Достаточно хорошая сепарация. Книга для тех, кто учится отпускать

«Мне кажется, я какая-то сломанная, — пишет она в чате на третьем занятии. — Прошло больше года. Я пробовала всё: терапию, медитацию, два курса по расставанию. Я вроде понимаю, что происходит. Но не могу сдвинуться».

На этом занятии мы делаем упражнение с картой отношений. Я прошу выписать всех значимых людей в нынешней жизни, нарисовать что-то вроде графа — где каждый из них на каком расстоянии, какие связи между ними. И отметить те отношения, в которых сейчас идёт сепарация.

Вера рисует карту. Через несколько минут пишет в чат: что-то странное обнаружила, нужно показать. Включает камеру, разворачивает листок к экрану.

В центре листа — она. Близко вокруг — несколько фигур: мать, отец, бывший муж, ещё несколько близких. Её бывший муж стоит почти на том же расстоянии, что и мать с отцом. Все трое — в одной плоскости, образуют что-то вроде маленького треугольника прямо рядом с ней. Остальные люди — гораздо дальше, на периферии.

«Я не понимала, что нарисую так, — говорит Вера. — Я думала, бывший будет где-то с краю. А он там же, где они».

Я предлагаю следующий шаг — побыть с этим образом в движении. Не танцевать про что-то конкретное, не отыгрывать сцены. Просто почувствовать карту телесно, пройтись по ней внутренне. Где живут эти три фигуры в её теле? Что хочется делать с каждой?

Несколько минут она движется. Камера выключена, я не вижу её. Слышу музыку, которую сам поставил. Когда она снова появляется, лицо другое.

«Я начала с бывшего, — говорит она. — Думала, там основная работа. Но движение само пошло к маме. Туда, где мама. И там оно остановилось. Я пыталась продолжать, но тело как будто не пускает. Стою у этого места и не могу никуда».

Мы продолжаем. Постепенно проступает что-то, чего раньше не было видно. Мать Веры — сильная, неоднозначная фигура; отношения у них всю жизнь были близкие и тяжёлые. Уход из родительского города в её ранние двадцать был внешне обычным — учёба, потом работа далеко от дома. Внутренне — никогда не закончился. Все эти годы она звонит матери очень часто. Не потому, что хочет, а потому, что иначе мать обижается, и эту обиду Вера не выдерживает. Бывший муж был очень похож на мать — не внешне, а по способу присутствия рядом. То же ощущение, что нужно постоянно отчитываться. Тот же страх обидеть. Тот же безмолвный долг.

«Получается, — говорит Вера медленно, — что я не могу уйти от него, потому что это было бы как уйти от матери. А от матери я не уходила никогда. Я не умею».

Я молчу. Это её фраза, и её нужно услышать самой.

«И полтора года я думала, что работаю с расставанием, — добавляет она. — А я работала не с тем».

Это не означает, что её страдание по бывшему мужу — выдумка. Совсем нет. Долгие годы жизни не выдумываются, и потеря этих лет — настоящая. Это означает другое: внутри расставания с мужем сидела неоконченная сепарация с матерью. Пока эта вторая работа не была даже названа, никакие усилия по «отпусканию мужа» не приводили к движению. Не потому, что усилия были недостаточными, а потому, что они были адресованы не туда.

После занятия Вера пишет короткое сообщение: «Мне страшно. Но впервые за это время я понимаю, чем мне на самом деле заниматься».

Я не знаю, чем закончится её история — потому что Веры в её цельном виде в группе не было. Были несколько женщин, чьи фрагменты сошлись в этот собирательный образ. Но первый шаг — увидеть, с чем именно ты имеешь дело — у каждой из них на занятии случился. И этот шаг трудно было бы сделать без различения двух процессов.

Эта история не уникальна. Я слышал её во множестве вариантов: сепарация с отцом, спрятанная в разводе; сепарация с умершей бабушкой, прорвавшаяся через увольнение; сепарация с родиной в эмиграции, ожившая при расставании с партнёром. Конкретные конфигурации разные, узор похож. Когда снаружи человек занят расставанием, изнутри идёт совсем другая работа.

Что это меняет для читателя

Если вы пришли к этой книге с болью нынешнего расставания, то, возможно, первое, что она может вам дать, — это разделение двух процессов, которые сейчас переживаются как один. Потеря конкретного человека — это расставание. Оно имеет свой путь, свои стадии горевания, свою длительность. И отдельно от него — или рядом с ним, в фоне — идёт работа сепарации. Она тянется из гораздо более ранних времён и имеет другой темп.

Эти два процесса разные. Они требуют разного внимания. Расставание нуждается в горевании, в поддержке, во времени. Сепарация нуждается в понимании паттернов, в работе с ранними фигурами, в перестройке внутреннего ландшафта.

Если их не разделять, обычно получается один из двух исходов. Либо вся энергия уходит в горевание по партнёру, а сепарация остаётся на месте — и тогда через год-два повторяется похожая история с другим человеком. Либо, наоборот, человек бросается «разобраться с родителями», игнорируя живое горе, — и сепарация идёт вхолостую, потому что нынешнее расставание не прожито и отбирает силы.

В этой книге мы будем говорить в основном о сепарации. О ней меньше пишут прямо, её труднее заметить, она не даёт быстрых результатов. Но именно она — та почва, на которой потом уже и расставания начинают идти по-человечески, и отношения становятся живыми.

А начать работу с сепарацией можно, как ни странно, с очень простого шага. С того, чтобы перестать путать эти два слова.

И еще одно — можно попробовать прямо сейчас, читая эти строки, почувствовать свои физические границы. Где заканчивается ваше тело? Какое между вами и окружающим пространством расстояние? Что происходит, когда вы представляете важного для вас человека, — хочется приблизиться или отодвинуться? Насколько чётко вы чувствуете различие между собой и другим?

Это простое телесное исследование может показать многое. Но не сразу. Иногда только через несколько заходов становится ясно, о чём именно тело говорит. Поэтому книга не требует, чтобы вы сразу поняли. Она требует только, чтобы вы не торопились и продолжали.

Дальше — подробнее.

Глава 2

Три способа уходить

Когда рождалась моя первая дочь, мы были хорошо подготовлены. Мы готовились к домашним родам: курсы, книги, видео, разговоры с опытными акушерками, собственная работа с травмой рождения через дыхание и телесные практики. Я знал, что будет происходить, знал, какие стадии, что может пойти не так, был уверен в техниках дыхания и присутствия. И при этом в какой-то момент я поймал себя на переживании, которого не ожидал.

Это было не страх и не растерянность — с ними можно что-то делать. Это было что-то более древнее и более глубокое: телесная паника, не привязанная ни к чему конкретно. Тело просто знало, что сейчас происходит что-то необратимое, и эта необратимость включала какой-то очень старый гормональный аварийный сигнал. Я потом назвал это для себя primal panic — первичная паника. И любопытным образом запомнил её не как проблему, а как отметку: «вот, оказывается, в родах есть ещё и это».

Когда рождалась младшая дочь, я встретил эту панику уже как знакомую. «Привет, ты снова тут». И хотя она была почти такой же сильной, внутри появилось что-то новое — узнавание. Я знал, что это. Знал, что оно пройдёт. И это знание ничего не отменяло, но делало панику не единственным, что есть.

С этого начинается вторая глава. С того, что у любого перехода — и особенно у очень раннего, телесного перехода — есть своя сигнатура, свой характер, свой способ случаться. И этот способ остаётся в нас и проявляется потом, во взрослой жизни, когда нам снова нужно откуда-то уйти.

Три ранних перехода

Классическая психология развития — начиная с Маргарет Малер в пятидесятые и шестидесятые годы — описывает сепарацию как процесс, который идёт не равномерно, а через несколько кризисных точек. Ребёнок не отделяется от родителя постепенно, как вода испаряется из стакана. Он делает несколько больших, качественных переходов — и каждый из них оставляет след.

Три таких перехода особенно важны, потому что именно в них закладываются базовые способы, которыми мы потом будем проживать любые значимые уходы.

Первый — рождение. Это не метафора, а буквальный первый опыт разделения. До этого мы существовали внутри другого человека; после — вовне. Это необратимо, это резко, это без возврата. Что бы потом ни происходило, к тому состоянию не вернуться. Сам факт этого перехода у каждого из нас есть в теле — хотя мы его и не помним сознательно.

Второй — период вокруг полутора лет, то, что Маргарет Малер назвала фазой rapprochement, воссоединения. Ребёнок к этому времени уже ходит, уже осознаёт себя как отдельного от матери, и это осознание приходит сразу с двумя противоположными переживаниями. Радость собственной способности двигаться. И — ужас от того, что я, оказывается, один. Малыш в этой фазе то убегает от матери, то стремительно возвращается к ней. Говорит своё первое осмысленное «нет». Учится быть собой через сопротивление другому. Это первая сепарация, которая идёт уже не в теле, а в отношениях.

Третий — подростковый возраст. Вторая индивидуация, как называл её Питер Блос. Это не повторение полутора лет, а новый виток. Подросток отделяется не от матери вообще — он отделяется от детской версии себя, связанной с родителями. И этот уход обычно сопровождается драмой: бунтом, гордыней, ощущением глобальности, «я больше никогда…», «я никогда не буду как они». Это сепарация, которая происходит уже в пространстве смысла — кто я, что для меня важно, куда я иду.

Для популярной книги я специально даю максимально простую карту. В реальности есть более сложная динамика и разные ситуации, но для минимально необходимой ориентации пока ограничимся этими тремя вариантами.

Эти три перехода различаются не только тем, когда они происходят, но и тем, в какой плоскости они идут. Рождение — сепарация физического тела. Полтора года — сепарация в отношениях. Подростковый возраст — сепарация в пространстве идентичности и социального мира. Каждый следующий переход строится на предыдущем и требует от человека большего: большей сложности чувств, большей способности выдерживать противоречия, большей зрелости.

Если какой-то из этих переходов прошёл сложно — а они все редко проходят идеально — его след остаётся. И потом, во взрослой жизни, при любой значимой сепарации этот след активируется. Мы начинаем уходить так, как когда-то ушли впервые.

Три способа уходить

Можно различать эти следы по их качеству и характеру движения.

Паттерн рождения — это резкий, необратимый, внезапный уход. Накопление. Ещё накопление. Ещё. И вдруг — всё, конец, больше не могу, выхожу. Никаких объяснений, никаких долгих разговоров, никаких этапов. Как будто что-то внутри говорит: или сейчас, или уже никогда. После такого ухода назад дороги нет — не потому, что кто-то сжёг мосты, а потому, что само движение было похоже на прорыв. Человек вынырнул на другую сторону, и возвращаться ему — значит проходить обратно через то, из чего только что вышел.

Во взрослой жизни это может выглядеть по-разному. Человек долго терпит отношения, в которых его не замечают, — и однажды собирает вещи, не оставляя записки. Работает в компании пятнадцать лет, накапливает всё больше раздражения — и в среду утром пишет заявление и больше не приходит. Эмигрирует «на одну ночь»: вчера жил, сегодня уехал, все объяснения будут потом. Часто такие люди сами удивляются своей внезапности — снаружи она выглядит как импульсивность, а изнутри ощущается как единственный возможный выход.

Паттерн полутора лет — это уход через конфликт. Через «нет», через границу, через скандал. Здесь уже есть оппонент, есть противостояние, есть явное противопоставление «я — не ты». И работа идёт именно через это противопоставление: я утверждаю себя, отталкиваясь от другого. Скандальные разводы, демонстративные уходы с работы, долгие письма с претензиями на двадцать страниц, публичные выяснения отношений в соцсетях. Здесь важно, чтобы все знали, что я ухожу, и знали почему. Как маленький ребёнок, который учится говорить «нет» и с удовольствием повторяет это слово, потому что за ним впервые появляется ощущение «я».

Паттерн подростковый — уход через драму. Через смерть и возрождение. Через тотальность: «всё кончено», «я больше никогда», «всё это была ложь». Внутри такого ухода часто живёт гордыня, обида, ощущение правоты. Бывший партнёр обращается в демона; бывший работодатель — в символ системы, которая меня не поняла; бывшая родина — в место, куда я никогда не вернусь. Здесь уход — не просто изменение жизненных обстоятельств, а радикальный поворот идентичности. «Я больше не тот, кем был, и всё, что было связано с той версией меня, теперь мертво».

Это не типы людей. Это не способы, жёстко привязанные к биографии. В каждом из нас живут все три способа (и даже больше) — потому что каждый из нас прошёл через все три перехода. Но у большинства есть любимый, наиболее привычный, наиболее готовый к использованию, «домашний». И узнавание своего любимого способа — это уже часть работы.

Я приведу здесь идею простого исследования:

Вспомните два-три своих последних значимых ухода. Из отношений, с работы, из компании друзей, из города. Что между ними общего в движении? Как именно вы это делали? Внезапно, в один момент? Через долгий скандал и отстаивание? Через ощущение драматичного конца всего?

И часто оказывается, что разные эпизоды внешне разной жизни сделаны одинаково. Один и тот же паттерн работает в разных декорациях.

Три паттерна в разных плоскостях

Я говорил, что каждый переход разворачивается в своей плоскости: рождение — в теле, полтора года — в отношениях, подростковый — в сфере смыслов. Это различение помогает понять, почему одни уходы переживаются телесно до физической боли, другие — как непрерывный внутренний диалог с оставленным партнёром, а третьи — как философский кризис, как вопрос «а кто я теперь».

Если активен паттерн рождения, уход проживается преимущественно телом. Вы можете не спать, не есть, телесная сторона знает, что произошло что-то необратимое, даже если психика ещё не до конца согласна. Симптомы, которые чаще описывают в терминах травмы и шока: диссоциация, онемение, волны паники, телесное ощущение, что из тебя что-то вытащили. Это не «эмоциональная реакция» в привычном смысле — это телесная перестройка.

Если активен паттерн полутора лет, уход проживается в отношениях. Бесконечные мысленные диалоги с тем, от кого ушёл. Прокручивание обид и ссор. Нужда обязательно доказать свою правоту, даже когда всё уже сказано и никого рядом нет. Зависимость от того, что скажут общие друзья, — не потому, что важны их голоса, а потому, что нужно, чтобы кто-то подтвердил: я был прав. Это уход, в котором другой человек ещё долго остаётся активной фигурой внутри, и работа идёт через его символическое присутствие.

Если активен подростковый паттерн, уход проживается в идентичности. Вопросы типа «кто я теперь, без них», «кем я был всё это время», «как я мог». Тотальные переоценки прошлого: оказывается, всё было не так, как казалось. Новая одежда, новый круг общения, иногда новое имя. Это уход, в котором главная работа — собрать себя заново после обвала прежней конструкции.

Конечно, в реальной жизни эти плоскости смешиваются. Один и тот же уход может идти и в теле, и в отношениях, и в идентичности одновременно. Но обычно одна из плоскостей доминирует — и это может подсказать, какой из ранних паттернов включился.

Оговорка про память рождения

Здесь нужно сделать одну важную оговорку.

Представление о том, что опыт рождения остаётся в теле и влияет на последующую жизнь, имеет разный статус в разных традициях. В классической психологии развития — у М. Малер, у Д. Стерна, в современной психологии привязанности — есть хорошие данные про первые месяцы и годы жизни, но собственно родовой опыт обычно не рассматривается как обладающий специфической памятью. В трансперсональной психологии, прежде всего у Станислава Грофа, есть подробная теория перинатальных матриц, которая приписывает опыту рождения большое психологическое значение. Эта теория клинически богата, многим профессионалам она даёт рабочий язык, — но в академических кругах она, как минимум, спорна. Воспроизвести эффекты, которые описывает Гроф, в контролируемых условиях до сих пор не удалось, и исследователи относят её к гипотезам, а не к установленным фактам.

В первые годы практики в дыхательных техниках я активно пользовался моделью перинатальных матриц. Поскольку я еще присутствовал при достаточно большом количестве домашних родов, то внутри есть опыт непосредственной встречи с разными динамиками этих этапов жизни. И сейчас иногда в процессах разных клиентов я как будто узнаю телесный «вкус» этого периода и тогда предлагаю его как метафору или объяснительную модель.

Моя позиция теперь прагматическая. Я не утверждаю, что человек буквально помнит свои роды и что из этой буквальной памяти вырастают взрослые паттерны ухода. Это не то, что я могу доказать, — и не уверен, что это вообще можно доказать в научном смысле. Но я вижу другое: у людей действительно есть узнаваемые типы ухода, и эти типы хорошо описываются через метафоры рождения, раннего детства и подросткового кризиса. Работают ли эти метафоры потому, что за ними стоит буквальная телесная память, или потому, что они резонируют с какими-то универсальными структурами психики, — я точно не знаю. Но они работают: узнавание этих паттернов действительно помогает людям видеть своё поведение и начинать его менять.

Так что эта глава предлагает не теорию происхождения, а язык описания. Три паттерна — это не объяснение «почему я такой». Это инструмент: увидеть «как именно я делаю это сейчас», и через это увидеть возможность делать по-другому.

Лена и ее танец

Еще одна история, которую я хочу рассказать. Назову её героиню Леной.

Лена пришла на курс с непонятным для неё самой запросом. «Мне сложно уходить, но я не понимаю, что конкретно происходит». В отношениях с партнёром, с которым они расстались несколько месяцев назад, она уже прошла несколько стадий: горе, обиду, принятие. Всё вроде бы на месте. И всё же что-то не двигается. Она чувствует, что внутри всё ещё идёт какая-то борьба, но не может понять — с кем и о чём.

На занятии, где мы работали с тремя паттернами, я попросил участников двигаться, пробуя каждый из них. Не играть, не имитировать, а попробовать, как тело отзывается на каждую из трёх разных «температур» ухода. Сначала паттерн рождения — резкий, телесный, без слов. Потом полтора года — через отталкивание, через «нет», через границу. Потом подростковый — через драму, через тотальность, через большой разрыв.

Лена выбрала полтора года. Но не сразу.

Сначала она ничего не могла сделать. Стояла посреди комнаты и чувствовала, как тело становится тяжёлым, как будто наливается свинцом. «Я не могу отталкивать», — написала она в чат. «Я не умею. Что-то внутри держит».

Я предложил ей попробовать найти не то отталкивание, которое похоже на крик или удар, а то, что просто занимает пространство. Танец, в котором тебя так много, что для другого не остаётся места.

И здесь в её движении вдруг появилось что-то совершенно неожиданное для неё самой. Короткие, текучие, почти скользящие движения — в ногах, в корпусе. Перенос веса с одной стороны на другую, лёгкий уклон, быстрый шаг в сторону. Она сама остановилась, прислушалась к тому, что только что делало её тело, и засмеялась.

«Это похоже на драку, которая выдаёт себя за танец, — сказала она. — Тело уходит от удара, но так, чтобы со стороны казалось, что я просто двигаюсь. Откуда это вообще?»

Мы поговорили. Выяснилось, что Лена росла в семье, где прямой конфликт был абсолютно невозможен. Не было ни криков, ни хлопанья дверьми, ни прямого «нет». Все несогласия выражались полунамёками, уходами в обиженное молчание, длинными разговорами, в которых прямо ничего не говорилось. Лена росла в доме, где воздух был густым от невысказанных «нет».

И её тело — которое по всем возрастным таблицам должно было в полтора года научиться сопротивляться прямо — научилось сопротивляться по-другому. Всю жизнь, сказала она, она дерётся — но это никогда не выглядит как драка. Это уход без ухода. Это границы, которые нельзя ни увидеть, ни потрогать, но за которые нельзя переступить. Это танец, в котором танцующий одновременно готовится к удару и делает вид, что просто двигается.

«Я всю жизнь борюсь за свою отдельность, — сказала Лена, — но так, чтобы никто не заметил. Чтобы никто не обиделся. И теперь я понимаю, почему эти отношения так тяжело заканчиваются. Он просто не видит, что я ухожу. А я не умею уходить так, чтобы видели».

Это был момент узнавания. Не изменения — одно занятие никого не меняет. Но после этой встречи Лена знала что-то о своём способе уходить, чего не знала раньше. У её паттерна появилось имя и движение. И с тем, у чего есть имя и движение, уже можно работать.

Я вспоминаю её историю, потому что она показывает важную вещь: паттерны не обязательно выглядят так, как их описывают в книгах. Паттерн полутора лет — это не только скандал и хлопанье дверью. Это может быть и такое скрытое движение: то же самое внутреннее намерение (обозначить «я — не ты»), но в форме, которую семья ребёнка могла вынести.

Про пятидневку и культурный слой

Ещё одна вещь, о которой нужно сказать, — это культурные влияния.

Советская педагогика в её массовом варианте предполагала практики, которые современная психология развития считает травматичными. Самая известная — пятидневка: пятилетний ребёнок оставался в детском саду круглосуточно с понедельника по пятницу, родители забирали его только на выходные. Предполагалось, что это готовит к коллективной жизни и самостоятельности. На деле это означало систематический ранний опыт внезапной, необратимой, не объяснённой сепарации — паттерн рождения в чистом виде, но уже в возрасте, когда психика совсем по-другому это переваривает.

Такой опыт был не у всех, но он — только самый яркий пример более общей логики. Отдавать в ясли в год. Оставлять с бабушкой на лето без возможности возвращения. Переезды с родителями, которые были военными или инженерами, без обсуждения с ребёнком. Не говорить о чувствах, не прощаться, считать, что ребёнок «всё забудет». Всё это встроено в целое поколение — и передаётся дальше.

Поэтому когда мы говорим о трёх паттернах сепарации, важно помнить: они не только биологические и не только семейные. Они ещё и культурные. Для человека, выросшего в постсоветском пространстве, паттерн рождения чаще всего активирован гораздо сильнее, чем у его сверстника из страны, где этих практик не было. Это возможный контекст, в котором работает узнавание.

Диагностика — не цель

Я хотел бы закончить эту главу тем, чем не стоит заниматься, прочитав её.

Не стоит составлять сводную таблицу, какой у вас паттерн и что это значит. Не стоит прикидывать, какие уходы в вашей жизни какой тип. Не стоит ставить себе диагноз «я — паттерн полутора лет», потому что это ровно та форма использования знания, которая не работает. Это та же ошибка, о которой шла речь в прошлой главе, когда мы говорили о теории привязанности: превратить живую концептуальную рамку в этикетку.

Паттерны — это не коробки, не полочки. Это скорее музыкальные темы, которые могут всплывать в разных местах и разном сочетании. Иногда один и тот же уход начинается в паттерне рождения (внезапный, телесный), переходит в полтора года (скандал, отстаивание), заканчивается подростковым (драматичная переоценка). Иногда наоборот. Иногда все три работают одновременно, в разных плоскостях.

То, что имеет смысл делать, — это замечать. Обращать внимание. Когда в очередной раз встанет вопрос об уходе — от работы, из отношений, из города — можно задать себе простой вопрос: Как я сейчас ухожу? Какое в этом присутствует качество? Как это проживается телесно? С кем я внутренне спорю? От какой части себя я сейчас отделяюсь?