Ключ «Эфира». Том 2

Харун уже решил подойти к нему, но доктор в светло-голубом халате опередил. Михаил вытянулся во весь рост, инстинктивно расправив плечи, словно готовясь к удару. По лицу врача — осунувшемуся, с тёмными кругами под глазами, с каплями пота на лбу — он понял всё ещё до того, как тот заговорил. В глазах доктора читалась усталость и сочувствие, которое было страшнее любых слов.

— Лицо мы восстановили, — сокрушённо произнёс он, опустив взгляд на свои перепачканные кровью перчатки, — но вот ребёнка спасти не удалось.

Михаил стиснул зубы так сильно, что заныли челюсти. Он не мог поверить в услышанное. Вся его сущность внутри него отказывалась принимать эту реальность, словно душа сопротивлялась самой идее потери. Мир вокруг на мгновение потерял краски, звуки приглушились, а в ушах зазвучал отдалённый гул.

«Как сказать об этом Люциферу? — мысли одна за другой не давали покоя, метались в голове, как испуганные птицы. — Да и когда сказать об этом Люциферу — сейчас или потом? А если он возненавидит меня за то, что не уберег? Что, если он решит, что я мог сделать больше? Что, если…»

Лицо Михаила стало белее полотна. В висках застучало так сильно, что казалось, вот-вот лопнут сосуды. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони — физическая боль хоть немного отвлекала от душевной, но не могла заглушить её полностью. Перед глазами всплыли образы: смех сестры, её улыбка, тёплые объятия… Всё это теперь могло остаться лишь воспоминанием.

— Мы постараемся, — продолжал врач, нервно теребя в руках повязку, — сделать так, чтобы последствия удара у вашей жены были минимальными.

— Она не жена мне, — с тоской произнёс Михаил, и его голос прозвучал глухо, словно издалека, будто доносился из другого мира.

— Извините… — растерялся врач, на мгновение потеряв самообладание. Его взгляд стал ещё более сочувствующим.

— Она моя сестра.

— Хорошо, я понял вас, — кивнул сириец, стараясь вернуть профессиональное спокойствие. — Постараемся сделать всё возможное. Мы задействуем лучших специалистов. Обещаю, мы сделаем всё, что в наших силах.

Бросив ещё пару фраз для поддержки родственника пострадавшего, врач ушёл быстрым шагом, почти бегом, словно торопясь исправить хоть что-то, хотя бы начать действовать. Его силуэт исчез за поворотом, оставив после себя лишь запах антисептика и тяжёлую тишину.

Михаил остался один на один со своими мыслями. Тишина давила, а запах антисептика вдруг стал невыносимо резким, проникая в каждую клеточку тела, вызывая тошноту. Он закрыл глаза, пытаясь собраться с силами, но перед внутренним взором снова и снова возникали картины прошлого.

— Михаил… — шагнул Харун к нему осторожно, будто к раненому зверю, стараясь не напугать.

Он не знал, что сейчас ему стоит делать. В такой ситуации парень оказался впервые, и от этого чувствовал себя беспомощным, словно ребёнок, потерявшийся в толпе. Для начала он решил протянуть стакан остывшего кофе — неуклюжий жест, но хоть что-то. В этом простом действии была попытка выразить поддержку, показать, что он рядом.

Не проронив ни слова, Михаил взял стакан, подошёл к окну, за которым уже занималась серая рассветная заря. Первые лучи рассвета пробивались сквозь тучи, окрашивая небо в бледные оттенки розового и голубого. Он пригубил напиток, почти не чувствуя вкуса, и уставился вдаль, где небо сливалось с горизонтом. В груди что-то сжималось, душа разрывалась на части, но он держался — держался из последних сил.

— Михаил, — осторожно начал Харун, делая ещё шаг вперёд, — если я тебе нужен…

— Нет! — резко оборвал тот, так резко, что Харун отшатнулся, словно от удара.

Голубые глаза Михаила заблестели, как кусочки льда, выражая красоту и холодность одновременно — маска, за которой он прятал боль, отчаяние, страх. В глубине этих глаз читалась буря эмоций, которую он изо всех сил пытался сдержать.

— Ты мне не нужен. Можешь быть свободен.

Харун только кивнул в ответ, сглотнув ком в горле. Он понимал — это не про него. Это про боль, которую Михаил не может вынести в одиночку, про тяжесть потери, которая давила на плечи.

— Спасибо за помощь, — сухо добавил тот, не оборачиваясь. Его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки.

Всем своим видом Михаил дал понять, что миссия орионца закончена. В его услугах он больше не нуждается. Спина прямая, плечи расправлены — ангел снова надевал доспехи своего величия, пусть и треснувшие, покрывшиеся трещинами от пережитого удара.

Харун хотел выразить протест, но, перехватив молящий взгляд ангела — полный отчаяния и просьбы оставить его в покое, — сдался. В этом взгляде читалась мольба о понимании, о возможности побыть одному, выплакать горе, дать волю эмоциям без свидетелей. Ангел просил его уйти. Парень решил покориться негласному приказу предводителя ангельского легиона, хотя сердце подсказывало остаться, поддержать, разделить боль.

Больше всего на свете сейчас Михаил хотел остаться один. Так он мог выплеснуть все свои эмоции — дать волю гневу, боли, отчаянию, которые копились внутри, словно взрывная волна, готовая разорвать его на части. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, но в груди всё равно что-то сжималось, не давая дышать полной грудью. В горле стоял ком, а в глазах защипало. Он сжал стакан в руке так сильно, что тот хрустнул, и осколки пластика впились в ладонь. Но он не почувствовал боли — она была ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри.

Тишина давила, а эмоции продолжали накатывать волнами — но в тот момент, когда Михаил уже был готов сорваться, он почувствовал на себе взгляд.

Разговаривая с Кяро, орионец повернулся, бросив короткий взгляд в сторону Михаила. В тусклом свете больничных ламп его лицо казалось ещё более вытянутым и строгим, а тени подчёркивали резкие черты.

Михаил сел на жёсткую скамейку возле двери операционной — она скрипнула под его весом, нарушив гнетущую тишину коридора. Он закрыл лицо ладонями, оперевшись локтями о свои колени, и глубоко вздохнул, словно пытаясь собраться с силами. Ладони плотно прижимались к лицу, будто могли удержать рвущиеся наружу эмоции.

Время будто остановилось. Михаил сидел ночью неподвижно, застыв в своём безмолвии, — силуэт в полумраке, почти неотличимый от теней на стене. Только вздрагивающие плечи говорили сами за себя, выдавая внутреннюю борьбу: то едва заметная дрожь, то внезапный спазм, заставляющий тело содрогнуться.

Харун поёжился, невольно потёр плечи, словно от внезапного холода. Он сделал несколько нерешительных шагов в сторону друга, замер, потом всё же приблизился на пару метров. Получается, Михаил не так холоден и безразличен, как может показаться на первый взгляд. За этой внешней бронёй скрывалась живая душа — ранимая, измученная, но всё ещё борющаяся.

Взгляд Харуна задержался на сгорбленной фигуре Михаила. В этот момент он отчётливо увидел то, чего раньше не замечал: не величественного ангела, не непреклонного предводителя, а просто человека, раздавленного горем. Спина Михаила была сгорблена, плечи опущены, а руки, сжимающие лицо, слегка дрожали.

«Может, предложить ему ещё кофе?» — мелькнула мысль, но Харун тут же отбросил её. Сейчас это было бы неуместно. Он стоял и молча смотрел, чувствуя, как в груди разрастается сочувствие, смешанное с беспомощностью. Что сказать? Что сделать? Как помочь тому, кто привык быть опорой для других?

Вдалеке послышались шаги — кто-то шёл по коридору. Михаил едва заметно вздрогнул, но не изменил позы. Харун обернулся на звук, затем снова посмотрел на друга. Тот по-прежнему сидел неподвижно, словно статуя отчаяния, и только вздрагивающие плечи выдавали бурю эмоций внутри.

Пересилив себя, Харун подошёл ближе. Возможно, сейчас он делает неправильно, не совсем то, что нужно, — только совесть не позволила ему уйти, оставив Михаила одного в этот тяжёлый момент.

Заметив парня боковым зрением, ангел быстро отёр лицо, стараясь скрыть следы слёз. Его плечи чуть дрогнули, а пальцы судорожно сжали край куртки.

Харун замер. По спине пробежал холодок, а в груди защемило. Он ведь не мог и представить, насколько чувствителен предводитель легиона ангелов — тот, кто всегда казался несокрушимой скалой, сейчас выглядел таким уязвимым.

— Михаил, — робко произнёс он, наблюдая за реакцией ангела. Голос прозвучал тише, чем он ожидал, почти потерявшись в тишине коридора.

— Ты ещё здесь? — непринуждённо спросил тот, стараясь сохранить свою привычную холодность. Но в глазах, обычно холодных и отстранённых, читалась усталость, а уголки губ чуть дрогнули.

— Извини, — залепетал орионец, делая нерешительный жест рукой, — я…

Харун замолчал, словно размышляя несколько секунд. В голове крутились десятки фраз, но ни одна не казалась подходящей. Наконец он протянул собеседнику свой стакан кофе — тот уже совсем остыл, на поверхности образовалась тонкая плёнка. Это единственное, что он мог предложить в данной ситуации, жалкий жест поддержки.

Михаил жестом отказался, поморщившись при этом. Его взгляд на мгновение скользнул по стакану, а затем снова устремился вдаль, в пустоту.

— Михаил, — решился на разговор Харун, опускаясь рядом на скамью, — если я нужен тебе…

Михаил молчал, уставившись в одну точку. Его пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, выдавая внутреннюю борьбу.

— Знаю, — продолжал медленно Харун, подбирая слова, — мы не всегда ладили… Были разногласия, недопонимания… Но сейчас не время для этого.

— Нет, — резко ответил тот, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость, — ты мне нужен, я просто… — Михаил запнулся, сглотнул. — Я должен пройти через это сам!

— Ты не выдержишь сам, — выпалил орионец. — Михаил, послушай… Ты не обязан нести всё в одиночку. Мы же не чужие друг другу.

— Перестань! — глухо выдавил тот. — Это мой крест, мне его и нести!

Харун надул щёки, тряхнул головой и шумно выдохнул. Разговор не клеился, слова застревали в горле, но вот так вот встать и уйти он не мог — что-то внутри не позволяло бросить друга в беде.

— Михаил, — с хрипотцой в голосе произнёс он, — крест очень тяжёлый. Донесёшь ли ты его один? Ты же не железный.

— Харун, — широкая ладонь легла на колено парня, прерывая его размышления. В прикосновении чувствовалась непривычная теплота. — Ты и так слишком долго находишься со мной. Кяро, поди, волнуется, возвращайся. Будешь нужен — я позову.

— Хорошо, — кивнул тот к облегчению Михаила, — я уйду, но с одним условием. Ты меня позовёшь. Один сам нести такую ношу ты… один не будешь! Я буду рядом, даже если ты этого не просишь.

На лице Михаила промелькнула кислая улыбка — горькая, вымученная, но всё же настоящая. Ангел посмотрел в сторону, потом на парня и после этого кивнул, чуть заметно, почти незаметно.

Похлопав ангела по плечу, Харун удалился. Проводив парня взглядом, Михаил откинул голову назад и закрыл глаза. В этот момент по щеке побежала слеза — одинокая, горячая, предательская. Он не стал её вытирать.

Он не мог смириться с тем, что произошло с его сестрой. Не мог, да и не хотел, и что делать с этим, он тоже не знал. Говорить ни с кем также не хотелось: не видел в этом смысла, да и пользы. Боль была слишком свежей, слишком острой.

Зная себя, он понимал: сейчас самое оптимальное для него — принять ситуацию такой, какая она есть. Хотя бы на время. Он так и просидел возле двери палаты, обхватив голову руками, пока девушка не пришла в себя.

— Михаил… — её тихий шёпот пробирал до самой глубины души.

Сейчас надо было объясниться с сестрой и рассказать о произошедшем. Михаил застыл в дверях. Он не знал, с чего начать, какие слова подобрать, чтобы не ранить её ещё сильнее. Горло сдавило, а голос дрожал.

— Как мой малыш? — задала вопрос Дениса слабым голосом. Её губы едва шевелились.

— Я не чувствую своего ребёнка. Что с моим сыном? — в её глазах застыл ужас, а пальцы вцепились в простыню.

Михаил собрал всю свою волю в кулак и, стиснув зубы, ответил:

— Сестра, тебе надо быть сильной.

Михаил замолчал. По его голосу девушка всё поняла. Тишина стала невыносимой, давящей.

— Нет! — сквозь зубы процедила она, сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Я тебе не верю!

Коснувшись живота, Дениса сжала рубашку так сильно, что ткань затрещала. По всему телу пробежала дрожь — не просто дрожь, а судорога, рвущая изнутри, сотканная из боли, досады и обиды, сковавшей грудь железным обручем.

— За что? Почему? — шептала она, натягивая ткань рубашки, будто пытаясь удержать что-то ускользающее внутри себя. — Почему именно со мной? За что мне это?

— Дениса… — Михаил сделал шаг вперёд, но замер, не зная, как подойти, как коснуться, как утешить. Его рука дрожала.

— Зачем? — прошептала она глухо, не поднимая глаз. — Ты привёз меня сюда? Зачем? Разве здесь лучше?

На её скулах заиграли желваки, а по виску скатилась одинокая слеза, которую она тут же смахнула резким движением. Девушка выгнулась, стиснув зубы так сильно, что на шее проступили жилы. Её дыхание стало прерывистым, судорожным.

— Дениса, — Михаил растерялся, голос дрогнул. Он протянул руку, но тут же отдёрнул её. — Сестра…

— Зачем? — повторила она, и в этом шёпоте прозвучала такая боль, что у Михаила защемило сердце. — Зачем ты привёз меня сюда? Почему не оставил там, где было хоть какое-то… — она оборвала фразу, сглотнула, пытаясь совладать с собой.

— Дениса! — Михаил всё же решился, шагнул ближе и осторожно положил руку ей на плечо. Его прикосновение было тёплым, почти обжигающим. — Послушай меня.

Михаилу ничего другого не оставалось, кроме как попытаться донести до неё главное:

— Я привёз тебя сюда, потому что хотел помочь. Потому что люблю тебя. И я буду рядом — что бы ни случилось.

Михаилу ничего другого не оставалось, кроме как сказать правду — ту, что жгла его изнутри:

— Потому что я не мог оставить тебя одну. Ты моя сестра. И я буду с тобой — до конца. Что бы ни случилось, мы пройдём через это вместе.

Девушка задыхалась, она начала судорожно всхлипывать и глотать воздух. Михаил опустился на край кровати. Он пропустил руки под плечи и приподнял её, стараясь облегчить дыхание, прижал к себе, укачивая, как ребёнка.

— Дениса, — звал её он мягко, почти шёпотом. — Всё будет хорошо. Я здесь. Я с тобой.

Только девушка не слышала его. Она закрыла глаза, и по щекам побежали слёзы — нескончаемые, горькие, очищающие. Но Михаил не отпускал её, продолжая держать в объятиях, делясь своим теплом и силой.

Сработала красная кнопка тревоги — резкий, пронзительный звук разорвал тишину палаты. Медперсонал отреагировал достаточно быстро: уже через несколько секунд в помещении появились врачи и медсестры, замелькали белые халаты, послышались короткие команды. Девушка в белом халате подошла к кровати, быстро подготовила шприц и сделала укол. Дениса, вздрогнув, медленно закрыла глаза и заснула — её дыхание стало ровным, лицо расслабилось.

— Не оставляйте её одну, — коротко бросила медсестра парню, выходя из палаты. Её голос звучал устало, но в нём чувствовалась забота.

Михаил зачем-то кивнул, соглашаясь со словами медсестры, хотя он и так не намеревался уходить отсюда — ни сейчас, ни позже. Он стоял у кровати, не отрывая взгляда от лица сестры, и чувствовал, как внутри нарастает тревога.

— Вас просят подойти к телефону, — вкрадчивый голос медсестры прозвучал за спиной, заставив его вздрогнуть. Что-то в интонации не понравилось Михаилу — слишком осторожно, слишком мягко для обычной просьбы.

— Меня? — переспросил он, оборачиваясь.

— Да, вас.

— А кто? Не представились?

— Нет.

— Странно как! — Михаил пожал плечами, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Сказали только, — пояснила девушка, избегая его взгляда, — что они с Денеб, из больницы.

— Понятно, — Михаил сорвался с места. Внутри всё сжалось от дурного предчувствия.

— Подождите.

— С этого и надо было начинать, — проворчал он, направляясь большими шагами к дежурному посту отделения. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

— Да, — ответил он в трубку, сжимая её так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Ответом на том конце провода было молчание — долгое, гнетущее, будто кто-то выжидал, подбирая слова. Михаил почувствовал, как сердце забилось чаще.

— Я слушаю вас, — повторил он твёрже. — Говорите.

В трубке кашлянули, и тихий дребезжащий голос произнёс:

— У нас не очень хорошая новость…

— Вы откуда звоните? — насторожился Михаил, сглотнув. — Кто вы?

— Денеб, — всё тем же тоном произнёс голос. — Больница. Я звоню с Денеб, из больницы. Вашего Люцифера больше нет.

— Что? — не поверил своим ушам Михаил. В груди что-то оборвалось, воздух будто исчез из лёгких.

Он опёрся о край стола, чувствуя, как ноги становятся ватными. Ладони вспотели, а в ушах застучало: «Нет, нет, нет…»

— Вашего Люцифера больше нет, — повторили тихо в трубке. — Извините.

— Как? — Михаил судорожно сглотнул, пытаясь осознать услышанное. — Как… Когда…

— У него остановилось сердце. Сердце не выдержало наркоза.

— Когда? — тихо спросил Михаил — настолько тихо, что сам себя толком не услышал.

— На рассвете, — выдал голос и, помедлив, добавил: — Сегодня, на рассвете.

Михаил замер. Такого поворота событий он не ожидал от судьбы. Мир вокруг будто потерял краски, звуки приглушились, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Ангел хотел задать ещё пару вопросов, но в телефоне раздались короткие гудки. Не выпуская трубку из рук, Михаил коснулся лба тыльной стороной ладони — лоб был холодным, липким.

«Что делать?» — стучало в голове, отдаваясь болью в висках. — «Что делать? Люцифер, Люцифер…»

— Лю-ци-фе-р! — произнёс медленно, по слогам, он, словно пытаясь вернуть его одним звуком имени.

— Так! — собрался с мыслями Михаил, тряхнув головой. — Надо взять себя в руки.

Говоря это, он попытался набрать номер, однако вызов не шёл. Экран телефона мигнул и погас.

— Сбой в сети, — услышал он разговор медсестёр неподалёку.

— Наверное, кто-то перезагружает коллайдер.

— Выброс энергии очень сильный в энергополе Земли.

— Думаешь, затронули наши сферы?

— Так мы же далеко от Земли!

Услышанное потрясло Михаила не менее, чем новость о уходе Люцифера из этого мира. Всё вокруг словно вышло из-под контроля: связь пропала, система зависла, а он остался один на один с невыносимой болью.

— Надо связаться с Габриэлем, — навязчиво повторял Михаил, снова и снова набирая номер брата, только вызов не шёл.

Телефон замер. Да и вообще, казалось, вся система зависла в пустом безличии. Ни Габриэль, ни Бальтазар не выходили на связь. Они не то чтобы не выходили на связь — номера оставались недоступными. После очередного ответа «Перезвоните позднее. Абонент недоступен» Михаил сжал телефон в руке и направился в палату сестры. Его шаги были тяжёлыми, будто он тащил на себе груз всего мира.

Дениса спала. При виде неё у Михаила ёкнуло сердце — такая хрупкая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Как поступить правильно, он не знал. Она имеет право знать, но сейчас, когда и так едва оправилась от предыдущей новости… А тут такое… Двойная потеря убьёт её окончательно. Он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с силами.

Словно прочитав его мысли, девушка открыла глаза. Взгляд был ясным, пронзительным.

— Что с Люцифером, Михаил? — её голос прозвучал тихо, но твёрдо.

Её прямой взгляд смутил ангела. Михаил отвёл глаза в сторону. Он знал способность сестры — она могла считать всю информацию по глазам. А сейчас он не готов сказать правду.

— Михаил?! — насторожилась она. — Что с ним, Михаил? Что с моим мужем, Михаил? Говори, не молчи!

— Дениса… — только и смог произнести он, понимая, что скрывать происходящее не получится, да и не имеет теперь смысла.

Девушка и так поняла всё, несмотря на его старания оттянуть разговор. Её губы задрожали, а глаза наполнились слезами.

— Дениса, — едва слышно протянул он.

— Нет! — она поняла всё по его глазам. — Нет!

Девушка схватилась за иглу капельницы и потянула на себя, едва не выдернув её.

— Дениса! — схватил её за руки Михаил, стараясь успокоить. — Успокойся, прошу тебя!

— Отпусти меня! — прошипела она, пытаясь вырваться.

— Дениса, остановись! Ты поранишься!

— Я ненавижу тебя! — выпалила она, вцепившись в его руку так, что ногти впились в кожу.

— Дениса! — растерялся Михаил, не выпуская её ладони. — Послушай меня…

— Зачем ты привёз меня! — застонала она, гневно посмотрев ему в глаза. — Зачем?!

Михаила обдало холодом. На дне её зрачков заплясали дикие огоньки отчаяния и боли.

— Зачем ты привёз меня?! — без конца повторяла она, откинув голову назад. — Лучше бы я умерла вместе с ним, чем здесь, одна, без него!

Михаил только сжал её руку крепче, притянул к себе и обнял, прижимая её голову к своему плечу.

— Без него… — прошептала она, и крупные слёзы градом полились по её щекам, оставляя мокрые следы на его рубашке.

— Я здесь, — тихо сказал Михаил, гладя её по волосам. — Я с тобой. Мы пройдём через это вместе.

Но девушка не слышала его, заливаясь слезами. Её плечи судорожно вздрагивали, а всхлипы становились всё глуше, будто она тонула в бездне своего горя. Взгляд остекленел, словно она смотрела куда-то сквозь Михаила — в прошлое, где ещё был он. Его тёплые слова тонули в океане её боли, а объятия, хоть и крепкие, не могли растопить ледяную корку отчаяния, сковавшую её душу.

После известия о гибели Люцифера девушка словно окаменела. Её взгляд потух, а движения стали механическими, будто душа покинула тело, оставив лишь оболочку. Она замкнулась в себе, отрешившись от всего мира.

Часами бездумно прохаживалась по палате — туда-сюда, туда-сюда, оставляя едва заметные следы на потёртом паркете, — будто пытаясь убежать от собственных мыслей. Иногда она останавливалась у окна и сжимала пальцами холодный подоконник, словно ища в нём опору. Или подолгу неподвижно смотрела в окно, не замечая ничего вокруг: ни сероватого неба, ни редких прохожих внизу, ни листьев, что уже начали опадать с деревьев. Казалось, она видит что-то своё, недоступное другим, — будто надеясь увидеть там ответ на немой вопрос.

Михаил наблюдал за сестрой с болью в сердце. Он стоял в дверном проёме, не решаясь подойти ближе. Ему хотелось подойти, обнять, сказать хоть что-то утешительное, но он чувствовал: сейчас она не подпустит никого к своей ране. Каждый её шаг, каждый вздох отзывался в нём острой тревогой. Он видел, как она медленно угасает, и бессилье жгло его изнутри. В такие моменты он сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, — он ненавидел свою беспомощность.

Но так было недолго.

Вскоре Дениса просто сорвалась. Накопленная боль, до того тлеющая внутри, прорвалась наружу — вспыхнула ярким пламенем гнева. Тишина сменилась резкими вспышками раздражения.

Она грубила всем без разбора, включая Михаила, — его ангелам доставалось больше всего, словно это они были виноваты в содеянном. Её голос звучал резко, слова ранили, а взгляд стал чужим: в нём читались горькая обида и отчаянная потребность найти виновного. Движения сделались нервными, колючими — как и её слова. Однажды она с силой швырнула чашку в стену: та разбилась на осколки, а она лишь молча смотрела на них, тяжело дыша.

А потом она стала пропадать в местном баре. Тёмные стены заведения поглощали её фигуру каждый вечер, а алкоголь — последние остатки самоконтроля. Бармен, седовласый мужчина с усталыми глазами, уже узнавал её и молча ставил перед ней стакан, не задавая вопросов. Она искала в бокале то забвение, то хоть каплю тепла, которого ей так не хватало, пытаясь заглушить тупую, ноющую боль внутри. В эти часы она сидела у стойки, обхватив стакан ледяными пальцами, и смотрела в одну точку, пока вокруг шумели голоса, звенели бокалы и играла тихая, грустная мелодия на старом пианино в углу.

За столиком у западной стены бара, недалеко от входа, шумно веселилась компания. Звонкий смех, оживлённые возгласы и звон бокалов смешивались с ритмами ненавязчивой музыки, создавая атмосферу беззаботного праздника.