66 дней заточения. Культовый роман

Когда я был маленький, я очень боялся такой погоды. Я вспомнил, наш разговор с дедом. Мы сидели на кухне и пили горячий чай. За окном также бушевал ураган.

— А знаешь почему в грозу лучше не гулять? — спросил дед, громко отхлебывая чай

— Почему? — с интересом спросил я

— Потому что во время грозы можно нарваться на шаровую молнию

— А это что?

— Это огромный сгусток энергии, похожий на глаз циклопа — серьёзно ответил дед

— Ты шутишь? — с недоверием смотрел я на дедушку, стараясь понять по его выражению его лица обманывает ли он меня

— Почему же? Этот сгусток собирает энергию со всех электроприборов и потом БУ! Хаха — рассмеялся дедушка — Ну ты же взрослый мальчик и опять повелся

— Значит никаких шаровых молний не существует?

— Нет, они конечно же существуют, Это большой огненный шар, который появляется во время грозы. Он может быть красного, желтого или оранжевого цвета. Если будешь соблюдать меры предостороженности, то никакая шаровая молния тебе не страшна.

Эх, были времена конечно. Тогда, меня, маленького несмышленого Никитку можно было напугать одним неожиданным БУ.

Из мыслей меня вырвал голос деда:

— Чай будешь?

— Давай! — по детски обрадовался я

Мы сели на кухне, как в детстве и пили чай с баранками. Какой замечательный у меня дедушка и как жаль что я завтра уезжаю.

***

Когда наступил день отъезда, дед стоял на шаг позади меня, держась за сумку так, будто в ней хранился не только хлеб и рубашки, а вся наша общая история. Мы шли медленно. Он посмотрел на меня, и я увидел в нём одновременно гордость и бесконечную печаль. Его ладонь крепко сжала мою, и в этом жесте было больше слов, чем мы когда-либо могли бы высказать.

Я уехал, но память о том утре и о его тепле осталась со мной всегда.

Преступление

Когда я покидал свою деревню, то не представлял чего могу добиться. Сразу после школы я поступил в медицинский институт. Шесть лет учёбы прошли интенсивно — анатомия, патофизиология, клиническая практика. Я чувствовал одновременно гордость и постоянное напряжение: медицина дала смысл жизни.

После института я устроился в частную научно-исследовательскую лабораторию «Альянс». Я быстро стал частью команды, мы занимались разработкой лекарства от очень опасной болезни — «Идиаксиния». Рабочие дни были длинные, с частыми ночными сменами и обсуждениями результатов на досуге. Коллеги стали второй семьёй

Идиаксиния была редкой и тяжёлой болезнью с высоким уровнем смертности. Эта болезнь развивается по стадиям, всего их было четыре.

Стадия первая — слабость, тошнота, потеря аппетита

Стадия вторая — температура 40, лихорадка, озноб, зеленые пятна по всему телу

Стадия третья — Размытое зрение, сгущение зеленых пятен, судороги, помутнение разума

Стадия четвертая — смерть

Болезнь передается воздушно-капельным путем и буквально за одну неделю «пятнистая смерть» может накрыть целую семью. Каждые два дня у заболевшего — это новая стадия. Иногда третья стадия болезни может длиться несколько месяцев, но финал неминуем. Перед тем, как заболевшему стать жителем плиточного городка, ему придется пройти через адские муки.

И к сожалению, заболевшим или зараженным, называйте как хотите, стал наш с Юлей сын Матвей.

Матвей — двенадцатилетний мальчик с тонким, чуть вытянутым лицом и светло-каштановыми волосами, которые всегда торчат в разные стороны, будто он только что упал с дерева. Он худощавый, ростом немного выше сверстников, с внимательными серыми глазами, в которых редко вспыхивают громкие эмоции: чаще наблюдательность и тихая задумчивость.

В тот вечер сын вернулся из школы загнанный и немного помятый: рюкзак небрежно бросил в прихожей, наспех снятые кеды, валялись посередине коридора.

— Привет — выглянула Юля из кухни, где вкусно пахло борщом и пиццей

— Привет — не поднимая головы ответил сын

— Как дела в школе? — осторожно спросила мама Матвея

— Сейчас сядем за стол и расскажу

— Хорошо, ты пока переодевайся, у меня все готово

За столом Матвей, долго смотрел в тарелку, потом быстро сказал, словно боялся, что его перебьют.

— В школе был медосмотр, у Лехи нашли зелёные пятна на руках и шее.

— Что за пятна? — спросил я спокойным голосом, стараясь говорить ровно, чтобы мой вопрос звучал как забота, а не паника.

— Не знаю, — Матвей держал ложку, но не ел. — Они такие, зелёные… Доктор сказал, что уведомление отправит родителям.

Юля положила руку ему на волос.

— Не паникуй, — она говорила мягко. — Может, это краска с урока труда или пятно от пластилина.

— У него еще температура 40, мам

— Ты с ним тесно общался? — спросил я, сжимая крепко ложку

— Мы играли на футболе, обнялись после гола… больше ничего

Так, только никакой паники, старался я себя успокоить и взглядом позвал Юлю в коридор.

— Юля, это Идиаксения, вторая стадия. Нельзя, чтобы Матвей завтра шел в школу.

— В смысле нельзя? Завтра контрольная, надо обязательно написать! — кажется моя жена не понимала всю серьезность происходящего.

— Завтра у Матвея не будет никаких контрольных! А третья стадия у Пятифанова будет обязательно!

— Делай, как считаешь нужным. На школьное собрание краснеть пойдешь ты! — Юля отвернулась. Ее глаза блестели от слез, а щеки полыхали, словно два яблока

— Если что-то случится с нашим сыном…

— Да хватит тебе, у него даже пятен нет! — перебила меня Юля

— А тебе надо чтобы были? Пятна это уже вторая стадия, а потом третья и все, смерть!

— Пусть остается дома — тихо ответила жена и мы вернулись на кухню

Матвею мы сообщили, что в школу он не пойдет, чему наш сын естественно обрадовался. А уже поздно вечером в школьный родительский чат пришло сообщение, что Алексей Григорьевич Пятифанов скончался от Идиаксении. Через неделю ему бы исполнилось 13 лет.

СТАДИЯ ПЕРВАЯ

Матвею было решено пока ничего не сообщать: ни про эпидемию в школе, ни про друга. Юля предложила на вопросы матвея о Лехе ответить, что мальчик с родителями уехал в Москву.

Я собирался на работу, уже на выходе меня позвала Юля, ее голос был напряжен и встревожен. Ругаясь про себя я быстро снял ботинки и направился в комнату сына, где ждала меня Юля. На кровате сидел мой бледный Матвей, изо рта рвались остатки вчерашнего ужина.

— Принеси воды срочно! — скомандовал я жене

Я присел перед Матвеем на корточки и дал ему стакан воды.

— Что случилось? Ты как?

— Слабость, тошнит — вяло отвечал Матвей

— Попей пока еще воды, мама сейчас придет — я взял Юлю под локоть и вывел из комнаты сына

Мы вышли в коридор, Юля нервно обняла себя за плечи.

— Может подождать? Вдруг само пройдет?

— Нет, Юль, это первая стадия…

— Я видела его глаза сегодня утром — в них страх. Он боится говорить нам, но я вижу, как ему плохо. Сегодня же пойдем к врачу!

— Это бесполезно, ты же знаешь

— А что тогда делать? Что?

— Я сейчас на работу и постараюсь что-нибудь придумать

— Ты сбегаешь, сбегаешь! — я видел как Юля закрыла лицо руками и как ее плечи затряслись от беззвучных рыданий.

—

Утренний город казался мне чужим и враждебным. Серые здания, спешащие люди, шум машин — всё это проносилось мимо, словно в тумане. Мои мысли были далеко отсюда, я был весь дома с моим сыном. Я шагал по тротуару, сжимая в кармане ключи от машины, но не замечал ни прохожих, ни светофоров. В голове крутились одни и те же мысли, словно заезженная пластинка.

«Мой мальчик… мой маленький герой… как же так получилось? Почему именно он? Если Матвей заразился от Алексея, то от кого заразился сам Алексей? Загадка…» — эти вопросы терзали мою душу, не давая покоя. Я вспоминал, как сын улыбался сегодня утром, как пытался скрыть свою слабость.

Я не могу просто сидеть и ждать. Не могу смотреть, как он угасает. Не могу допустить, чтобы Идиаксения забрала жизнь моего сына — эти мысли становились всё настойчивее. Я знал, что в моей лаборатории есть то, что может помочь его сыну. То, что может подарить ему шанс на жизнь. Сердце сжималось от боли и отчаяния. Я понимал и знал, что пойду против закона, что рискую всем — свободой, работой, репутацией. Но разве есть что-то важнее жизни собственного ребёнка?.Решение в моей голове уже созрело, осталось только воплотить его в жизнь. «А если не получится? Если поймают? Если препарат не поможет?» — страх накатывал волнами, но отступать было поздно. Решение принято.

Я остановился на перекрёстке, глядя, как меняется свет светофора. В голове проносились детали плана: график работы лаборатории, система охраны, возможные пути отхода.

«Я должен это сделать. Ради него. Ради его улыбки. Ради будущего, которое может быть украдено болезнью», — эта мысль придавала мне сил. Я был готов на всё. Абсолютно на всё.

«А если не получится? Если поймают? Если препарат не поможет?» — страх накатывал волнами, но отступать было поздно. Решение принято.

Из мыслей меня вырвал звон мобильного телефона

— Никит, у Матвея появились зеленые пятна!

— Что? — я не верил своим ушам, — только утром была первая стадия

— Я не знаю! Придумай что-нибудь! Никита, ты обещал! — кричала в трубку Юля

— Если я обещал, то я сделаю.

Я раздраженно завершил звонок. Мысли становились всё тяжелее с каждой минутой. Я шел по пустым коридорам лаболатории, а в голове крутились мрачные сценарии.

«Что, если препарат не подействует? Ведь его даже не тестировали на людях… А если станет только хуже? Вдруг это убьет его окончательно?» — эти сомнения терзали мою душу, но отступать было поздно.

Я вспоминал разговоры с коллегами, их осторожные фразы, их неуверенность. «Экспериментальное средство», «побочные эффекты непредсказуемы», «нет данных о применении у несовершеннолетних» — эти слова эхом отдавались в голове.

«Может, стоит ещё раз всё обдумать? Найти другой выход? Но время уходит… каждая минута может стать решающей», — эта внутренняя борьба разрывала меня на части.

Никита сжал ключи от кабинета так сильно, что костяшки побелели. «Я не могу просто сидеть и ждать. Даже если есть риск, даже если всё может пойти не так… Я должен попробовать. Это мой сын, моя кровь».

***

Ночь лежала вязким бархатом. Лаболатория казалась вымершей в этот поздний час. Камеры, охрана, двери с кодами — все было выверено до мелочей. Сердце громче, чем голос в голове, отбивало дробь, а руки были холодны и дрожали от внутреннего озноба, который нельзя было назвать иначе как страх и решимость. Я думал не о законах, а о маленьком теле дома — о сыне, чьё дыхание в памяти звучало быстрее любого будильника. В голове крутился один образ, одна мысль, подсвеченная паникой: если не сейчас, то когда? Я замер на секунду около сейфа, далее движения были быстрыми и скользящими, и только едва заметные тени на стенах казались свидетелями этого ночного преступления. Через долю секунды в моих руках оказался маленький флакон со спасением. Я быстро положил его в карман и закрыв двери лаболатории, почти бегом пустился домой. В кармане чувствовалась тяжесть не столько пластика или стекла, сколько ответственности, которая была слишком громоздкой. В голове зреел стыд, но я приглушал его мыслью о спасении — оправдание, которое было темнее, чем сама ночь.

Дорога домой превратилась в один сплошной кошмар. Каждый светофор, каждая патрульная машина заставляла меня вздрагивать. Воздух резал лёгкие, и в каждом вдохе смешивались запах машин, мокрого асфальта и металлический привкус нервного напряжения. В подъезде я еще раз нервно одернул пальто. Дверь квартиры открылась привычным скрипом, теплый свет горевший лампы ударил в глаза. Юля спала в кресле в комнате сына. Я подошел на цыпочках к кровате бледного Матвея.

— Сынок, я принес тебе кое- что. Это поможет. — я раскрыл ладонь, на которой лежал флакон с прозрачной жидкостью.

Юля проснулась и подошла ко мне, она говорила тихо, словно боясь разбудить опасность — ту самую, о которой страшно говорить в слух. Слова будто расплывались, когда я пытался объяснить действие препарата: голос дрожал, губы не слушались. Сын повернул голову, глаза — два измученных озера — смотрели без особых надежд и ожиданий. Он держал препарат в маленькой ладошке, и казалось, что весь мир уместился в этом маленьком предмете.

Первые часы после введения препарата казались обещанием на скорое чудо. Я ловил каждое микроизменение — дыхание, цвет кожи, блеск глаз, улыбку сквозь боль — и в каждом искал надежду. Я сидел рядом, держа сына за руку, чувствуя, как та становится всё холоднее. Надежда теплилась в душе, но с каждой минутой становилась всё слабее.. К утру стало ясно — что-то пошло не так. Сыну стало хуже. Гораздо хуже. Его дыхание стало прерывистым, кожа приобрела землистый оттенок. Внезапно в груди все превратилось в холод.

Жена появилась на пороге, и её взгляд был как приговор. Она не кричала сразу — сначала шли крики внутренней боли, которые вырывались хрипами, сдавливающими горло. Её голос был острым, как стекло:

— Что ты наделал? — ее голос, словно кинжал, резал тишину нашей квартиры — Ты убил нашего ребенка!

— Я пытался спасти его… — начал я, но слова застряли в горле

Мои оправдания звучали жалко и бессмысленно; в них не хватало ни силы, ни правды, только мольба о понимании.

Юля стояла у кровати сына, её руки дрожали, держа его холодную ладонь. Я замер в дверях, не смея подойти ближе.

— Посмотри на него! — голос Юли дрожал от сдерживаемых рыданий. — Посмотри, что ты наделал!

— Я… я хотел помочь, — прошептал я, сам не узнавая свой голос

— Помочь?! — она резко обернулась, её глаза пылали гневом и болью. — Ты убил его своими руками! Ты подверг его жизнь смертельному риску!

Слова летели острыми осколками, а в каждом из них отражалась рана и надежда, что можно было бы всё исправить. Её руки дрожали, глаза горели, а я стоял смотря на пустой флакон в руке.

— Этот препарат не тестировали на детях! — кричала она. — Ты даже не подумал об этом! Ты просто взял и решил, что знаешь лучше врачей! Ты не разрешил мне даже сходить в больницу!

— Ты же знаешь, что это было бы бесполезно! Я не мог просто сидеть и ждать! Ты не понимаешь… я должен был что-то сделать! Ты сама меня просила!

— А ты подумал о последствиях? — её голос перешёл на крик. — Ты подумал, что можешь убить его своими руками?

— Я пытался спасти его! — с мольбой прокричал я, пытаясь докричаться до Юли — Я делал это ради него!

— Ради него? — она горько усмехнулась. — Ты действовал из эгоизма! Из страха! Ты не подумал о том, что делаешь ему только хуже!

— Я любил его..

— Я вызываю полицию, — тихо произнесла она, доставая телефон. — Ты преступник. Ты поставил под угрозу жизнь нашего ребёнка.

Когда она взяла телефон и набрала номер, решения казались катастрофически быстрыми и логичными одновременно. Сердце билось так, что казалось, что вот-вот выйдет наружу. Через короткое время в дверях появились люди в форме — холодная официальность вкралась в наш дом, превратив личную драму в публичное действие. Воздух наполнился запахом стерильности и бумаги: протоколы, вопросы, немногословные объяснения. Я стоял и ощущал себя одновременно уязвлённым и преждевременно покинутым. В комнате повисло чувство разбитых надежд, неумолимой справедливости и вечного вопроса, который теперь висел в каждом взгляде — было ли это спасением или ошибкой, которую уже нельзя исправить. Все разговоры об уходе времени и ответственности смешались в одно — неприкаянность и страх за будущее, который оставил после себя тишину, тяжелую как свинец.

В этот момент я потерял всё: сына, жену, свободу и, возможно, самое главное — право называться отцом.

ДЕНЬ 1

— Заходи! — я почувствовал грубый и мощный толчок в спину. Я оказался в тесной камере с двумя койками и дверь позади меня с грохотом захлопнулась. Теперь я остался один на один с невероятным страхом и сковывающим ужасом за свое будущее.

В сырой, пропитанной запахом отчаяния камере я провёл бессчётное количество часов, каждый из которых тянулся словно вечность. Я лежал на жёсткой койке, уставившись в серый потолок, испещрённый трещинами, которые складывались в причудливые узоры. Эти узоры напоминали мне символы моей разрушенной жизни. Они служили напоминанием о том, как легко можно потерять всё, что дорого.

Одиночество здесь было осязаемым, оно давило на грудь, затрудняло дыхание. Я прижимался лицом к холодной стене, вслушиваясь в каждый звук, доносящийся из-за решётки. Шаги охранников, звон ключей, чьи-то приглушённые крики — всё это сливалось в единую симфонию отчаяния.

Мысли кружились в голове, словно рой разъярённых пчёл. Я вспоминал лицо сына — бледное, измождённое болезнью, но всегда пытающееся улыбнуться. Вспоминал глаза Юли — когда-то полные любви и нежности, а теперь сверкающие от гнева и разочарования. Эти воспоминания причиняли острую боль, которая становилась его постоянным спутником.

«Как я мог быть таким слепым? Как мог поддаться отчаянию и забыть о главном — о безопасности своего ребёнка? Я обещал защищать его, оберегать, а вместо этого подверг его жизнь смертельному риску — я сжимал голову руками. — Нет! Я не верю в это! Нет! Я делала это ради сына! Ради семьи! Я не преступник! Да, ведется расследование и оно все покажет. А если нет… Что если все пойдет по другому? Что тогда? Тогда я навсегда останусь здесь?»

Я прокручивал в памяти каждый момент, предшествующий роковому решению. Лаборатория, дрожащие руки, вскрывающий замок инструмент, флакон с препаратом — всё это теперь казалось чередой роковых ошибок, приведших к катастрофе.

Я вспоминал, как сидел у постели сына, как обещал ему выздоровление, как клялся, что всё будет хорошо. А теперь мой сын… Теперь моего сына нет, а я сам нахожусь здесь, в этом проклятом месте, где время течёт по иным законам, где каждый день похож на предыдущий, и где нет ни надежды, ни будущего, ни настоящего.

«Я предал доверие сына, — думал я, закрывая глаза. — Предал любовь Юли, предал всё, во что верил. Я стал тем, кого сам презирал — человеком, действующим необдуманно, руководствуясь только эмоциями».

В тишине камеры я слышал лишь стук собственного сердца — тяжёлый, прерывистый, словно пытающийся вырваться из грудной клетки. Оно стучало в унисон с его страданиями, с моей болью, с моим отчаянием. Иногда я цеплялся за мысль, что однажды Юля сможет меня простить и придет навестить меня, что я смогу искупить свою вину. Но эта надежда становилась всё слабее с каждой минутой, растворяясь в серой реальности тюремных стен.

«Я потерял всё, — сказал я глядя в пустоту. — Но, может быть, самое страшное — я потерял себя. Того человека, которым гордились мои близкие. Того человека, который давал обещания и не смог их сдержать».

Я схватился за голову и сел на койку. А в голове поселился лишь страх: за себя, за время, за решение суда. Было просто страшно и кроме страха не было ничего. Я упал на колени и заплакал впервые за долгие годы.

ДЕНЬ 2

Я сидел на койке и вспоминал свое лучшее время — это было детство. Детство, проведенное с дедушкой. Когда я думаю о нём, в голове всплывают запахи — горячего чая, крепкого запаха дыма от табака на одежде и старой смазки на велосипеде. Эти запахи плотно сидят в памяти.

Каждое утро начиналось с его тихого «вставай, внучок», и я знал — впереди ждёт что-то особенное. Дедушка никогда не торопился, он умел наслаждаться каждым мгновением жизни, и это умение передавал мне.

Помню наши рыбалки на рассвете. Мы собирались ещё затемно, и пока весь мир спал, мы уже сидели на берегу реки. Дед всегда брал две удочки, хотя часто ловил только он — не потому что я был плохой, а потому что он знал: процесс важнее результата. Он учил меня правильно насаживать наживку, забрасывать удочку, читать следы на воде. Он учил ждать. Не смотреть в воду, как в невидимую книгу, а слушать: как шуршит тростник, как птица садится на ветку, как кто-то вдали смеётся. Его терпение было безграничным — он никогда не сердился, когда я путал крючки или боялся мокрой воды. А потом, когда первые лучи солнца золотили воду, мы сидели молча, и в этой тишине рождалась особая связь между нами. Однажды крупная щука дернула мою леску, и я в испуге дернулся сам, рыба сорвалась с крючка и я упустил ее. Дед лишь снял с головы шапку, посмотрел на меня и тихо сказал: «Не всё наше должно принадлежать нам».

Он держал меня за седло или руль, когда я учился ездить на велосипеде. Помню, как страшно было — руки дрожали, колени были в ссадинах от падений, глаза полны слёз. Дед не давил и не ругался. «Смотри вперед», — повторял он.- Не бойся. Каждый падал и поднимался» И я пробовал снова и снова.

Походы за грибами с дедушкой были целым приключением. Он знал все грибные места в округе, умел читать следы на земле и понимать язык леса. «Природа — она как книга, — говорил он, — только читать её уметь нужно». Мы бродили по лесу, и он показывал мне, как отличить съедобный гриб от ядовитого, как уважать лес и его обитателей.

Дружба у него была священна. Он хранил отношения, как кто-то хранит книги: аккуратно, с уважением. Когда наш старый сосед попал в беду и отказался принять помощь, дед всё равно приходил, приносил продукты, помогал по хозяйству да и просто был рядом. Его дружба не требовала слов; она проявлялась в поступках, в умении не оставлять человека в беде. Дед говорил, что настоящая дружба — это ответственность, готовность молча работать ради другого.

Тема мести у деда была сложной и противоречивой. В юности он однажды отомстил коллеге за несправедливость — сделал мелкую пакость и испытал, как ему казалось, облегчение. А через некоторое время понял, что радость от мести была пустой; она не исцелила обиды, а только подпитала внутреннюю тревогу. Дед рассказал мне эту историю без прикрас: «Месть греет ровно также, как и червивое яблоко — вроде снаружи красиво, а внутри гниль».

Его уроки направляли меня, его мудрость помогала принимать решения. Я всю жизнь старался быть таким же честным, добрым и справедливым.

Иногда я думаю, что если бы мне удалось уговорить его забрать деда из села, всё могло бы сложиться иначе. Возможно, вся моя жизнь пошла бы по другому пути. Но судьба распорядилась иначе, и вот я здесь, в четырёх стенах, где единственное окно смотрит на серый бетонный забор, а за ним — чужое небо. Вспоминаю его мудрые глаза, тёплые руки, неторопливую речь. И понимаю, что, несмотря на всё случившееся, я всё ещё ношу в себе частичку его души, его уроков, его любви. И это даёт мне силы жить дальше, даже в этом месте, где время течёт по-другому, а воздух пропитан безысходностью.

Дедушка научил меня главному — ценить простые вещи, видеть красоту в обыденном, находить смысл в каждом дне. Его уроки, словно семена, упали в мою душу и проросли глубокими корнями мудрости.

В этой камере, где каждый день похож на предыдущий, я часто разговариваю с ним. Не вслух — мысленно. Спрашиваю совета, делюсь переживаниями, прошу прощения за то, что не смог сберечь то, чему он меня учил. И каждый раз слышу его спокойный голос, чувствую его руку на плече. Здесь, в четырёх стенах, я переосмысливаю свою жизнь. Понимаю, сколько ошибок совершил, как далеко отошёл от тех простых истин, которые он мне передавал. Но вместе с тем осознаю — его уроки никуда не делись, они живут во мне, ждут момента, когда я снова прислушаюсь к ним. Иногда, закрывая глаза, я вижу наш старый дом. Слышу, как скрипят половицы под ногами, как тикают старые часы на стене, как шумит ветер в кронах деревьев за окном. Эти воспоминания — моё спасение, мой островок спокойствия в бушующем море жизни.

Дедушка научил меня главному — быть человеком. Не просто существовать, а жить полной жизнью, замечать прекрасное в мелочах, помогать другим, не ожидая благодарности, принимать жизнь такой, какая она есть.