Полная версия
А ниже... ниже шел список студентов, привлеченных к проекту в качестве ассистентов для «мониторинга состояния испытуемых». Фамилии шли в алфавитном порядке.
В самом низу страницы я увидел свою.
Ветров А. А.
Мои ноги подкосились, и я тяжело опустился на холодный бетонный пол подвала.
Я был там. Я участвовал в этом эксперименте двадцать лет назад. Но я абсолютно, совершенно ничего об этом не помнил. Ни единой детали. Ни единого лица. Двадцать лет моей жизни были стерты, словно неудачная запись на магнитофонной ленте. Я смотрел на собственную фамилию, выведенную под копирку, и не мог понять, кто я — врач, который лечит, или подопытный кролик, которого вылечили от самого себя?
На следующий день я позвонил Сергею.
— Алло? — голос его звучал удивленно. Я никогда не звонил пациентам лично.
— Сергей, это доктор Ветров. Простите за внезапный звонок. У меня к вам всего один, довольно странный вопрос. Вы не могли бы сказать... вам никогда не снился этот коридор до того, как вы начали терапию у меня? Может быть, в детстве? Или в юности?
Повисла долгая пауза. Я слышал, как на заднем плане у него играло радио.
— Странно, что вы спросили, доктор, — ответил он медленно. — Я как раз хотел вам об этом рассказать на следующем сеансе. Я пытался вспомнить ощущения. Этот сон... он кажется мне смутно знакомым. Как будто я видел его очень, очень давно. Но это невозможно.
— Почему невозможно? — спросил я, уже предчувствуя ответ.
— Потому что я не видел снов с детства, доктор. Совсем. Я забыл, что такое сновидения. Меня лечили от ночных кошмаров, когда мне было четырнадцать. В каком-то специальном санатории. После этого я спал как убитый. До встречи с вами.
Я положил трубку и долго смотрел на свое отражение в темном экране монитора. Специальный санаторий. Четырнадцать лет. Двадцать лет назад.
Круг замыкался. Все мои пациенты видели не просто случайный кошмар. Они видели мой забытый эксперимент. Фигура без лица — это был не плод их фантазии. Это был я, двадцатитрехлетний студент-медик, стоящий спиной к группе испытуемых и записывающий что-то в планшет. Халат, надетый наизнанку, чтобы не пронести инфекцию из «грязной» зоны в «чистую»... или наоборот.
Я был автором их кошмара. Я был «Смотрителем».
Но кто тогда «лечит» сейчас? Кто заставил их вспомнить то, что должно было быть стерто навсегда? И, главный вопрос, который жужжал в моем воспаленном мозгу назойливой мухой: если все они начали видеть этот сон, значит, кто-то включил программу заново. Кто-то очень хочет, чтобы я вспомнил то, что случилось в четвертом отделении двадцать лет назад. И этот кто-то дает мне выбор, о котором я пока не имею ни малейшего представления. Выбор между спасением каждого из них, чей разум сейчас затягивает в воронку старого, гниющего кошмара.
Мне предстояло узнать, что я не просто психиатр. Я — пациент номер ноль.
Но это будет завтра. А пока я сидел в темноте кабинета и слушал, как в диктофоне с тихим шипением крутится кассета, на которой голос Елены без конца повторял одну и ту же фразу:
«Он хочет мне что-то показать... он смотрит на меня... у него нет лица... он смотрит...»
Глава 2. Я помню твой выбор
Спать я не мог.
Красная папка лежала на журнальном столике в гостиной, и от неё, казалось, исходил слабый электрический гул, который я ощущал затылком, даже находясь в спальне. Я ворочался с боку на бок до трёх часов ночи, глядя в потолок, на котором плясали тени от ветвей старого тополя за окном. Ветки царапали стекло, словно чьи-то скрюченные пальцы просились внутрь. В голове крутился один и тот же мысленный вихрь: я был там, я участвовал, я ничего не помню, и теперь мои пациенты расплачиваются за мою забытую вину.
В конце концов я встал, заварил крепкий чай и уселся за кухонный стол, разложив перед собой содержимое папки. Нужно было изучить каждый лист, каждую строчку, каждую фамилию, потому что ответы — если они вообще существовали — прятались именно там, в машинописных строках двадцатилетней давности.
Я снова перечитал протокол. На этот раз медленно, с карандашом в руке, делая пометки на отдельном листе.
«Протокол экспериментальной терапии индуцированных фобических состояний. Метод глубокого гипнотического внедрения. Учреждение: Федеральный центр неврологии и психиатрии имени академика Бехтерева. Отделение № 4. Год проведения: две тысячи шестой».
Две тысячи шестой. Двадцать лет назад. Мне было двадцать три. Я только закончил четвёртый курс и проходил летнюю практику под руководством профессора Соколова. Виктор Михайлович Соколов — светило отечественной гипнологии, человек, который мог ввести в транс целую аудиторию одним движением мизинца, легенда, чьи лекции собирали аншлаги, а статьи публиковались в ведущих мировых журналах. Он взял меня под своё крыло, называл «самым перспективным учеником за последние тридцать лет» и обещал, что после окончания института я останусь у него на кафедре.
Я помнил его лицо: высокий лоб, кустистые седые брови, глубоко посаженные глаза, которые, казалось, видели собеседника насквозь. Помнил его голос — низкий, обволакивающий, с лёгким пришепётыванием. Помнил запах трубочного табака, которым насквозь пропах его кабинет. Но я совершенно не помнил четвёртого отделения. Не помнил коридора. Не помнил испытуемых. Двадцать лет жизни лежали передо мной как открытая книга, но одна глава была вырвана с мясом, оставив только рваные края на сгибе.
Я перевернул страницу.
«Цель эксперимента: создание универсального индуктора страха (кодовое обозначение — "Образ Ноль") для последующей разработки метода быстрой десенсибилизации. Гипотеза: существует глубинный архетипический образ, вызывающий устойчивую реакцию ужаса у девяноста процентов испытуемых независимо от культурного бэкграунда и личного травматического опыта».
Дальше шло описание «Образа Ноль». Те самые детали, которые я слышал от Сергея и Елены: больничный коридор, люминесцентные лампы, бледно-салатовая краска, запах антисептика, холодный кафельный пол. Третья дверь слева. И фигура, названная в протоколе «Оператором» — человек в хирургическом халате, надетом задом наперёд, стоящий спиной к наблюдателю, но вызывающий отчётливое ощущение прямого зрительного контакта.
Авторы протокола утверждали, что этот образ был синтезирован искусственно, на основе комбинации нескольких базовых страхов: страх медицинского вмешательства, страх обезличивания, страх наблюдения и страх потери контроля над телом. Но теперь, читая эти строки, я чувствовал, что теория, стройная на бумаге, в реальности оказалась миной замедленного действия. Они создали не просто «универсальный индуктор». Они создали вирус. Меметическую инфекцию, которая, будучи однажды внедрённой в сознание, дремала там годами, чтобы однажды проснуться и начать пожирать психику изнутри.
Следующий раздел протокола назывался «Методика внедрения». Он был напечатан на отдельном листе, более плотной бумаги, и имел гриф «Совершенно секретно. Экземпляр № 2». Внедрение проводилось в три этапа.
Этап первый: глубокая гипнотическая индукция. Испытуемого погружали в состояние сомнамбулического транса с использованием комбинированного метода — фиксация взгляда на вращающейся спирали Архимеда плюс аудиальное воздействие бинауральными ритмами. Ответственным за этот этап значился «асс. Ветров А. А.». Моя фамилия. Моя работа.
Этап второй: вербальное кодирование. Испытуемому в состоянии транса зачитывался детализированный сценарий «Образа Ноль» с многократным повторением ключевых якорей (запах, цвет стен, звук шагов). Ответственный — «проф. Соколов В. М.». Здесь всё понятно — профессор лично занимался самым тонким этапом, тем, где требовался его гипнотический голос.
Этап третий: амнестическое блокирование. Сразу после внедрения испытуемому давалась постгипнотическая команда, стирающая все воспоминания о сеансе внедрения и о содержании «Образа Ноль». Ответственный — снова «асс. Ветров А. А.».
Меня прошиб холодный пот. Я не просто ассистировал. Я был тем человеком, который зачищал память испытуемых. Я ставил блок. Двадцать три года, студент-отличник, гордость кафедры — и я собственным голосом стирал людям воспоминания о том ужасе, который мы им вживили. И, судя по тому, что мои пациенты сейчас начали видеть этот кошмар, блок, поставленный мной, начал разрушаться.
Но почему? Почему именно сейчас, спустя двадцать лет?
Я открыл последнюю страницу протокола. Список участников.
Группа «А» (исследователи):
Соколов В. М. — руководитель проекта.
Рейн А. Э. — ведущий нейрофизиолог.
Громова Л. С. — клинический психолог.
Ветров А. А. — ассистент, оператор гипноиндукции и амнестического блокирования.
Группа «Б» (испытуемые):
Объект № 1. Пол: женский. Возраст: 28 лет. Диагноз: генерализованное тревожное расстройство.
Объект № 2. Пол: мужской. Возраст: 34 года. Диагноз: панические атаки.
Объект № 3. Пол: мужской. Возраст: 19 лет. Диагноз: социофобия.
Объект № 4. Пол: женский. Возраст: 41 год. Диагноз: агорафобия.
Объект № 5. Пол: мужской. Возраст: 14 лет. Диагноз: ночные кошмары неясной этиологии.
Четырнадцать лет. Мальчик. Я перечитал эту строчку трижды, хотя смысл её дошёл до меня сразу, ударом под дых. Объект номер пять. Сергей. Сергею сейчас сорок, он мой пациент, и двадцать лет назад он был мальчиком, которого лечили от кошмаров в каком-то «специальном санатории». Какое совпадение. Нет, не совпадение — закономерность. Он попал в эксперимент ребёнком, ему вживили «Образ Ноль», а потом я, двадцатитрёхлетний ассистент, стёр ему память об этом. И теперь, двадцать лет спустя, он снова пришёл ко мне, потому что блок слетел, и кошмар начал просачиваться наружу.
Но список на этом не заканчивался. Ниже шли ещё фамилии — мелким шрифтом, почти нечитаемым.
Группа «В» (контрольная выборка, добровольцы без клинического диагноза):
Объект № 6. Без данных.
Объект № 7. Без данных.
Объект № 8. Без данных.
И в самом низу, отдельной строкой, приписанной явно позже, другим шрифтом и, кажется, другой машинкой:
Объект № 9. Ветров А. А. Статус: самовнедрение. Контроль.
Самовнедрение.
Контроль.
Девятый объект.
Я смотрел на эти слова, и комната вокруг меня начала вращаться, теряя очертания. Я вцепился в край стола так, что ногти оставили следы на мягком дереве. Я был не просто ассистентом. Я был одним из испытуемых. Я сам, добровольно, ввёл себя в транс и вживил себе «Образ Ноль», чтобы проверить, работает ли техника амнестического блокирования. Я стёр память самому себе. И блок, который я поставил, тоже начал разрушаться.
Но если он начал разрушаться, значит ли это, что скоро я сам начну видеть этот коридор? Значит ли это, что фигура в перевёрнутом халате — это не просто мой образ в глазах пациентов, а то, что я увижу собственными глазами, когда засну?
Я захлопнул папку и отшвырнул её на другой конец стола. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле. За окном начало светать — серое, мутное октябрьское утро сочилось сквозь занавески, как разбавленное молоко.
Мне нужна была информация. Мне нужны были ответы. И единственным человеком, который мог их дать, был профессор Соколов. Но Соколов умер десять лет назад от инсульта в своей лаборатории. Или не умер? Или не от инсульта? Или не в лаборатории?
Я вдруг понял, что мои воспоминания о смерти наставника такие же зыбкие и ненадёжные, как и всё остальное. Я помнил, что мне позвонил кто-то из коллег и сообщил скорбную весть. Помнил, что был на похоронах. Помнил серое небо, жидкую грязь кладбища и венок с надписью «Дорогому учителю». Но лица людей, стоявших рядом со мной у могилы, я вспомнить не мог. Как не мог вспомнить и того, кто именно мне звонил. Воспоминание было как фотография, засвеченная по краям: в центре — гроб, обитый красным, а всё остальное тонет в белесом тумане.
Я встал, прошёлся по кухне, пытаясь унять дрожь в руках. Нужно было действовать. Первым делом — найти других участников эксперимента. Если блок разрушается не только у Сергея, но и у остальных испытуемых, значит, скоро ко мне на приём начнут записываться люди с жалобами на один и тот же кошмар. Вопрос в том, сколько их всего? В протоколе упомянуто восемь объектов, плюс я — девятый. Но это только те, кого внесли в список. А если эксперимент продолжался после того, как я покинул проект? Если Соколов и Рейн вживили «Образ Ноль» десяткам, сотням людей?
Я открыл ноутбук и забил в поисковую строку фамилии исследователей. «Рейн А. Э.». Аркадий Эдуардович Рейн. Нейрофизиолог. Страница загрузилась, и первая же ссылка вела на некролог трёхлетней давности. «Скоропостижно скончался в возрасте шестидесяти семи лет. Причина смерти — острая сердечная недостаточность». Дальше шли соболезнования от коллег и бывших студентов. Я закрыл страницу. Рейн мёртв.
«Громова Л. С.». Лидия Сергеевна Громова. Клинический психолог. Поисковая система выдала несколько статей пятнадцатилетней давности в «Журнале практической психологии» и больше ничего. Ни соцсетей, ни некролога, ни упоминаний о текущем месте работы. Человек-невидимка. Я пролистал десять страниц поисковой выдачи — пусто. Как будто Громова исчезла из информационного поля сразу после окончания эксперимента.
Оставался Соколов. Виктор Михайлович Соколов. Я набрал его имя в поиске и добавил «Отделение № 4». Система задумалась на секунду и выдала одну-единственную ссылку. Это была архивная новость городского портала за две тысячи седьмой год. Заголовок гласил: «Пожар в Федеральном центре неврологии: есть жертвы». Я кликнул.
«В ночь на семнадцатое марта две тысячи седьмого года в здании Федерального центра неврологии и психиатрии имени академика Бехтерева произошёл пожар. Очаг возгорания находился в подвальном помещении, где располагалось четвёртое отделение. По предварительным данным, причиной возгорания стало короткое замыкание электропроводки. В результате пожара погибли два человека: санитарка ночной смены Мария Игнатьевна Полуэктова и неустановленный пациент, находившийся в палате интенсивной терапии. Вся документация четвёртого отделения была уничтожена огнём».
Документация уничтожена. Два человека погибли. Пожар случился спустя год после эксперимента, в том самом подвале, где мы работали. Совпадение? Я больше не верил в совпадения. Кто-то тщательно замёл следы. Убрал свидетелей, уничтожил бумаги, стёр само упоминание о проекте «Образ Ноль».
Но одна папка уцелела. Одна-единственная красная папка, которая каким-то чудом оказалась в моём подвале. Почему? Кто её туда положил? Я сам? Или кто-то, кто хотел, чтобы я однажды её нашёл?
Я закрыл ноутбук и потёр воспалённые глаза. Ответов не было — были только новые вопросы, наслаивающиеся друг на друга, как годовые кольца на срезе больного дерева. Мне нужно было поспать хотя бы пару часов, иначе сознание начнёт давать сбои, а в таком состоянии я не мог работать с пациентами. Но стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взором возникал бледно-салатовый коридор, и я понимал, что сон не придёт.
В девять утра я всё-таки заставил себя принять душ, выпить кофе и отправиться в кабинет. У меня были запланированы приёмы, и отменять их в третий раз подряд означало бы вызвать ненужные вопросы. К тому же мне необходимо было увидеть своих пациентов. Теперь каждый из них был для меня не просто клиническим случаем, а потенциальным участником эксперимента. Мне нужно было проверить, не начали ли и они видеть тот самый коридор.
Первым в расписании стоял Михаил, сорокапятилетний мужчина с социофобией. Он ходил ко мне уже два месяца, и терапия шла успешно: страх публичных выступлений, который когда-то стоил ему карьеры, постепенно отступал. Михаил зашёл в кабинет ровно в десять, как всегда, пунктуальный до секунды, и сел в кресло, аккуратно положив портфель на колени.
— Доброе утро, доктор. Я готов продолжать.
Я смотрел на него и пытался представить, мог ли этот сорокапятилетний мужчина двадцать лет назад быть двадцатипятилетним «Объектом № 2»? Диагноз «панические атаки» вполне мог трансформироваться в социофобию за два десятилетия. Но проверить это я мог только одним способом.
— Михаил, — начал я осторожно, — сегодня я хочу немного изменить протокол. Прежде чем мы начнём сеанс гипноза, я задам вам несколько вопросов. Они могут показаться странными, но это важно для диагностики.
— Конечно, доктор. Спрашивайте.
— Вам когда-нибудь снился больничный коридор? Очень длинный, освещённый зеленоватым светом, с белыми дверями по обеим сторонам?
Михаил нахмурился, пытаясь вспомнить. Его пальцы нервно забарабанили по кожаной обивке портфеля.
— Больничный коридор? Не припомню. А почему вы спрашиваете?
— Профессиональный интерес, — я постарался улыбнуться как можно беззаботнее. — Сейчас много исследований по архетипическим образам. А запах антисептика? Лязг металлических инструментов?
— Нет. Ничего такого.
— Хорошо. Тогда начнём сеанс.
Я погрузил Михаила в транс стандартным методом и провёл обычную сессию. Никаких коридоров, никаких фигур в халатах. Он расслабился, проработал свой страх перед аудиторией, и я вывел его из гипноза с чувством выполненного долга. Когда он ушёл, я сделал пометку в журнале: «Михаил. Сновидения без патологий. Возможно, не является объектом эксперимента».
Следующей была Анна, молодая женщина с агорафобией. Она записалась ко мне две недели назад и прошла пока только один сеанс. Я попросил её описать свои сны за последние несколько дней. Она рассказала о типичных тревожных сновидениях: открытые пространства, людные площади, потеря сумки в толпе. Никаких коридоров. Я выдохнул с облегчением.
Но третий пациент заставил меня похолодеть.
Его звали Олег. Тридцатидвухлетний программист, обратился с жалобами на бессонницу и «какой-то повторяющийся кошмар, который не могу вспомнить, но просыпаюсь в холодном поту». Он записался только вчера, через онлайн-форму на сайте, и я не успел толком изучить его анкету.
Олег выглядел измотанным. Мешки под глазами, серый цвет лица, дрожащие руки. Он сел на край кушетки и, прежде чем я успел задать хоть один вопрос, заговорил сам — быстро, сбивчиво, словно боялся, что если остановится, то не решится сказать главное.
— Доктор, я не знаю, что со мной происходит. Последний месяц я не могу нормально спать. Каждую ночь одно и то же: я просыпаюсь в три часа, сердце колотится, весь в поту, и чувство такое, будто за мной кто-то наблюдал. Во сне. Но я не могу вспомнить, что мне снилось! Я пробовал записывать сны сразу после пробуждения, как советуют в интернете, но тетрадь остаётся пустой. Только однажды мне удалось ухватить обрывок. Понимаете, обрывок, как край плёнки, которая порвалась в проекторе.
— Какой обрывок? — спросил я, стараясь сохранить профессиональное спокойствие.
— Дверь. Металлическая дверь, покрытая ржавчиной. И из-под неё идёт пар. Холодный пар, хотя это странно, да? Обычно пар горячий, а этот был ледяной. И ещё звук. Как будто кто-то роняет на пол связку ключей. Или не ключей. Чего-то металлического.
Я медленно положил ручку на стол, чтобы он не заметил, как дрожат мои пальцы.
— Олег, скажите, вы когда-нибудь проходили лечение в специализированных медицинских учреждениях? Возможно, в подростковом возрасте? Санатории, профилактории?
Олег задумался.
— Да, было что-то. Лет в пятнадцать или шестнадцать. Мать возила меня в какой-то центр, потому что я страдал дикими головными болями. Врачи разводили руками, а потом один знакомый посоветовал экспериментальную терапию. Меня лечили гипнозом. Несколько сеансов. После этого головные боли прошли, но... — он осёкся.
— Но что?
— Но мне запретили рассказывать о лечении. Вообще кому-либо. Я подписывал бумагу о неразглашении. Даже матери не говорил, что именно со мной делали. А сейчас, когда вы спросили... я вдруг понял, что никогда не мог вспомнить лица того врача. Только голос. Низкий такой, с лёгким пришепётыванием.
Соколов. Это был голос Соколова.
Я сделал глубокий вдох и задал вопрос, который боялся задавать больше всего:
— Олег, вы видите человека в конце коридора?
Его лицо изменилось мгновенно. Серый оттенок кожи стал белым как мел, глаза расширились, а дыхание перехватило, словно ему на грудь положили бетонную плиту.
— Откуда вы знаете? — прошептал он. — Я никому не говорил. Я сам не знал, пока вы не спросили. Но сейчас... сейчас я вспомнил. Там стоит человек. Спиной ко мне. В белом халате. И он... он начинает поворачиваться.
— Не смейте! — резко оборвал я, вскакивая с кресла. — Не вспоминайте дальше. Не сейчас.
Олег замолчал, ошеломлённый моей реакцией. Я попытался взять себя в руки.
— Простите, Олег. Я не должен был так реагировать. Просто то, что вы описываете, — это очень серьёзный симптом. Я хочу предложить вам срочный сеанс глубокого гипноза. Прямо сейчас. Мы должны заблокировать этот образ, пока он не развился в полноценную фобию.
— Заблокировать? — переспросил он. — Вы можете его заблокировать?
— Я попробую.
Я уложил Олега на кушетку, включил диктофон и начал стандартную индукцию. Голос звучал ровно, но внутри меня бушевал шторм. Олег был ещё одним объектом. Одним из восьми. Или одним из многих? Сколько ещё таких «бомб замедленного действия» разбросано по городу, по стране? И все они, как по команде, начали видеть один и тот же сон в одно и то же время. Почему? Что послужило триггером?
— Олег, вы слышите мой голос. Вы полностью расслаблены. Сейчас я попрошу вас представить себе экран. Белый, светящийся экран, как в кинотеатре...
Погружение шло тяжело. Его сознание сопротивлялось, цеплялось за реальность, словно боялось, что во сне его ждёт нечто невыносимое. Но постепенно я сломил сопротивление, и дыхание Олега выровнялось, а веки перестали подрагивать.
— Где вы сейчас, Олег?
— В коридоре, — его голос звучал бесцветно. — Здесь холодно.
— Опишите коридор.
— Длинный. Зеленоватый свет. Пахнет больницей. Справа двери. Много дверей.
— Подойдите к третьей двери слева. Что вы видите?
— Она металлическая. Ржавая. Из-под неё идёт пар.
— Не открывайте её. Посмотрите в конец коридора. Там кто-то есть?
Пауза. Я видел, как напряглись мышцы его лица. Где-то под закрытыми веками глазные яблоки совершали быстрые движения — он смотрел, он видел.
— Да, — выдохнул Олег. — Там человек.
— Во что он одет?
— Белый халат... надетый задом наперёд. Он стоит ко мне спиной. Но он... он знает, что я здесь.
— Олег, слушайте меня очень внимательно, — я максимально усилил директивные интонации, вкладывая в голос всю силу внушения, какую только мог мобилизовать. — Этот человек не опасен. Это просто картинка. Это сон. Сон, который вы контролируете. Сейчас я дам вам команду, и вы проснётесь. Но перед пробуждением вы сделаете одну вещь. Вы возьмёте в руку пульт дистанционного управления. Вы видите его?
— Вижу, — неуверенно произнёс Олег.
— Нажмите на кнопку «Выключить». Выключите этот коридор, как выключают телевизор.
Пауза.
— Я... я нажал.
— Что происходит?
— Коридор... гаснет. Темнеет. Но он... человек... он не исчезает. Доктор, он не исчезает! Он поворачивается! Я вижу его лицо! О боже, доктор, у него...
— ПРОСНИТЕСЬ!
Я хлопнул в ладоши с такой силой, что зазвенело в ушах. Олег подскочил на кушетке и сел, дико озираясь. Его лицо было белее мела, а в глазах стоял такой ужас, какой я видел только на фотографиях жертв катастроф.
— Что... что это было? — выдохнул он. — Что вы со мной сделали?
— Успокойтесь, Олег. Всё закончилось. Вы в безопасности.
— Я видел его лицо! — закричал он, хватая меня за лацканы халата. — Я видел его, понимаете?! Это были ВЫ!
Я замер. Его пальцы вцепились в ткань моего халата с такой силой, что я слышал треск ниток.
— Это были вы, доктор, — повторил он уже тише, но с той же интонацией леденящего ужаса. — Только... только у вас не было глаз. Вместо глаз были... дыры. Чёрные дыры. И вы улыбались. Вы стояли там и улыбались мне, и говорили что-то, но я не слышал слов, только видел, как шевелятся ваши губы.
Я аккуратно, но твёрдо разжал его пальцы и усадил обратно на кушетку.
— Олег, это была галлюцинация, спровоцированная гипнотическим трансом. Такое иногда случается. Мозг в состоянии глубокого расслабления может генерировать пугающие образы, основанные на случайных ассоциациях. Вы видели меня перед сеансом, ваш мозг запомнил моё лицо и встроил его в ваш кошмар. Это нормально.
Я снова врал. Но что ещё мне оставалось? Сказать ему правду? «Знаете, Олег, двадцать лет назад я участвовал в незаконном эксперименте, где таким как вы, подросткам, вживили в мозг искусственный кошмар, и теперь этот кошмар пожирает ваше сознание, а я — тот самый человек, который должен вас спасти, хотя я сам ничего не помню»? Это был бы прямой путь к тому, чтобы Олег оказался не у меня в кабинете, а в психиатрической лечебнице. Или чтобы он подал на меня в суд. Или и то, и другое одновременно.
