Я помню твой выбор

— Я выпишу вам мягкое снотворное, — сказал я, заполняя бланк рецепта. — Принимайте по одной таблетке перед сном в течение пяти дней. И позвоните мне, если сон повторится. В любое время, даже ночью. Вот моя визитка, здесь личный номер.

Олег взял рецепт дрожащей рукой. Он больше не смотрел мне в глаза. Он вообще старался не смотреть в мою сторону. Когда он ушёл, я запер дверь кабинета на ключ и прислонился спиной к стене, чувствуя, как подгибаются колени.

Три пациента. Три подтверждённых объекта эксперимента. Сергей, Елена, Олег. Если мой подсчёт верен, то в списке было восемь объектов группы «Б» и неизвестное число объектов группы «В». И все они, возможно, сейчас просыпаются в холодном поту, видя одно и то же — коридор, дверь и фигуру в перевёрнутом халате.

Но хуже всего было то, что сказал Олег. Фигура носила моё лицо. Не Соколова, не Рейна — моё. Значит, в коллективном кошмаре, который мы создали двадцать лет назад, я был не просто ассистентом. Я был центральным персонажем. Я был тем «Оператором», которого боялись испытуемые. Я был чудовищем, живущим в конце коридора.

И если блок памяти разрушается у них, значит, скоро он разрушится и у меня. И тогда я увижу этот коридор не чужими глазами, а своими собственными.

Я подошёл к окну и выглянул на улицу. Октябрьский дождь размывал очертания домов, превращая город в серую акварель. Где-то там, за пеленой дождя, прятались ответы. Возможно, в архивных подвалах сгоревшего Центра Бехтерева. Возможно, в памяти людей, участвовавших в эксперименте. А возможно — в моей собственной голове, запертые под слоем самовнушения двадцатилетней выдержки.

Мне нужно было найти Громову. Лидию Сергеевну. Клинического психолога, которая была третьим участником группы исследователей. Если Соколов мёртв, а Рейн мёртв, то она — последний свидетель, последний ключ к разгадке. Но как найти человека, который двадцать лет не оставлял следов в интернете, не публиковал статей и, возможно, сменил фамилию?

Я снова открыл ноутбук и зашёл в базу данных психологической ассоциации. Громова Лидия Сергеевна — никаких упоминаний. Я попробовал поискать через профессиональные форумы, через социальные сети, через базу диссертаций. Пусто. Она исчезла, словно её никогда не существовало. Но одна вещь привлекла моё внимание. В старой статье пятнадцатилетней давности, той самой, что я видел в поисковой выдаче, была подпись автора. «Лидия Громова, клинический психолог Федерального центра неврологии и психиатрии имени Бехтерева». И в конце статьи — контактный адрес для переписки. Электронная почта.

Я кликнул. Адрес был вида [адрес электронной почты], где [учреждение] — это домен Центра Бехтерева. Домен, который, скорее всего, давно не существует. Но я всё равно скопировал адрес и вставил его в окно нового письма.

«Лидия Сергеевна, — написал я. — Моё имя Арсений Ветров. Мы работали вместе двадцать лет назад в четвёртом отделении, под руководством профессора Соколова. Проект "Образ Ноль". Мне нужно с вами поговорить. Это вопрос жизни и смерти. Пожалуйста, ответьте».

Я нажал «Отправить» и стал ждать. Прошло пять минут, десять, пятнадцать. Письмо не вернулось с пометкой «адресат не найден», что уже было хорошо. Но и ответа не приходило. Я понимал, что шансы на то, что Лидия Громова до сих пор пользуется этим адресом, близки к нулю. И всё же я продолжал гипнотизировать взглядом значок входящих сообщений, надеясь на чудо.

Чуда не случилось.

Зато случилось кое-что другое. Раздался звонок мобильного телефона. Номер был незнакомый. Я ответил.

— Арсений Александрович? — женский голос, молодой, но с напряжёнными, почти истерическими нотками.

— Да. С кем я говорю?

— Меня зовут Дарья. Я... я была на вашем сайте. Вы лечите фобии, да? У меня... у меня очень странный случай. Мне начал сниться один и тот же сон. Каждую ночь. Уже неделю. Я боюсь засыпать.

Сердце ухнуло вниз.

— Что вам снится, Дарья?

— Коридор. Больничный коридор. Длинный, зеленоватый, с дверями по бокам. Там ещё пахнет чем-то медицинским. А в конце стоит человек. Он стоит ко мне спиной, но я знаю — он на меня смотрит. И ещё... — она всхлипнула. — Мне кажется, я его знаю. Я где-то видела это лицо. Очень давно. Я не могу вспомнить, но это чувство узнавания сводит меня с ума.

Я закрыл глаза и сосчитал до десяти.

— Дарья, вы можете приехать ко мне сегодня? Прямо сейчас?

— Да, я могу. Я... я готова на всё, лишь бы это прекратилось.

Я продиктовал адрес кабинета и положил трубку.

Четвёртый объект. Или пятый, если считать Елену? Я запутался в подсчётах. Их становилось всё больше. Эксперимент двадцатилетней давности набирал обороты, как снежный ком, катящийся с горы, и мне предстояло каким-то образом его остановить, пока он не погрёб под собой всех нас.

Я открыл ящик стола, где лежала красная папка, и снова достал её. Мне нужно было изучить каждую запись, каждый протокол, каждое слово, написанное двадцать лет назад моей собственной рукой. Где-то там, среди медицинских терминов и псевдонаучных обоснований, должен был скрываться ключ. Ключ к разгадке того, почему блоки памяти начали разрушаться именно сейчас. И ключ к тому, кто стоит за всем этим.

Потому что теперь я был уверен: кто-то управлял процессом. Кто-то дёргал за ниточки. И этот кто-то очень хотел, чтобы я вспомнил всё. До последней, самой страшной детали.

Я пролистал папку до самого конца и обнаружил то, на что не обратил внимания в первый раз. Последний лист, приклеенный к задней обложке. Он был надорван, и часть текста отсутствовала, но оставшиеся слова складывались в зловещее послание. Записка была написана от руки, тем же убористым почерком, что и мой дневник сновидений.

«Арсений. Если ты это читаешь, значит, блок начал разрушаться. Не ищи меня. Не пытайся остановить процесс. Ты не сможешь. Единственный способ спасти их — вспомнить всё и сделать выбор. Тот самый выбор, который ты не сделал двадцать лет назад. У тебя мало времени. "Образ Ноль" активен. Когда ты увидишь его своими глазами, будет поздно.

Не доверяй никому. Даже себе. Особенно — себе. Потому что ты — ключ. И ты — замок.

Вспоминай. И помни: я помню твой выбор».

Подписи не было. Но я знал этот почерк. Я видел его в своих старых конспектах, в черновиках статей, в рецептах, выписанных пациентам. Это был мой собственный почерк. Я написал эту записку самому себе двадцать лет назад, перед тем как стереть себе память.

Я опустился в кресло и долго сидел неподвижно, глядя на листок бумаги, исписанный моим собственным почерком. В голове звучала одна-единственная фраза, повторяющаяся бесконечным эхом: «Я помню твой выбор».

Какой выбор? Что я не сделал двадцать лет назад? И кто помнит мой выбор, если я сам его забыл?

За окном сгущались сумерки. Дождь усилился, и теперь капли барабанили по стеклу с монотонным упорством, напоминающим стук метронома. Где-то там, в мокрой октябрьской тьме, ко мне ехала Дарья — ещё одна жертва моего забытого преступления. А в кармане моего халата лежал диктофон с кассетой, на которой был записан голос Олега, произносящий слова, от которых стыла кровь: «У него не было глаз. Вместо глаз были чёрные дыры. И он улыбался».

Я дождусь Дарью. Я проведу ещё один сеанс. Я попытаюсь заблокировать её кошмар — или хотя бы отсрочить его возвращение. А потом я должен буду сделать то, чего боялся больше всего: я должен буду уснуть и увидеть этот сон сам.

Потому что, если верить записке, написанной мной самим, я был ключом. И я был замком. И где-то в глубине моего собственного сознания, за семью печатями амнестического блока, скрывался ответ. Ответ на вопрос, что именно произошло в четвёртом отделении двадцать лет назад.

И какой выбор мне предстоит сделать теперь.

Глава 3. Тот, кто за дверью

Дарья приехала через час.

Она вошла в кабинет, стряхивая с зонта капли дождя, и с порога окинула меня взглядом, в котором смешались надежда и отчаяние. Ей было около тридцати — бледная кожа, тёмные круги под глазами, нервно закушенная губа. Одета не по погоде легко: тонкий плащ, промокший на плечах, и шарф, завязанный слишком туго, словно она пыталась защитить горло от невидимых рук. Я предложил ей кресло, чай, плед — стандартный набор гостеприимства, который помогал пациентам расслабиться перед сеансом, но она отказалась от всего, кроме воды.

— Я не могу расслабиться, доктор, — сказала она, и её голос дрожал на грани срыва. — Я пробовала. Пила валерьянку, пустырник, даже коньяк — ничего не помогает. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я оказываюсь там.

— Где именно? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— В коридоре. Вы понимаете, о чём я? Мне кажется, вы понимаете. Вы единственный, кто не покрутил пальцем у виска, когда я позвонила.

Я сел напротив неё, стараясь сохранять ту самую маску профессионального спокойствия, которая за годы практики приросла к лицу, как вторая кожа. Внутри же у меня всё сжималось от нехорошего предчувствия, но показывать это было нельзя.

— Расскажите всё с самого начала, Дарья. Когда появился этот сон?

— Неделю назад. Нет, чуть больше. Десять дней. Сначала это были просто обрывки — запах, вспышка света. Я не придавала значения. Думала, переутомление, у меня сложный проект на работе. Но потом сон стал... детальным. Как будто кто-то включил кино, и оно с каждым разом становится длиннее на несколько секунд. Теперь я прохожу по коридору до середины, вижу ту самую дверь и... — она запнулась, поднесла стакан к губам, сделала судорожный глоток. — И человека в конце.

— Что делает этот человек?

— Ничего. Просто стоит. Спиной ко мне. В белом халате. Но я знаю — он ждёт. Ждёт, пока я подойду. И самое страшное... — Дарья подняла на меня глаза, и я увидел в них отражение того ужаса, который уже видел сегодня у Олега. — Самое страшное, что я хочу подойти. Меня тянет к нему. Как будто он — единственный, кто знает правду обо мне. Как будто я должна у него что-то спросить.

— Вы уже видели его лицо? — осторожно поинтересовался я.

— Нет. Но я знаю, что оно мне знакомо. Я не помню откуда, но это чувство узнавания такое сильное, что меня тошнит. Доктор, что со мной? Я схожу с ума?

— Нет, Дарья. Вы не сходите с ума, — я сказал это с той уверенностью, на какую только был способен. — То, что вы описываете, имеет вполне конкретную неврологическую природу. Я сталкивался с подобными случаями. Мы сможем с этим справиться.

Я снова врал. Но теперь эта ложь была окрашена в тона отчаянной надежды — не столько для неё, сколько для меня самого. Если я смогу помочь ей, значит, у меня есть шанс помочь всем остальным. И себе.

— Я предлагаю провести сеанс гипнотической регрессии, — сказал я, доставая чистую кассету для диктофона. — Мы не будем исследовать ваш кошмар — наоборот, мы попробуем поставить на него блок. Временный, но достаточно сильный, чтобы вы смогли нормально спать. Согласны?

— Да. Только... — она замялась. — Вы будете рядом? Если он начнёт поворачиваться, вы меня разбудите?

— Обещаю.

Я уложил Дарью на кушетку, поправил датчики и начал погружение. Она оказалась на редкость гипнабельной — уже через пять минут её сознание соскользнуло в транс, словно камень в тёмную воду. Дыхание замедлилось, лицо разгладилось, пальцы перестали теребить край пледа. Я включил запись.

— Дарья, вы слышите меня? Где вы сейчас?

— В коридоре, — её голос был ровным, почти сонным. — Здесь холодно.

— Оглядитесь. Что вы видите?

— Стены. Они бледно-зелёные. Пахнет лекарствами. Пол... пол скользкий. Я босиком.

— Посмотрите направо. Есть ли там двери?

— Да. Белые двери. Их много. Они все одинаковые.

— Подойдите к третьей двери слева.

Пауза. Её веки дрогнули, но лицо осталось спокойным.

— Она другая. Металлическая. И на ней замок. Большой висячий замок.

Замок. Раньше никто из пациентов не упоминал замок. Новый элемент. Я сделал пометку в блокноте: возможно, по мере разрушения блока кошмар эволюционирует, обрастает новыми деталями. Это было плохим знаком — означало, что процесс не статичен, а прогрессирует.

— Что вы слышите за дверью, Дарья?

— Тишину. Нет, не тишину. Там кто-то дышит. Медленно. Очень медленно. Как будто спит.

— Это не ваша забота. Идите дальше. Что в конце коридора?

— Там человек. Он стоит ко мне спиной. Белый халат. Плечи широкие. Это мужчина.

— Вы знаете этого мужчину?

Дарья замолчала. Я смотрел на датчики — пульс участился, но оставался в пределах нормы. Однако её лицо начало меняться: на лбу выступила испарина, губы побелели. Она пыталась что-то сказать, но слова застревали в горле.

— Дарья, вы в безопасности. Мой голос — ваш якорь. Ответьте на вопрос: вы знаете этого мужчину?

— Он... — она судорожно вздохнула. — Он похож на вас.

Я ожидал этого. После Олега я был готов к тому, что фигура в кошмаре носит моё лицо. Но то, что она сказала дальше, заставило меня вздрогнуть.

— Но это не вы, — продолжила Дарья. — Это кто-то старше. У него седые волосы. И очки. Он не молодой. Ему лет шестьдесят. И он... он плачет.

— Плачет? — переспросил я, чувствуя, как пересыхает в горле. — Вы видите его лицо? Вы же говорили, что он стоит спиной.

— Он повернулся, — прошептала Дарья. — Он повернулся, и я вижу его лицо. Доктор, он плачет. Слёзы текут по щекам. И он смотрит на меня и говорит...

— Что он говорит? — я почти кричал, забыв о протоколе, забыв о необходимости сохранять спокойный тон.

— Он говорит: «Прости меня. Я не должен был заставлять его выбирать».

В кабинете повисла звенящая тишина. Я слышал только шуршание магнитной ленты в диктофоне и собственное сердце, гулко бьющееся где-то в висках. «Я не должен был заставлять его выбирать». Эта фраза эхом отозвалась где-то в глубине сознания, разбудив смутное, почти осязаемое воспоминание. Чей-то голос. Низкий, с пришепётыванием. Профессор Соколов. Я почти увидел его лицо — не такое, как в некрологе, а живое, встревоженное, склонённое надо мной. Но картинка рассыпалась, едва я попытался её удержать.

— Дарья, спросите его, — я старался говорить ровно, хотя внутри бушевал ураган. — Спросите, какой выбор он имел в виду.

— Он не отвечает. Он только качает головой. И показывает рукой на дверь. На ту, с замком. Он хочет, чтобы я открыла её. Но я боюсь. Доктор, я очень боюсь.

— Не открывайте. Не приближайтесь к ней. Вы слышите меня? Немедленно возвращайтесь назад!

Но было поздно. Дарья вдруг выгнулась дугой на кушетке, её пальцы вцепились в обивку с такой силой, что я услышал треск ткани. Показатели пульса на мониторе резко скакнули вверх — восемьдесят, девяносто, сто двадцать ударов в минуту. Она задышала часто и рвано, как загнанный зверь.

— Я не могу... — простонала она. — Дверь открывается. Замок падает. Я не трогала его, клянусь, я не трогала, но он падает сам! Там... там внутри...

— ДАРЬЯ, ПРОСНИТЕСЬ! СЕЙЧАС!

Я применил экстренный вывод из транса — резкий хлопок перед лицом и громкая команда. Она распахнула глаза и села на кушетке, хватая ртом воздух. По щекам текли слёзы, она дрожала всем телом, а из горла вырывались нечленораздельные звуки — не то плач, не то попытка закричать.

— Тихо, тихо, вы в безопасности, — я протянул ей стакан воды, но она оттолкнула мою руку и вцепилась в плечо, как утопающий хватается за спасательный круг.

— Там были люди, — выдохнула она сквозь рыдания. — За дверью. Много людей. Они лежали на кушетках. Как в операционной. И они все смотрели в потолок. Не моргая. У них были открыты глаза, но они не видели. Они были как... как манекены. Но живые. О боже, они были живые, но не двигались!

— Сколько их было? — спросил я, пытаясь удержать её внимание на конкретном вопросе, чтобы не дать провалиться в истерику.

— Я не считала. Пять. Или шесть. Может, больше. Вдоль стен стояли кушетки, и на каждой кто-то лежал. А в центре комнаты был стол. Хирургический стол. И на нём... — она замолчала, её лицо исказилось от ужаса.

— Что было на столе, Дарья?

— Никого. Пусто. Но простыня была смята, как будто кто-то только что встал и ушёл. И на простыне была кровь. Совсем свежая.

Я помог Дарье подняться с кушетки, усадил в кресло, дал воды, которую она на этот раз приняла. Её била дрожь, но взгляд постепенно становился более осмысленным. Похоже, шок от увиденного начал проходить, сменяясь тупым оцепенением.

— Это был гипнотический образ, — сказал я, пытаясь убедить в первую очередь самого себя. — Спонтанная генерация подсознания. Такое случается при перегрузке нервной системы. Ничего из того, что вы видели, не существует в реальности.

— Вы не понимаете, — она покачала головой. — Это существует. Я знаю это место. Я была там.

— Где?

— Не помню. Но я узнала запах. Там пахло не просто больницей. Там пахло подвалом. Сыростью и старым деревом. И ещё был звук. Низкий такой гул, как от трансформатора. Я его узнала. Я слышала его в детстве.

— В каком именно месте вы его слышали?

Дарья нахмурилась, пытаясь выудить воспоминание из глубин памяти. Её пальцы массировали виски, губы беззвучно шевелились. Наконец она произнесла:

— В санатории. Меня возили туда в четырнадцать лет. У меня были панические атаки, и мама нашла какого-то профессора, который обещал вылечить меня за неделю. Я провела там пять дней. Мне делали какие-то процедуры, водили на гипноз. После этого атаки прошли. Но я никогда не могла вспомнить, что именно со мной делали. А теперь... теперь я вспоминаю. Подвал. Длинный коридор. И человек в белом халате, который говорил со мной перед каждым сеансом.

Я слушал её, и в моей голове с оглушительной ясностью складывалась картина, от которой холодели руки. Дарья была ещё одним объектом. Объектом № 1 из группы «Б» — женщина, двадцать восемь лет на момент эксперимента. Сейчас ей сорок восемь, но выглядит она моложе из-за особенностей внешности. И она помнила подвал. Помнила коридор. Помнила профессора.

— Дарья, как звали того профессора? — спросил я.

— Не помню. Фамилия на «С». Соловьёв? Сомов? Соколов! Точно, Соколов. У него ещё была привычка пришепётывать.

Я закрыл глаза. Круг замыкался всё туже. Все пациенты, приходившие ко мне в последнее время, были не просто случайными людьми с фобиями. Они были участниками одного и того же эксперимента, проведённого двадцать лет назад в подвале Центра Бехтерева. И каждый из них сейчас проходил через одно и то же — разрушение амнестического блока и возвращение вытесненного кошмара.