Со-Бытие

Человек может считать себя успешным и радоваться делу, которым занимается, но не может объективно оценить, насколько реализован в профессии. Он, как правило, необъективен в самооценке и завышает её, оправдывая собственные действия. Этому могут помешать шаблоны моделей поведения, которые он может не замечать в себе, сами мысли, они — ограниченный инструмент, ЭГО и другие отвлекающие факторы.

Несколько слов про эмпатию. Даниэль Канеман писал: «Люди больше склонны общаться и сотрудничать с теми, кому они доверяют и испытывают симпатию». А ученик Юнга Альфред Адлер в «Постижении человеческой природы» указывал, что «Эмпатия — это видеть глазами другого, слушать ушами другого и чувствовать сердцем другого».

Эмпатия — это способность понимать эмоциональное состояние другого человека посредством сочувствия. Человек с развитой эмпатией обращает внимание на то, в каком состоянии его собеседник, какие чувства и эмоции он испытывает в момент общения, и учитывает это в построении отношений с ним.

Какие можно назвать признаки неразвитых навыков коммуникации и эмпатии? Все слышали про «стеклянный потолок» в отношениях, он может возникнуть и в бизнесе, и в семейной жизни и помешать быть успешным в профессии и счастливым в личных отношениях. Именно состояние «стеклянного потолка» — признак, что навыки не развиты. Это больше относится к эмпатии и к ещё к одному навыку, о котором я расскажу позже.

Пример неразвитых навыков — частые конфликты на работе и в семье. Взаимодействие с людьми вызывает опустошение, потому что не приводит к удовлетворению и отличается от ожиданий. В предпринимательстве это сводится к взаимодействию с узким кругом, ограниченной бизнес-средой.

Эти навыки зашиты в определённых людях, как в ДНК зашита генетическая программа по развитию и функционированию организма, которая передаётся из поколения в поколение. В ДНК зашифрованы и когнитивные способности человека, и эмоциональность, что влияет на эмоциональный интеллект человека, о котором мы будем говорить далее.

Итак, обладание коммуникацией и эмпатией открывает широкие возможности для развития личности. И эти навыки можно совершенствовать.

Хочется рассказать ещё о двух гибких навыках — антиципации и апофении.

Уроки, что преподносила мне жизнь в виде окружения — родителей, родственников, педагогов, друзей, врагов, образования, собственных успехов и ошибок, стали способствовать предвосхищению мною событий и даже явлений. Сначала благодаря насмотренности во многих ситуациях я быстро складывал цепочку, которая возникала в мыслях, а потом наблюдал последствия. Мне до сих пор часто говорят: «Как ты был прав», или: «Надо было так и поступить», «Ты как в воду глядел». Эта способность называется антиципацией. Кто-то может сказать, что я предсказал будущее. Но учёные пишут, что у мозга нет способности предугадывать предстоящие события. Мозг скорее строит модели будущего, прогнозирует наиболее вероятные исходы на основе накопленного индивидуального опыта.

Мозг устроен так, что находит связи между событиями, даже если они случайны. Эта эволюционная особенность помогала нашим предкам выжить: лучше увидеть опасность там, где её нет, чем пропустить реальную угрозу. Этот механизм называется апофенией — склонностью видеть закономерности в случайных данных. Именно она заставляет нас видеть лица в облаках и узнавать образы в абстрактных пятнах.

Апофения без ещё одного софт скилл может оказаться несбалансированным навыком и сослужить медвежью услугу. Человек может увлечься поисками связей и смыслов там, где их нет. Чтобы избежать таких последствий, важно развивать ещё один навык — критическое мышление. Но об этом навыке чуть позже.

Как заметил известный скептик Майкл Шермер в книге «Почему люди верят в странные вещи?»: «Наш мозг — машина поиска смыслов. Иногда он находит смысл там, где его нет».

Тогда я ещё не мог сформулировать всё это так, как говорю об этом сейчас. У меня не было слов hard skills и soft skills, не было понимания эмоционального интеллекта или эмпатии. Была лишь внутренняя догадка: что-то важное происходит не в тетрадях и не на доске, а между людьми. Было ощущение, что некоторыми навыками я уже обладаю.

Глава 5. Музыкальная школа

К тому моменту, когда в моей жизни появилась музыкальная школа, я уже начал выходить из состояния сна и защиты. Мир больше не казался приглушённым, но и ясным его назвать было нельзя. В этой главе рядом с музыкой неизбежно появляются и другие формы обучения, пробудившие меня.

Прежде чем попасть в музыкальную школу №485 при ДК имени Капранова, меня ожидало собеседование, потому что она была одновременно музыкальной и общеобразовательной. Школе было необходимо встретиться со мной, а мне — с ней, чтобы понять, подходим ли мы друг другу. В перспективе семи лет я по многим параметрам ей не подходил, а вот она мне, как оказалось позже, подходила!

В музыкальной школе учатся семь лет, а общеобразовательная школа, где я учился, была восьмилетней. Чтобы музыкальная школа считалась оконченной, надо было учиться семь лет, сдать экзамены и получить аттестат государственного образца.

Музыкальная программа состояла из следующих предметов: основной инструмент, хор или игра в оркестре, сольфеджио и музыкальная литература. Я делал «обычные» уроки, а дальше у меня начиналась вторая школа с множеством предметов. Побегать во дворе времени не оставалось. Многие думают, что музыка — как курсы английского или кружок моделирования. Нет, это, по сути, вторая школа.

Меня приняли в школу не из-за выдающихся способностей, а потому что бабушка умела находить общий язык с людьми в округе. Она обладала развитой коммуникацией и эмпатией, и первое наблюдение о развитии этих навыков я получил благодаря ей. Учительница музыки жила в соседней парадной и находилась в сфере влияния бабушки. Оказалось, в нашей округе жила не только моя будущая учительница музыки, но и участковый врач, что было немаловажно, учитывая, как я научился поднимать температуру и проделывать прочие психосоматические трюки.

Моя учительница музыки, Зинаида Борисовна, была талантливым человеком. Она окончила консерваторию, училась у Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. У нее в квартире на фортепиано стояла фотография в рамке, где молодая девушка получает диплом из рук мэтра. Я, ничего не понимая в музыке, испытывал трепет, глядя на это фото.

На два года старше учился Марик Левицкий, сын Зинаиды Борисовны. Я старался избегать общения с этим парнем, потому что он всегда пытался показать своё превосходство в силе и задирал младших. Один раз после каких-то выпадов с его стороны я ответил ему и даже оттолкнул, так что он почувствовал, что был неправ, и потом пытался загладить вину. Но контакта мы не поддерживали, кроме как «здравствуй» и «до свидания». В 1990 году Зинаида Борисовна уехала с семьёй в Америку, и больше мы не виделись.

Но не зря говорят, что среда во многом определяет человека, вот и я вынужденно и обречённо касался музыки, что не могло не сказаться на мне. После каждого занятия учительница играла мне на фортепиано отрывки из музыкальных произведений, развивая мой кругозор, и обращала внимание на имена композиторов и авторов стихов, если это были песни.

Один раз она пришла очень вдохновлённая и рассказала о концерте Розенбаума, на котором ей довелось побывать. Шел 1984 год, в советское время многое было запрещено, но музыка развивалась всегда, появлялись талантливые авторы и исполнители. На магнитофонных лентах можно было достать многое.

Я заинтересовался бардовской песней. Мне нравилось сочетание глубоких и простых стихов с несложной музыкой. В них была искренность, и в этих двух стихиях — поэзии и музыке — авторы создавали образы, вызывающие настоящие чувства. Я всегда представлял костер, гитару и задушевные песни. В бардовской среде были свои авторитеты: Окуджава, Высоцкий, Клячкин, Кукин, Долин и, я бы сказал, много похожих между собой авторов-исполнителей.

Я был увлечён творчеством Высоцкого, также мне нравился его образ с гитарой и рассказы о песнях под гитару.

И тут под звуки фортепиано я услышал от своей учительницы не классическую музыку и не эстрадную, а совсем другую. Я слушал рассказ о ярких впечатлениях о концерте. Она говорила, что Розенбаум пел песни, тексты которых никогда не звучали с экранов телевизоров, и при нашей цензуре вряд ли их показали бы. В её словах был восторг, и этот глоток свободы передался и мне. Зинаида Борисовна делилась со мной, десятилетним ребёнком, сделав выдох в виде музыкальных зарисовок из его песен.

Когда в 1980 году не стало В. С. Высоцкого, я поймал себя на мысли, что, к сожалению, не смогу теперь попасть на его концерт.

Уже имея свою семью, после рождения старшего сына, мы втроём побывали на концерте Розенбаума, нас даже провели в гримёрку, где он подписал нам свою книгу стихов. Это была вторая случайная или неслучайная встреча с маэстро, творчеством которого я был увлечён. Первый раз мы встретились на улице, он искал, во что посадить свою черепаху. Это случилось у метро «Пионерская», мы с товарищами подошли, предложив ему коробку из ларька, и он любезно оставил нам свой автограф.

Так бы это и осталось очередным рассказом и прослушиванием очередной композиции после урока музыки, но, придя домой, я вспомнил, что у отца на шкафу лежала семиструнная гитара. Папа не мог на ней играть, потому что получил производственную травму. Он трудился в горячем цеху кузницы простым рабочим. На его смене автоматически сработал неисправный пресс, когда отец укладывал детали, которые шли под штамповку. Отец потерял фаланги четырёх пальцев левой руки. Пальцы не пришили, сославшись, что он не актёр и не артист. Это оказалось очень нелегко принять, вся семья была расстроена. Отцу было тогда чуть больше тридцати. В тот день, придя на урок музыки, не выучив материал, я умело воспользовался ситуацией и рассказал учительнице о травме отца, травме в семье, даже расплакался, учительница сразу отпустила меня домой. Так папа спас меня от очередного занятия по музыке.

В связи с тем, что мои болезни в школе стали системными (я болел каждые две недели), родители и учителя забили тревогу. Зинаида Борисовна понимала: это происходит от перенапряжения, связанного с учёбой. Она видела, что я был не в восторге от занятий музыкой, и мудро предложила маме взять для меня академический отпуск, чтобы дать организму окрепнуть и восстановиться. И весь седьмой класс я не ходил на музыку. Музыкальная жизнь влияла на моё физическое развитие, и я ощущал это. Хотя в классе, когда мы боролись «на локотках», я оказался одним из самых сильных парней.

Но были ещё и другие классы, где ребята не занимались музыкой, гоняли мяч и ходили в спортивные секции, и, несколько раз столкнувшись с ними, я понял: мне есть куда расти. Я не умел бороться или боксировать и тут был самым слабым. Особенно это чувствовалось, когда я приезжал в деревню на каникулы — там мальчишки возились, дрались, а я не умел. Я понял, что сила имеет значение и вызывает уважение среди сверстников, а занятия музыкой отбросили меня в другую сторону. Хотя буквально через пару лет я снова вспомнил слова мамы:

— Я так жалею, что не умею играть ни на одном инструменте. Это дополнительное образование и умение в компании друзей сыграть, а ещё и спеть вызывают уважение и особое отношение окружающих людей. Так что учись, сынок.

Сегодня я бы добавил: «Учёба должна быть не простой, но интересной. Только так закаляется характер и можно получить твёрдые знания».

Так не выходило с фортепиано, но получилось позднее по-другому. Инструмент требовал времени и каждодневного труда.

Про культ физической силы, помимо пацанов в деревне, я знал от отца — он в молодости занимался самбо. Особенно хорошо я запомнил тетрадь, которую вёл отец, там были вырезки, иллюстрировавшие приёмы борьбы. Какая была физическая форма у самбистов! Я видел телосложение отца, он обладал телом атлета! Форма была создана благодаря генетике, занятиям спортом в юности и поддерживалась тяжёлой физической работой на заводе. Его форме завидовали старшие ребята и побаивались сильных рук отца. Проживая в многоквартирном доме, в парадные порой заходили подвыпившие мужики — либо справить нужду, либо сидеть и выпивать. Отец смело выходил на площадку и, если товарищи не хотели уйти после устного замечания, спускал их с лестницы. Я и волновался, и одновременно был горд тем, какой у меня сильный отец!

Он объяснял и указывал на значение физического развития, которое давал труд на земле в деревне. В советское время это называлось «трудотерапией», сейчас чаще употребляют понятие «карма-йога».

Когда я был маленьким, мы жили за городом, в деревне, куда приехали мамины родители после войны, в 1952 году. Там мама пошла в школу, туда приехал папа, там родители сыграли свадьбу, там родился я. Там собирались родственники по бабушкиной линии, и все вместе весной засеивали картофельное поле, а потом по осени выкапывали картошку. Эта взаимопомощь после Великой Отечественной войны была повсюду. Кто-то из родственников начал обживаться после страшной войны, если получилось закрепиться и найти работу, звали своих родственников.

Там была полная жизнь: по деревне ходили и паслись коровы, козы. Жители держали скотину в хлеву, обрабатывали землю, поля вокруг деревень засеивались и убирались. Всё было прекрасно, я радовался, когда на лето меня привозили туда. Там для меня находилась физкультура: перекопать грядки, наносить навоз, прополоть поле, пойти на колодец набрать воды. Молодой организм физически развивался.

Но я мечтал заниматься борьбой, и отец отвёл меня в заводской Дом спорта, где были разные секции, мне нравилась классическая борьба. Но меня не взяли из-за плохого зрения. Врачами мне были противопоказаны броски и удары. Меня записали на общефизическую подготовку в секцию бадминтона. Я ужасно расстроился, но тренировался. Мне было стыдно признаться сверстникам, что я занимаюсь бадминтоном.

После тренировок я приходил к залу борьбы и смотрел, как парни кувыркаются, падают, встают с кувырка на мостик, крутят сальто, борются, и не мог налюбоваться. Меня заметили, и один из тренеров спросил:

— Нравится? Приходи заниматься!

Я кивнул головой и ответил:

— Мне врачи не дают справку из-за близорукости, а без справки вы меня не примете.

Но видимо, то был особенный тренер, главный, наверное. Он спросил:

— Ты видишь того парня?

— Конечно.

— Приходи завтра в секцию и попробуй.

Мне разрешили выбрать дни для занятий. Я запомнил фамилию тренера — Блинов, именно он разрешил мне приходить заниматься и к нему, и ко второму тренеру, Морозову. Испытав радостные чувства от поддержки тренера, что меня приняли в коллектив сильных спортивных ребят, я приступил к занятиям.

Я сильно отставал от тех борцов, кто уже тренировался. Приходил до начала занятия и учился вставать на мостик с кувырка, делать забегания, стремился при показе приёмов оказаться на ковре первым спарринг-партнёром, чтобы на мне показывали приёмы.

Через несколько месяцев состоялись соревнования на первенство города, но меня никто не позвал, так как я был новичком. Не тут-то было, я подошёл к тренеру Блинову и попросил, чтобы взяли и меня, он разрешил. Надо было сшить сине-красную повязку, в цветах нашего клуба, спортсмены надевали её на ногу, чтобы видеть, кто к какой команде принадлежит. Мне её сшила мама. Я сильно волновался, плохо спал. Ждал момента выхода на ковёр. Вывесили списки пар, и все пытались понять, кто есть кто. На ковре я не смог показать ровным счётом ничего, потому что не умел. Но увидел других людей — ловких, быстрых, упорных и сильных. Я хотел стать таким же, как они и как мой отец.

Спустя пару лет попробовал заниматься боксом, договорившись так же без справки, ведь был уже опытным в вопросах коммуникации. И там я понял, почему спортсмены расстраиваются и сильно волнуются. Они не боятся боли, они боятся проиграть. ЭТО КОМПЕТЕНЦИЯ ПОБЕДИТЕЛЕЙ.

Освободившееся от музыки время я занял, помимо спорта, как ни странно, музыкой!

Год академического отпуска пролетел быстро, и надо было возвращаться к занятиям, чтобы окончить школу. Не возникало даже мысли бросить учёбу в музыкалке.

За освободившийся от занятий на фортепиано год я всё-таки достал со шкафа гитару отца. Он самостоятельно переделал инструмент из семиструнной в шестиструнную. Там были перепилены посадочные места для струн на порожке — одни оказались глубже других, расстояние между струнами было разным. От поверхности грифа до струн было более восьми миллиметров, что затрудняло их зажим, требовались значительные усилия. Из-за этих отклонений гитару невозможно было идеально настроить. Но был и плюс — разрабатывались и укреплялись кисть и пальцы левой руки, чтобы гитара издавала звуки, похожие если не на музыку, то хотя бы на некий бой в нужной тональности, то есть тренировать приходилось не только технику игры, но и физическую подготовку. Но это уходило на второй план по сравнению с тем, как меня это увлекало. Разобраться в инструменте помогли и занятия на фортепиано.

Я вернул инструмент в исходное семиструнное состояние и настроил его. Видимо, увлечение творчеством Высоцкого лежало в основе, я стал подбирать аккорды, как играл Владимир Семёнович. Первой песней стал «Горизонт».

Увидев моё увлечение, отец отдал мне записи на бобинах, где он молодой пел песни Высоцкого, Кукина и много дворовых, которых я раньше и не слышал. Было несколько очень интересных, позже я исполнял их в компаниях. А потом услышал их на эстраде, потому что традиции дворовых песен, или, как называл их Высоцкий, «городского романса», стали снова популярны. Оно и понятно, они отличались простотой и в то же время глубокой душевностью, затрагивая воспоминания целого поколения, особенно послевоенного, напоминая о лучших годах жизни: детстве, юношестве, несмотря на трудные времена.

Первое моё появление с гитарой состоялось в компании старших ребят: мне было тринадцать лет, они узнали, что у меня есть гитара, и попросили принести. Ребята играли и пели свои песни, а потом попросили меня. На их фоне я оказался неплохим исполнителем, и каждый раз, собираясь на посиделки, они звали меня, чтобы я сыграл и спел.