66 дней заточения. Культовый роман

66 дней заточения

Культовый роман

Антон Александрович Ходжаев

Редактор Антон Александрович Ходжаев

Иллюстратор Антон Александрович Ходжаев

© Антон Александрович Ходжаев, 2026

© Антон Александрович Ходжаев, иллюстрации, 2026

ISBN 978-5-0070-3125-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Жизнь

Меня зовут Никита Иванцов, мне 39 лет. Я родился в небольшой, почти затерянной деревеньке Щукино, в Воронежской области. Это место будто из другой эпохи — старые живописные деревянные домики, украшенные резьбой по дереву, узкие, поросшие травой улицы, окружённые густыми соснами и берёзами. Весной здесь повсюду цветут ромашки и колокольчики, а летом воздух наполняется ароматом малины и свежей хвои. Речушка, что протекает по краю деревни, несмотря на свою скромность, для меня всегда была целым океаном приключений. Щукино — словно маленький островок тишины и простоты, где жизнь идёт своим неспешным ритмом.

Всю свою жизнь меня воспитывал дедушка — Игорь Евгеньевич. Он был человеком неординарным: высоким, крепким, с глубокими синими глазами — словно отражение его внутреннего мира. В деревне его знали как доброго и мудрого старика, который частенько уходил в свои мысли, словно разговаривая с невидимыми собеседниками. Дело в том, что дедушка был увлечён психологией и философией — он мог часами рассказывать мне о смысле жизни, человеческих чувствах и природе сознания. Его книги занимали целую полку у печки, а среди записанных цитат и заметок попадались как мысли Будды и Сократа, так и современные психологические труды.

Причина этого увлечения была очень личной и глубокoй. Когда дедушке было сорок, он пережил тяжелую утрату — его единственная дочь, моя мама, тяжело заболела и вскоре ушла из жизни. Это опустошение стало переломным моментом в его жизни. Вместо того чтобы сломаться, он пошёл искать ответы, которые могли бы помочь понять боль, горе и человеческую слабость. В книгах он искал утешение и смысл, а потом решил передать эти знания и мне. Он учил меня не бояться своих эмоций, понимать других людей и видеть в каждом событии какую-то часть большого жизненного пазла.

Однажды, наша соседка Антонина Васильевна, попросила дедушку помочь на огороде: обрезать сухие ветки на деревьях да сорняки вырвать. Тогда дед подошел ко мне и басистым голосом сказал:

— Так, малой, собирайся! Будем Антонине Васильевне на огороде помогать!

— Ну деда, — заканючил я, — Ну зачем нам ей помогать? Это же ее огород.

— Послушай, внучок, — дед присел на корточки передо мной и спокойно ответил — я был чуть меньше тебя, мы тоже жили в этом селе, в этом доме. Все соседи всегда друг другу помогали, не было разделения на твоё-моё. Мы все жили одной большой семьёй, только жили в разных домах. Понимаешь?

— Понимаю, но сейчас другое время, деда! — не успокаивался я

— Да, но если в мире не будет взаимопомощи и доброты, то мы превратимся в зверей… Да даже у зверей нет такого, что каждый сам за себя…

***

Никита познакомился с Расулом и Раисом — двумя мальчишками, которые казались настоящими «крутыми парнями». Они вели себя уверенно и немного нагло: всегда громко смеялись, часто перебивали других и не стеснялись подкалывать окружающих, лазили по заброшенным зданиям и рисовали не самые приличные граффити. Расул был более прямолинейным, часто бросал ехидные замечания, а Раис — чуть хитрее, с иронией и сарказмом подкалывал собеседников, словно проверяя их на прочность. Они как будто командовали пространством вокруг себя, привлекая внимание своей смелостью и дерзостью.

Я тянулся к ним, потому что у меня почти не было друзей. Да кого я обманываю! У меня совсем не было друзей. Я очень хотел почувствовать себя частью чего-то важного, ощутить безопасность внутри группы, где меня принимали, пусть и с оговорками. Один раз Раис разбил мячом окно одного из домов, мои друзья разбежались, а я так и остался стоять напротив дома бабы Клавы, чье окно мы разбили. Я не хотел так развлекаться и портить кому-то жизнь тоже не хотел, но портить общение с Раисом и Расулом это все равно, что подписать себе смертный приговор. К тому же, общение с такими «крутыми парнями»мне казалось отличным способом повысить свой статус среди ровесников и забыть про одиночество.

В то же время я боялся их. Внутри сжимало чувство настороженности и неуверенности. Эти парни были непредсказуемые и жестоки в своих подколках, а я не знал, как себя вести правильно, чтобы не попасть в неприятности. Я боялся стать объектом насмешек или даже открытой агрессии. Боялся, что если не подыграю, то меня отвергнут и выкинут из команды, и тогда одиночество станет еще тяжелее.

Расул и Раис регулярно подкалывали меня — то называли «ботаником», то выдумывали обидные прозвища, иногда высмеивали мои увлечения или внешний вид. Особенно было обидно, когда это было связано с моим дедом. Они часто шутили, что деда учит меня шахматам или заставляет помогать в огороде.

Делали они это тихо, чтобы другие не заметили, но достаточно резко, чтобы я чувствовал на себе их холодное внимание. В те редкие моменты, когда я пытался что — то ответить или возразить, они смеялись и делали еще хуже — заставляли чувствовать себя слабым и уязвимым. В большинстве случаев, я конечно молчал. Оба моих друга были сильнее и крупнее меня, они занимались спортом и регулярно ездили на соревнования.

Сейчас, уже с высоты своих лет, могу сказать, что не мог постоять за себя, потому что был слишком застенчив и неуверен в собственных силах. Я не привык к конфликтам, а страх быть отвергнутым и остаться в одиночестве душил все попытки защитить себя. К тому же, у меня не было опыта общения с такими людьми, которые пользуются силой и хитростью, чтобы доминировать. Я всегда себе говорил: «Проще молчать и терпеть, чем спровоцировать ссору». Именно это делало меня более уязвимым перед издевательствами и подколками.

***

В тот день я сидел в тени старого заброшенного здания, когда до меня долетели глухие, но резкие голоса. я узнал их сразу: Расул и Раис, мои друзья. Я прижался к стене, стараясь не выдать себя, медленно пробрался к забору и стал прислушиваться:

— Этот Никита — сплошная проблема! — с явным раздражением шипел Расул, — достал до жути просто!

— Точно, — добавил Раис с презрением, — я бы хотел подставить его, пусть поймет, что никому не нужен туповатый болван!

— Он никогда не поймет наших шуток, никогда не станет частью нас. Надо действовать резко!

— Знаешь, — сжатым голосом проговорил Раис, — я готов избавить нас от балласта

Я зажмурился, слова будто раскалённой иглой вонзались в сердце. С каждым словом в груди набиралось горе, зло и невыносимая боль предательства. Казалось, кровь застыла в жилах, а сердце сжималось в плотный ком. Весь мир рухнул в этот одинокий момент.

Я несмело вышел из укрытия, мои ноги подкашивались, голос дрожал:

— Вы серьёзно? Это всё про меня? Вы же — мои друзья! Почему так?

Раис поднял голову, глаза наполнились холодной ненавистью и не глядя на меня он сказал:

— Ты не наш друг, Никита. Уйди и больше не мешай. Уйди, Никита!

— Мы итак терпели тебя слишком долго. Вали, понял? — с ехидной улыбкой говорил Расул перебирая жвачкой во рту

— Я думал, мы друзья… — растерянно сказал я, чувствуя, как слезы предательски подступают

— Друзья? — Расул рассмеялся, — ты никогда не будешь, как мы!

Я сжал кулаки, не верил своим ушам, боль и обида просто рвали изнутри. Но я пытался сохранить лицо, пытался докричаться, объясниться, найти хоть каплю понимания.

— Но я всегда был с вами, я ничего плохого не делал…

— Ты никогда не был одним из нас. Ты слабый, глупый и лишний. Мы только смеялись над тобой — Раис презрительно фыркнул

Мне хотелось кричать, спорить, и вместе с этим я ненавидел себя, за то что был так слеп и наивен. Набрав в грудь воздух и сильнее сжав кулаки, я ответил, стараясь заставить голос не дрожать:

— Ну и пусть. Уберите меня из игры. Пусть я уйду — отвернувшись я едва слышно добавил — Я этого не забуду

Я повернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь. Каждый шаг отдавался тяжёлым эхом в душе. В голове бурлили мысли — предательство, одиночество, бессилие. Всё, что казалось крепким, рухнуло в прах. В груди не было места для радости — только пустота, горечь и горькая тоска.

Теперь я знал — теперь я никого и никогда не назову «другом». Эта ночь навсегда изменила меня, оставив тяжёлый груз ненависти и разбитой надежды.

***

Когда я вернулся домой, дед спросил меня:

— Ну и зачем ты с ними продолжаешь общаться? Они же тебя ни во что не ставят!

— Но иначе со мной никто не будет общаться и я буду как прежде одинок. — прошептал я, опустив голову.

— Запомни, внучек: уж лучше быть волком одиночкой, чем в стае шакалов.

— Я понял деда

Я развернулся и пошел в свою комнату, меня съедали злоба и ненависть. В голове кружились противоречивые мысли — жгучее желание отомстить Расулу, который причинил мне боль. И тяжесть осознания своей собственной беспомощности, ведь что я мог сделать? Я, который за всю свою жизнб не убил даже мухи! Я чувствовал, как злость постепенно поднимается из глубины души, но вместе с ней мучила совесть. «А как далеко способен я зайти? На сколько велика моя ненависть» — спрашивал я себя. Ответа на эти вопросы у меня не было, но одно понял точно, пока я не способен защитить себя напрямую, но должен как-то вернуть справедливость.

Мысли о мести одолевали меня, будто пламя, которое невозможно погасить. Я специально вспоминал все несправедливости, унижения, которые переносил, и эти воспоминания подталкивали меня к действию. Но в то же время мучили страх и сомнения: «А вдруг это только ухудшит ситуацию? Может, стоит поговорить еще раз с ребятами? А что если деда меня не поймет и не поддержит?»

Но план в моей голове уже созрел и окреп, для себя я уже принял решение и никакие вопросы и сомнения не могли меня остановить. Я решил подбросить в почтовый ящик Расула пачку дедовых сигарет. Это казалось мне достаточно невинной проказой, но в то же время достаточно серьёзным ходом, чтобы вызвать у родителей Расула недовольство сыном. Я наслаждался, представляя эту сцену. Я мысленно видел, как мама Расула, нет, в идеале конечно лучше папа. Да, папа. Строгий высокий военный в отставке, открывает почтовый ящик и обнаруживает там сигареты, которые сын прячет от них. Я представлял, как отец моего бывшего друга заходит широким шагом на кухню и бросает на стол вместе со свежей газетой пачку сигарет. Я видео разочарование в глазах мамы Расула, как она строго смотрит на сына, обвиняя его в нарушении правил. А отец, резко говорит сыну, что такое поведение недопустимо и ждёт серьёзных последствий. Еще его обязательно лишат компьютера и телефона, посадят под домашний арест, дальше я просто не мог нафантазировать.

Эта картина доставляла мне странное чувство удовлетворения — хоть какое-то возмездие за все те обиды, которые я терпел. В то же время меня охватывала тревога — перед тем, что случится потом, Перед непредсказуемостью реакции родителей Расула. Они могли не поверить, что их сын способен на такой поступок, ведь он спортсмен. А если они поверят и накажут парня гораздо сильнее, чем я нафантазировал. Но чувство несправедливости и жажда мести стали сильнее страха.

***

Вечером, когда дедушка уже лёг спать, Я тихо вошёл в его комнату. Сердце колотилось учащённо, в голове мелькали мысли: «Если деда проснётся или заметит — всё пропало». Я еле дыша подкрался к креслу, рядом с которым стоял небольшой комод, где дед хранил свои вещи. Аккуратно открыв дверцу, обнаружил знакомую пачку сигарет. Осторожно, чтобы не шуршать и не разбудить храпящего на всю комнату деда, я вытащил её и спрятал за спину. Каждое движение было выверено, я крался словно гепард за добычей. Я не издал не единого шума и был очень горд собой. Теперь осталось также бесшумно покинуть квартиру, а потом вернуться обратно.

Выходя из квартиры, я глядел по сторонам, опасаясь встретить кого-то из соседей. На лестничной площадке было тихо, лишь лампочка в подъезде мигала, создавая пугающую атмосферу. Я быстро спустился вниз, стараясь не стучать по ступенькам. Расул жил в соседнем доме, я бегом побежал по пустынной улице, прижимая к груди пачку сигарет деда. Входная дверь подъезда Расула была чуть приоткрыта — вероятно, кто-то только что ушёл или пришёл. Я быстро и осторожно протиснулся внутрь. Подойдя к почтовому ящику Расула, я внимательно еще раз осмотрелся, чтобы убедиться, что меня никто не видит. Я помню, как дрожали мой пальцы, как я достал пачку и медленно просунул её внутрь ящика. В этот момент я в голове еще раз представил картину будущей реакции родителей: удивление, гнев, разочарование. Эти мысли вознесли меня до небес и придали чувство уверенности.

Выходя из подъезда и направляясь домой, я ощутил внезапное чувство облегчения. Мои шаги стали увереннее, а сердце наполнилось гордостью от того, что я смог действовать, а не просто сидеть, как обычно я делал. Я думал: «Пусть теперь Расул почувствует, каково это — когда кто-то с тобой так играет, с твоими чувствами, страхами. Пусть почувствует!».

***

Прошло наверно уже дня три, но ничего не происходило. Я подумал, что моя шаласть не удалась. Конечно я немного был расстроен, но оно наверное и к лучшему.

Однажды гуляя по своему двору я услышал до боли знакомый и резкий голос:

— Никита!

Это был Расул. Его глаза сверкали злостью, плечи напряжены, а губы сжимались в жёсткую линию. Он резко и очень больно ударил меня в плечо.

— Ты чего творишь? А? — голос Расула был полон злости

— О чем ты? — я сделал вид, что совсем не понимаю его

— Не играй в дурака! Это ты мне подкинул этот мусор!

— Расул, я не в курсе о чем ты говоришь — я старался отвечать спокойно, хотя сердце готово было выскочить из груди в любую минуту.

— Не ври! Все знают, что это ты подбросил расулу сигареты! — сказал появившийся из ниоткуда Ринат. Я огляделся, нас уже окружили ребята с нашего и соседних дворов. Они стояли скрестив руки на груди и с осуждением смотрели на меня.

— Вы заслужили! Заслужили! — громко крикнул я, оглядываясь. Я хотел каждому из них посмотреть в глаза и каждому из них показать, чтоя не боюсь.

Напряжение повисло в воздухе, мне казалось, что я могу его потрогать. Расул поднял руку и замахнулся на меня еще раз. Я отступил от неожиданности.

— Трус… — с презрением сказал Расул и сплюнул жвачку мне под ноги.

Ребята медленно расходились, никто не смотрел на меня, они обходили меня стороной, будто я заразный. Раис уходил с площадки самый последний, он подошел ко мне пости в плотную и поднес какой-то баллончик к моим глазам. В ту же минуту я ощутил резкую боль. Мне было очень больно я закричал и заплакал, опускаясь на колени, но ко мне конечно никто не подошел.

Когда я вернулся домой, дедушка не задал ни одного вопроса, он просто сидел в кресле и смотрел на меня уставшим взглядом по верх очков. Я не выдержал и сев у ног деда рассказал ему все и про унижения, и про подколы и про свой план мести и чем мой план закончился.

— Деда, прости! Прости, что украл твои сигареты! Прости, что сразу ничего не рассказал. Я хотел отомстить! Они заслужили! Понимаешь, дед?

— Месть — это удел слабых — сказал мне дед и вернулся к чтению газеты.

***

Страхи, они реальные, совсем как мы. Самое главное — они обитают среди нас. Страхи, как тараканы в квартире, пока их не выведешь, жизни спокойной не будет. Я ощущал страх как потную, влажную ткань, которая прилипла к телу. Я прекрасно помню это состояние, когда страх завладевал полностью мной. Он начинал с малого — с едва ощутимого учащения сердцебиения, потом дыхание становилось прерывистым и частым, словно мои лёгкие не успевали наполняться, и воздух будто застревал в горле. Руки холодели, ладони покрывались липким потом, а мышцы шеи и плеч напрягались сами по себе, готовые к рывку, который никогда не случался. Внутренне мир сжимался: поле зрения сужалось, звуки становились резче.

Страх для меня всегда был ожиданием того, что вот-вот появится то, чего я боюсь.

Вообще у меня было всего один страх. Один большой, пугающий страх — это ночь и темнота. Я смотрел в окно за опускающимися сумерками, смотрел на возвращающихся домой людей, на собачников, гуляющих перед сном со своими питомцами и поражался как они все не боятся темноты. Мозг в темноте словно переключался на автопилот воображения: знакомые предметы теряли привычные очертания и превращались в опасности, воспоминания смешивались с вымыслом, а будущее казалось предсказуемо жестоким.

Ночь для меня была не просто отсутствием света — ночь была пространством, где правила менялись. Днём мир имел привычные и понятные звуки и ориентиры: шум машин, разговоры, детская площадка, качели, гора песка у соседнего забора. Ночь же стирала эти ориентиры, теперь вместо площадки — теснота, вместо шума улиц — пугающая и звенящая тишина. Я пытался понять почему ночь меня так пугает, в голове мелькали обрывки памяти. Кажется это был июль, наступила ночь и я уже лежал в кроватке, обнявшись с плюшевым медведем. За окном гремел гром и сверкала молния. На кухне родители громко ссорились, я уже почти засыпал, когда услышал как громко хлопнула дверь и потом услыщал звук отъезжающей машины. Это папа уехал. Утром за завтраком мама и дед вели себя так, будто ничего не случилось. Я ждал папу каждый день, но он не приехал. Не приехал ни через неделю, ни через месяц, ни через год, он будто испарился. А может причина в том, что деда мне постоянно на ночь вместо сказок рассказывал ворах, призраках и всяких чудищах.

Но так или иначе, страх темноты и ночи сидел во мне плотно. Поэтому, когда дед уже вечером подошел ко мне с просьбой сходить к бабе Любе за молоком, я категорически отказался:

— Вот завтра — с удовольствием схожу! Вот прямо утром! Вот раньше тебя встану и схожу! — горячо заверял я деда

— Ну ты чего, маленький что-ли? — нахмурился дедушка

— Темно уже! Не пойду! — упрямо завертел я головой

— Иди

— Ну почему сейчас — не сдавался я

— Потому что я так сказал. — дед использовал железный аргумент и развернулся ко мне спиной, показывая, что на этом диалог закончен.

Баба Люба жила на окраине деревни, идти к ней нужно было через весь лес. Я шел мимо домов, мимо детской площадки, мимо мусорки. Как только я подошел к лесу, сразу, в один миг заметил, что на улице стало темнее. Я сильно зажмурился и побежал. Время от времени осторожно приоткрывая один глаз, чтобы не врезаться в дерево. Забрав молоко у соседки я таким же способом побежал обратно. Пару раз споткнувшись, я быстро понял, что такой способ передвижения совершенно не годится и придется все-таки идти с открытыми глазами и более спокойно. Вскоре я покинул лес, меня никто не съел, деревья в лесу не были столь ужасными, какими я их представлял. Я глубоко вздохнул, кажется один страх я преодолел.

Я чувствовал себя воином, рыцарем, королем! Тем самым главным героем фильма, который выжил после ядерного взрыва. Вернувшись домой, я гордо поставил перед дедом банку молока и лег на диван ужасно гордый собой.

Я вспоминаю последние школьные годы в деревне, как странное сочетание нежности и стыда. Я помню, как школа с каждым годом пустела: парты становились малыми рядами, а звонок всё реже собирал больше десяти ребят.

Деревня умирала не громко, а по-обманчивому тихо. Магазин в дни, когда он вообще открывался, продавал только сахар, чай и старые газеты; почта работала раз в неделю, и вместо почтальона приезжал подросток на велосипеде. Бани и клубы закрывались, трактора пылились во дворах. Люди говорили о скором отъезде шёпотом, как о чем-то неизбежном и стыдном: кто помоложе — паковали вещи с жадной решительностью, а старики же оставались с надеждой и грустью глядя на отъезжающие машины. Каждый стремился уехать поскорее, будто кто-то мерил время до конца привычной жизни.

Накануне отъезда я подошёл к деду рано утром. Он сидел на крыльце с чашкой крепкого чая, руки у него были такие же широкие и шероховатые, как раньше. Я пытался быть твёрдым, но в голосе дрожал ребёнок.

— Деда, ты ведь поедешь со мной? — сказал я, стараясь улыбнуться, хотя слова мне давались тяжело.

Дед посмотрел на меня задумчиво, будто перебирая все наши годы. В его глазах мелькнула усталость.

— Ну что ты тут будешь делать? — не сдавался я

— Жить. — как-то по-простому ответил дед

— Жить ты будешь в городе, а тут ты просто тратишь время!

— Город! Город — это мерзкая, бездушная клоака!

— Да ты посмотри вокруг, дед! Никого не осталось! А если тебе плохо станет, кто придет на помощь?

— Не придумывай — поморщился дед

— Да почему я придумываю! — я искренне не понимал своего старика. Почему он так упрям.

— Никитка… — тихо сказал он — всегда было так: куда ты, туда и я… Но сейчас все иначе…

Я сел рядом и положил руку ему на колено. Мне хотелось объяснить, что это не бегство, а шанс, что там будут врачи, аптеки, школы, где не придётся дожидаться автобуса два дня. Я говорил просто, без прикрас, потому что знал, что любые умные аргументы будут бессильны против памяти.

— Я просто боюсь — неожиданно признался дед, — боюсь быть никем в чужом месте, боюсь быть обузой для тебя.

— Ты будешь со мной! Я тебя не брошу!

Он улыбнулся так, как улыбаются люди, у которых в жизни было мало поводов для улыбок и радости, но они умеют беречь их. Его губы дрогнули, и в глазах внезапно заблестели слёзы.

— Не та земля там под ногами, Никитка, не та. — прошептал он — Я хлеб тебе в дорогу испеку, возьми.

Мы сидели молча, вслушиваясь в тишину; на мгновение мне казалось, что весь мир сузился до этой веранды, до тепла его ладони и запаха дымка в его одежде. В ту ночь мы сидели почти до самого утра, говорили о простых вещах — про ветер, про то, какие были у нас урожаи, про имена соседских собак — и в каждом слове было прощание и обещание одновременно.

В последний день перед отъездом я хотел провести в лесопарке. Проходя мимо старых заброшенных домов, я смотрел в унылые и призрачные окна домов, в которых больше никто не жил. Вот заброшенный участок Антонины Васильевны, ее дети смогли уговорить и перевезли в город. Старый накренившийся забор встретил меня, как сын отца с командировки. Я вошел во внутрь. Двор, который Антонина Васильевна так старательно старалась облагородить теперь весь зарос сорняками, деревья были сухими, клумбы стояли пустые. Из-под лавки вылез худой и потрепанный кот Тиша, его Антонина Васильевна подкармливала, сейчас же он по привычки приходил к ней во двор жалобно мяукая. Наверно он надеялся услышать такое родное и знакомое: «Тишаааа, кушаааать». Наверное он надеялся увидеть знакомый силуэт бабушки. Но день за днем, ночь за ночью не менялось ничего. Время не собирается никого лечить, а лишь не заметно убивает.

Уж поверьте, если вы живете в такой дыре, как моя деревня Щукино, то вам будет противно и мерзко ощущать, как идет время. Люди в больших городах чувствуют жизнь. Они ездят на дорогих машинах, ходят в музеи, рестораны и просто наслаждаются жизнью. Даже названия городов мне казались какими-то музыкальными, вы только послушайте: Москва, Мурманск, Воронеж, Калининград, не то что мое село Щукино…

День пролетел незаметно и на ветхие крыши домов тяжелым грузом опустилась ночная тишина. За окном во всю бушевала непогода. Ветер выл раненным зверем, раскаты грома напоминали рычание медведя, который защищает свое потомство, молния пронзала ночную тьму, словно кинжал.