Земля моя ладанная. Стихи и рассказы

«Март капелями стучит…»

Март капелями стучит По пенькам, по кочкам. Воздух ладаном горчит, Курит в люльках почки. Под деревьями и вдоль Леса в липких смолах Островки из снега — соль Крупного помола. Расплавляет, что сургуч, Смолы утром рано, Закупоривает, жгуч Луч деревьям раны. Появились средь полей Первые проталины. У сосулек всё длинней Ноги, тоньше талии. Прошлогодний снеговик Скособочен дюже. Вот воробышек: «Чивик!» — Искупался в луже. Солнце яркое до дыр, Блеска начищается. Вот сверкает, что потир, В водах причащается. Цвет у неба, приглядись, С синевою нежненькой. Стебли-руки тянут ввысь Белые подснежники.

«День, зачатый в чреве ночи…»

День, зачатый в чреве ночи, Тщетно небо теребил: Он на свет что было мочи Раньше времени спешил. Содрогаясь, ночь от боли Дотерпела до утра И теперь по Божьей воле Разрешения ждала. Смысла не было перечить — Скоро явится дитя! Разогнав всю в небе нечисть, Успокоилась она. Шевельнулся в чреве ночи День. Толчок. Другой. И вот Занялся красивым, очень Алым цветом небосвод. Разгоралась на восходе Долгожданная заря — Угасала на исходе Ночь при ярком свете дня. Всё ему: и солнца лучик, Нарождённого дитя Он коснулся ножек, ручек, И о здравии лития.

«Небо серое с лиловым…»

Небо серое с лиловым. Воздух свеж. Мороз трескуч. С крыш катаются вороны, Снег под лапами скрипуч. Слышен хохот на задворках. Разудалая пора! На салазках, на картонках Мчится с горки детвора. В рукавах застыли льдинки. Словно собственная тень, За спиной собака Динка, Убывает скоро день. Вот уж тащатся салазки Во дворы. Мороз окреп. А в домах, как в доброй сказке, Украшается вертеп.

«Зимний день. Мороз трескучий…»

Зимний день. Мороз трескучий. Все дороги замело. В одеяло снежной тучи Всё завёрнуто село. Мы берём свои салазки И спешим скорей во двор. Зимний двор похож на сказку. Снег сверкает, что фарфор. Ветви древ — большие лапы Чудищ сказочных кругом. Вот за ночь подрос, как папа Стал высоким снежный дом. Как великие стратеги, И, как будто на века, Строим крепости из снега, Лепим мы снеговика. Снеговик как на картинке! Зазевается едва — В головном уборе с дыркой Птицам скормится еда. Можно ртом ловить снежинки И в сугробы взять упасть, Что в пуховые перинки, Ушибиться не боясь. Раскраснелись. Стало жарко. С крыши снег сорвался: бом! И моя сестрёнка Ларка Превратилась в снежный ком. Я её спасаю душу И, со славой храбреца, Шубку кроличью, что грушу, Вытрясаю у крыльца. Вот мы валенки на печке Сушим, варежки свои, В ней трещат поленья-свечки, Дух исходит от хвои. Во дворе стоят салазки. На столе лежит букварь. Прожит день, как в доброй сказке. Закрываю календарь.

«Уж кукушка не кукует…»

Уж кукушка не кукует. Словно слышен волчий вой, То в лесах и в рощах дует Чаще ветер верховой. Гладит травы против шёрстки: Лопухи, полынь, бурьян. Набралось чуть больше горстки В почву брошенных семян. Ощетинились овраги, Зная ветра буйну дурь: Выдирал из почв коряги, Насылал десятки бурь! Здесь утрами из туманов, В расстоянии руки, Выплывают параманы И монахов клобуки. За туманами зазимки Уж вдыхают холода. Ждать теперь весны озимке, Словно Божьего суда. Воздух треснул. Воздух ухнул, Словно бабушкин фарфор. И на землю снегом рухнул С плеч небесных омофор.

«Люблю ноябрьскую голость…»

Люблю ноябрьскую голость, Одежд использованных рудь И из души кричащий голос, Которым сдавливало грудь. Люблю ноябрьскую серость, Видна в ней истинная суть, И слова вызревшего спелость, И чувств невысказанных грусть. Люблю ноябрьскую строгость Геометрических фигур, И вечеров прохладных долгость Для человеческих натур. Люблю ноябрьскую сырость, Предсмертный воздуха глоток, И эту Божескую милость — Под прелью будущий росток. Люблю ноябрьскую ленность И отрешённость от всего, И эту сладостную пленность До пальцев кончиков его.

«Поминальные всё речи…»

Поминальные всё речи Ветра слышатся меж сосен — Отошла в иной мир осень. Откадил ноябрь. Свечи Не горят и не блистают На берёзах, липах, клёнах. Дни, сворачиваясь, тают, Дремлют в озимях зелёных. Небосвод то сер, то синий: Тучи, тучи, облака… Исхудавший в чёрной схиме Виден лес издалека. Ноги босые в сандалиях, Куколь давит на глаза. Так глядит с тоской он в дали, Что из глаз бежит слеза. Ветер треплет леса схиму, Разбивает в прах и пух! Пережить бы эту зиму, Закалить бы силы дух! Чтоб весной, мечту лелея, После стужи гробовой, Сбросив схиму, поскорее Зеленеть младой листвой.

«Топится банька…»

Топится банька. Парится речка. В речке таранька Водится. Свечки Жёлтые жгутся, Медленно тают. Дикие жмутся Утицы в стаи. Скоро простятся С Родиной малой И возвратятся В край постоялый. Смолкнут все птицы. Станет угрюмей Лес, погрузившись Снова в раздумье. И затвердеют Серы и голы Вновь на Авдея Ветви и стволы.

«Вечереет. Осень. Гулко…»

Вечереет. Осень. Гулко. Слышно, ветер как бежит Холодком по переулкам, И как воздух дребезжит, И как липы лист остывший, Раскачавшись, что фонарь За окном скрипит, и слышно, На селе звонит звонарь. Вся сквозна, бледна и тоща На холмишке за селом Из окна виднеет роща, Шепчет месяцу псалом. Сердцу горько — сердцу сладко… В моё тёмное окно Из большой небесной кадки Льётся свет давным-давно. Льнёт лоза в саду к шпалере Виноградная, гляжу, И моя крепчает вера — Зиму вновь переживу.

«Август. Лето на изломе…»

Август. Лето на изломе. Солнца луч с утра не дюж. В поле скирдами солома. Продевай оглобли в гуж! Запрягай свою лошадку! На повозке гужевой И не валко, и не шатко Повезём снопы домой Мимо вспаханного поля, Где добытчик и копач, Чтоб семян наесться вволю, Ходит важно чёрный грач. Мимо леса, где осины Заалеют к октябрю Под холодным небом синим, Строго по календарю. На полянах и опушках Задрожит осины лист, С приближеньем белых мушек Станет сладко-сахарист. Горше пекарской ванили Разойдётся листьев дух, И деньки, что нас манили, Превратятся в снежный пух.

«Месяц август — месяц жнивень…»

Месяц август — месяц жнивень. Благодарен август, щедр. Редки грозы. Редки ливни Из небесных хлещут недр. Остывают воды в реках На Ильи-пророка день. Так идёт из века в веки — В них купаться скукотень! Меньше требуются квасы — Жажды нет такой внутри. Больше празднуются Спасы, Как и прежде на Руси. В юбке серенькой из твида Попрошу в Орехов Спас Я святого Диомида — Пусть помолится за нас! Вечерком истопим баньку. С пылу, с жару из печи Вынем «бабушкины» шаньги — После баньки хороши! И, потягивая жгучий Тонкой струйкою чаёк, Будем видеть, как за кручей Горной прячется денёк: Не денёк, по сути, лето, Вместе с ним Орехов Спас На другом закрайке света, Где Макар телят не пас.

«Сколько их на свете — Родин…»

Сколько их на свете — Родин: Две, четыре или три? Вижу в ягодах смородин Ту, что помню, изнутри: Дом саманный в три окошка И поблизости лесок. Рвётся ягода в лукошко, Из берёзы в туесок. Из глубин леска, и с края, Ароматная на вкус, Очень сладкая такая, Клеит губы, клеит ус. Рвутся листья к маринадам, Кроме ягоды в компот. Вот уж мама будет рада! Летом дел невпроворот! Дышит, пышет чайник паром, Как рассерженный свистит, Из стекла пустая тара На носу его висит. На столе лежат рядками Налитые огурцы, Зонт укропный в помощь маме И чесночные зубцы. Сколько прелести в событье! Воздух свеж, хоть август жгуч. Вышивает память нитью Той, что спрял рассветный луч. Вот ещё одна картинка Мой порадовала глаз — Помидоры в паутинках. А за ней — Медовый Спас.

«В синих пропастях меж облак…»

В синих пропастях меж облак Солнце яркое встаёт. И земля меняет облик, Розой алою цветёт. И антоновкою пахнет. С раскрасневшимся бочком Плод, зевнув на ветке, ахнул! — На траву упал ничком. Травы мокрые согбенны, Им ли, матушкам, не знать, Что милей всего с коленей Гласу Божьему внимать. Солнце встало. Светит ярко. Серебра и злата сплав Отражают лавки в парках И соборов сотни глав. Открывают люди створки Золочёного окна, В них, потягиваясь, шторки Лезут в створки после сна. И петух соседский Борька Раскричался на жерди, Засвидетельствовал зорьку В синем небе, посреди. Огородный мой подсолнух Задирает к солнцу нос — Тот ещё небесный олух, Золотистый медонос.

«Изранен ветрами февраль…»

Изранен ветрами февраль. Изорванное в клочья небо. Но сквозь чернеющую даль Придут дожди, родятся хлебы. Пробьются травы через прель, Листву, оставленную в осень. И соловья услышу трель В день марта женский с цифрой 8. И до тепла подать рукой, Всего осталось-то — полвздоха, Чтоб с настоящею весной Мне повстречаться на Евдоху.

«Осени листья — церковные маковки…»

Осени листья — церковные маковки И золотые кресты. Годы горстями, возраст бальзаковский, Наши с тобою мечты. Осени листья — капли Христовой Крови, пролитой за нас, Напоминают нам снова и снова В этот уныния час. Осени листья — пасхальные крашенки, В берестяное лукно Их упакуют деревья-монашенки, Чёрное платьев сукно. Осень — картина отчасти прощальная, Но ощущаю покой, Лишь под ногами яичной, пасхальной Лист захрустит скорлупой. Осень — пора золотая раздумий И покаяний пора, Где сам себе монастырь и игумен, Чистый листок для пера. Лист припадает к подножию древа — К ступням Спасителя мы В ветхой одежде, но с крепкою верой Снова в преддверии зимы.

«Уже поля чернеют пашнями…»

Уже поля чернеют пашнями, И днями целыми дожди. Сады зелёные, вчерашние Цветными стали в эти дни. Погода по обыкновению Меняет осени наряд, А вместе с ней и настроение: То грустный, то весёлый лад. Бывает в дни погоды ясные В окно ветвей проглянет луч, И заискрятся листья красные. А воздух сладок и тягуч! И ветерок бежит, волнуется С небес, и сад волнует сам. И листик с листиком целуется. И мёд сбегает по устам. Бывает в дни, когда ненастье, Дождём сад залит через край, И я тогда хандры во власти, И рай в саду тогда не рай. И ветер в крике весь заходится, И листья рвёт с ветвей, и хмарь. — Бог даст, до завтра распогодится И успокоится бунтарь! Сад после трёпки, точно болен Казаться будет мне, и стар. Но был ведь жизнью он доволен, Пылал на солнце птицей-жар! Уж скоро в небе бирюзовом Сады начнут сквозить, чернеть, И вдоль полей с озимкой снова Остроги древние виднеть.

«Бреют флюгеры на крышах…»

Бреют флюгеры на крышах Истребители-стрижи. Звук пичужий чётче слышен, Нарезают виражи. Налетают, как цунами. Сеют-веют на гумне Мух и мошек с комарами, Прибивают их к земле. Тяжелы их крылья росны: Мошек, мух и комаров, Косят их стрижи, что косарь Травы утром в день Петров. Тучу гром сильней пришпорил. И земля, и лес дрожит. Дождь начнётся очень скоро — В гнёзда спрятались стрижи. Грома частые раскаты, Молний отблеск на стекле — Грозовые перекаты Разыгрались на селе. Даль невидимая рядом. Завернулась кутерьма. Огороды и ограды, Потемневшие дома Сникли все под тучей скорбной, Охватила их хандра. Бьёт свинцовый ливень дробный Из дырявого ведра. В грязных лужах капель всплески: Монотонный, ровный шум. Ни равнин, ни перелесков Не увидишь наобум. У окошка лезут думы В моё светлое чело Под грозы и ливня шумы, Захватившие село. Луч сверкнул. Смородин чисты На меня глядят глаза. Травы сделались душисты, Лишь закончилась гроза.

«Ещё будет много света!..»

Ещё будет много света! Но сентябрь — месяц хмурень, Лишь нахмурит бровь, примета, Значит, жди дождя и бури. И помчатся тучи с ветром, И закроют неба просинь, Словно бабушкиным фетром Лип, берёз касаясь, сосен. И запляшут капли шумно С ветром в ритме в стиле румба, Страстно так и так бездумно, Словно где-то на Курумбе. Вдруг раздастся, словно в рупор, Грома глас и ветра вопль, Осветится, словно купол, С золотою кроной тополь. А потом всё смолкнет, будто Ничего и не случилось — Просто с радугою утро Через шторы просочилось. Ещё будет бабье лето… Эти женские капризы! Ещё будет много света — Осень — дамочка с сюрпризом!

«Июльский день лучом распятый…»

Июльский день лучом распятый: Всё жгучей, жгучее огни. Грустят в лугах полынь и мята, Вся живность прячется в тени. Куда-то все исчезли птички. Горячий воздух давит, туг. Не слышно звонкой переклички — Всё будто замерло вокруг. В кустах не кружатся без толку Едва живые комары. Стрекочет только без умолку Кузнечик — подданный жары. В парчовой небо треуголке. Ему почудилась гроза. Как будто высохли и колки От зноя синие глаза. Ох! Тяжела в полях работа. Но солнце палит не щадя — Убрать хлеба людей забота, Успеть до первого дождя.

«Влаголюбивая, поэтому с претензией…»

Влаголюбивая, поэтому с претензией К июньскому засушливому дню Изысканная, нежная гортензия Склонила низко голову свою. Её запястья тонкие и шейка В ажурных, лёгких, белых кружевах — Весь день трудилась пчёлка-белошвейка В воротнике, манжетах, рукавах. Услышав сказ про божию коровку К полудню в ветра пламенных речах, Она дугою выгибает бровки. О, как она прекрасна при свечах Холодных звёзд! И вытянута шейка. И кисти рук, потянутые вверх. И не пугают тени — телогрейки, Ползущие со всех в округе стрех. Одевшись на рассвете в ожерелье, Такие дарят знатные князья Своим любимым мадемуазелям, Готова слушать трели соловья.

«Стихли февральские бури…»

Стихли февральские бури, И отзвенела капель. Вот и куличик в глазури С вербою к нам подоспел. Луч золотистый и меткий Льёт на куличик сусаль. Он на ажурной салфетке Смотрит в лазурную даль. Терпкая в вазочке верба Рядом роняет цветок. Русь пробуждённая с верой Кротко глядит на восток. Жёлтые солнце полоски Уж опускает за лес И колесом от повозки Крутится в сини небес.

«Спешат, как нижутся у храма…»

Спешат, как нижутся у храма, Как будто бусины на нить, Отцы и бабушки, и мамы, Когда б их в нить соединить. В руках сжимают вербы прутья С любовью, верою. При том С надеждой входят в храм и ждут, и Готовы к встрече со Христом. А к ним навстречу ладан клейкий — Молитв и святости слуга Летит, что пчёлка из келейки На пробуждённые луга. Горят в подсвечнике уж свечи. С иконы лик Христа глядит. Уж всё готово к светлой встрече. Уж к встрече всё благоволит.

«Старушке снова жарить соль …»

Старушке снова жарить соль — Она избавит от недуга. А юной трепетной Ассоль Дождаться праведного друга. А утру раннему встречать Кукушек, аистов, синицу. Кому-то главную начать Писать судьбы своей страницу. Не впасть бы в ложь. Не впасть бы в лесть. Плывёт под парусами шлюпка. По телу дрожь — Благая весть!