кто не вернулся. О том, что их, возможно, тоже манил этот молчаливый зов, и они шагнули в него безвозвратно. Их имена остались в памяти родных, но само место – оно забрало их в свою глубину, как вода забирает утопленника. И я теперь это знаю. Знанием, въевшимся в кости холодом тех двух ночей и потерей трёх дней жизни. Этой ценой приобрел право повторить зарок деда: «Не вздумай ходить». И теперь в моих словах, как когда-то в словах деда, звучит тот же оттенок - не угрозы, а горькой истины. И когда я смотрю на сына, который иногда задумчиво глядит в сторону того водораздела, я повторяю слова деда, и добавляю: «Не потому, что тебе нельзя. А потому, что ты нам нужен. Живым».

Рассказ по мотивам истории, которой поделился читатель с ником Костя Ланг.

Живой камень или Встреча с загадочным феноменом

Я очень благодарен судьбе за то, что довелось наблюдать огромное количество неповторимых рассветов и закатов в довольно безлюдных местах: в суровых горах, дремучей тайге, на непроходимых болотах, берегах красивых рек. Там, где цивилизация - лишь слух, а истинными хозяевами являются ветер да тишина, длящаяся тысячелетиями. И могу смело утверждать, что с активными людьми, которым невыносимо находиться долго на одном месте, очень много интересного случается. Такого, с чем вряд ли столкнётся обыкновенный городской житель. Ибо такой человек ходит по асфальту, а мы – по самой коже планеты, и порой эта кожа вздрагивает, открывая проходы в иные, неведомые слои реальности.

Я так по своим знакомым и себе лично сужу. Мой жизненный путь нельзя назвать скучным, да и вряд ли он может быть иным у опытного геолога. Более чем за 20 лет полевых экспедиций столько было невероятного, что можно не одну толстую книгу написать. В целом необычности делятся на несколько групп: встреча с редкими животными; знакомства с необычными людьми (в частности, со староверами, шаманами); невероятные спасения в критических ситуациях; удивительные находки седой древности; необъяснимые физические явления (в том числе НЛО). Но случай, о котором хочу рассказать, стоит в этом списке особняком. Он не громкий, не драматичный. Он тихий. И от этого – не менее таинственный.

Однажды мне в своей геологической практике удалось, или посчастливилось, повстречаться с «живым камнем». Было это более двадцати лет назад в незабываемой республике Тува. В краю, где небо настолько близко к земле, что кажется, будто его подпирают острые пики Саян, а воздух прозрачен и густ, как старый, выдержанный кумыс. В красивом краю, богатом водными ресурсами: глубоководными реками, неисчислимыми озерами ледниково-тектонического происхождения, неподвижно-холодными болотами, подземными водами, высокогорными ледниками.

Местная природа впечатляет своим многообразием, степи и пески здесь соседствуют с горами и чистейшими реками, коих здесь более двух тысяч. Это территория бесконечных степей, бескрайних лесов, красивейших гор, чистейших озёр. Край контрастов, где безмятежная гладь озера может в один миг почернеть от налетевшей с перевала бури, а тишину прорежет не крик птицы, а далекий, как эхо из прошлого, гортанный напев тувинского хоомея. Находясь здесь, воистину понимаешь, как же мал человек и огромны обступающие его бескрайние пространства. Во многих районах населенных пунктов почти нет, в особенности вдали от рек. В общем, знакомство с этим краем оставляет неизгладимые впечатления, которые невозможно передать словами, чтобы понять - надо там быть!

Ну так вот, незабываемая встреча с «живым камнем» произошла в окрестностях озера Оюктаар-Холь. Вокруг этого большого водоема лежала черновая тайга, за ней располагались величественные горы. Наша геологоразведочная партия тогда стояла лагерем рядом со старинной деревней староверов, располагавшейся в устье реки Сарыг, вытекающей из вышеназванного озера. Староверы смотрели на нас, на геологов, со сдержанным любопытством и легким неодобрением. Их мир был выстроен по иным, незыблемым канонам. «Не тревожьте спящие камни, – сказал один старик с длинной, седой бородой, когда мы проходили мимо его избы. –У них есть память. И они умеют сердиться». Мы тогда посмеялись, но его слова засели в голове.

В маршруты мы ходили, сначала переправляясь на лодке через озеро, а затем дальше отправлялись пешком в горы, пробираясь по едва заметным звериным тропам. Если говорить простым языком, то мы изучали, какими природными минералами богаты конкретные участки в данной местности.