Другая жизнь. Сборник фантастических рассказов

Вздрогнул и обернулся.

— Не трогай их!

— Почему? — он нахмурился. — Это просто старые вещи.

Я подошла ближе, встала между ним и шкафом.

— Потому что они причинят тебе боль. Они… они хранят слишком много.

— Что ты несешь? — он попытался отодвинуть меня, но ноги не сдвинулась с места. Тогда он взял за запястье. — Да что с тобой сегодня?

Его пальцы сжались на тонкой руке. И я почувствовала все, что чувствовал он в эту секунду: раздражение, непонимание, и глухую, застарелую тоску по прошлому, которую он сам в себе ненавидел.

А он, держа за руку, вдруг замер.

— Слушай… — медленно произнес он, глядя на тонкие бледные пальцы. — У тебя пульса нет.

— Что?

— Я не чувствую твоего пульса. — Он сжал запястье сильнее, прислушиваясь. — Сердцебиения нет. Совсем.

В комнате повисла тишина. Только ветер шуршал за окном, да где-то внизу хлопнула подъездная дверь.

Медленно подняла на него глаза. В них не было страха, только усталость и обреченность того, кто слишком долго притворялся.

— Потому что его нет, — тихо сказала я.

Он отпустил руку, отшатнувшись, будто обжегшись. В его глазах читался ужас, смешанный с неверием. Он смотрел на женщину, с которой прожил год, и видел перед собой пустоту. Идеальную, теплую, любящую, но пустоту. А я стояла и смотрела на него, и впервые за долгое время кончики пальцев ничего не чувствовали, кроме собственного ледяного одиночества.

Он попятился, наткнулся спиной на дверной косяк и замер, вжимаясь в дерево, будто пытаясь стать с ним одним целым. Руки дрожали. Он смотрел на меня так, словно впервые видел. Впрочем, так оно и было.

— К-как это — нет? — голос сел, сорвался на хрип. — Ты… ты стоишь здесь. Ты говоришь. Ты пахнешь гречкой. Ты…

— Я умею готовить гречку, — перебила я тихо. — Прочитала в интернете. Там много инструкций для таких, как я.

— Для каких «таких»? — выкрикнул он, и в голосе его зазвенела истерика.

Я молчала. Стояла посреди комнаты, и лунный свет из окна падал на моё лицо. Кончики пальцев покалывало от его страха — он пропитал воздух, и мне не нужно было даже прикасаться, чтобы чувствовать, как его сердце колотится где-то там, в груди, которую я так любила слушать по ночам.

— Кто ты?

— Я не знаю, — ответила я честно. — Правда. Я знаю только то, что я не человек. Знаю, что мои пальцы видят то, что скрыто. Знаю, что у меня нет пульса, я не ем, не сплю по-настоящему. Но кто я, откуда, зачем — я не знаю.

Он сглотнул. Я увидела, как дернулся его кадык, и вспомнила, как любила касаться этого места губами и пальцами. В перчатках. Всегда в перчатках.

— Год, — прошептал он. — Целый год. Ты спала со мной. Ты смеялась. Ты плакала, когда я задерживался на работе. Ты…

— Я копировала, — перебила я. — Я считывала. С тебя, с других людей, из фильмов, из книг. Я училась быть человеком. У тебя я училась любить.

— Училась? — голос сорвался на крик. — То есть всё это было… было ненастоящим?

— Почему ненастоящим? — я сделала шаг к нему. Он вжался в стену, но я остановилась. — Если я чувствую тепло, когда ты рядом — это ненастоящее тепло? Если мне больно, когда ты вспоминаешь её — это ненастоящая боль?

— Откуда ты знаешь про неё? — выдохнул он.

— Я вижу, — подняла руки, растопырив пальцы. — Кончиками. Всё, к чему прикасаюсь. Твои перчатки сегодня утром. Твою щёку час назад. Твою кожу сейчас — она кричит от страха, но под страхом я чувствую… жалость. И любопытство. Ты меня боишься, но тебе интересно.

— Не надо, — прошептал он, закрывая лицо руками. — Не читай меня. Пожалуйста.

Я опустила руки.

— Я не могу не читать. Это как для тебя — дышать. Я могу не прикасаться, но тогда я слепну. Я не чувствую мира. Только пустоту внутри себя.

Повисла тишина. Где-то за окном завыла сирена, потом стихла. Он медленно опустил руки и посмотрел на меня. Страх в его глазах сменялся чем-то другим — тем самым любопытством, которое я чувствовала кожей.

— Ты поэтому носишь перчатки? — спросил он тише. — Постоянно. Даже дома. Даже…

— Даже когда мы любили друг друга, — закончила я за него. — Да. Я надевала их, чтобы не видеть твоих воспоминаний. Чтобы быть только с тобой в настоящем. Чтобы ты был только мой, хотя бы на миг.

— Боже, — выдохнул он и сполз по стене на пол, обхватив голову руками. — Я жил с… с чем? С призраком? С инопланетянкой? С галлюцинацией?

— Я не знаю, — повторила я. — Я просто есть.

Я медленно опустилась на колени напротив него, но не касалась. Сидела, сложив руки на коленях, глядя на него снизу вверх.

— Я хотела быть человеком, — сказала я просто. — Ради тебя. Я так старалась. Я даже поверила, что у меня получилось. Что мои слёзы настоящие. Что моё сердце бьётся, когда ты входишь в комнату. Но сегодня… эти кольца… я увидела её. Твою боль. И поняла, что я никогда не смогу стереть её из твоей памяти. Что я всегда буду второй. Даже если ты никогда не произнесёшь её имени.

Он поднял голову. Глаза у него были красные, мокрые.

— Я не знаю, что мне делать, — прошептал он. — Я боюсь тебя. Но я не хочу, чтобы ты уходила.

— Я знаю, — кивнула я. — Я чувствую.

Я протянула руку и накрыла его ладонь своей. Кончики пальцев утонули в его тепле, и в моей голове вспыхнул калейдоскоп: моё собственное лицо, каким он его видит, — прекрасное, но странное, с глазами, которые отражают свет, как у кошки. Его страх. Его нежность, пробивающаяся сквозь страх. И где-то глубоко — та самая застарелая боль, которая стала тише, чем была час назад.

— Тебе сейчас больно видеть? — спросил он тихо.

— Да, — ответила я. — Но это моя единственная правда. Моё прикосновение к миру.

Он сжал мои пальцы в ответ.

— И что ты видишь сейчас?

Я помолчала, вглядываясь в него сквозь пелену чужих воспоминаний.

— Я вижу мальчика, который упал с велосипеда в пять лет, и мама заклеила ему коленку пластырем с Микки Маусом. Я вижу первую сигарету в шестнадцать, от которой стошнило. Я вижу её лицо в день свадьбы. И… — я запнулась. — И я вижу себя. Только что. Как я смотрю на тебя из твоих же глаз. И ты думаешь: «Кто же ты?»

— И кто же ты? — повторил он эхом.

Я улыбнулась. Наверное, это выглядело грустно — я чувствовала, как дрожат губы.

— Может быть, просто девушка, которая слишком сильно тебя любит. И у которой для этого нет сердца. Только кончики пальцев, которые помнят тебя всего.

Он молча смотрел на меня. Потом медленно, очень медленно, поднёс мою руку к своим губам и поцеловал в подушечки пальцев — по очереди, каждый. Я зажмурилась от боли и счастья одновременно. Мир взорвался миллионом его оттенков: детство, юность, любовь, потери, надежды. Всё это хлынуло в меня, заполняя пустоту, о которой я никогда не говорила вслух.

— Я всё равно боюсь, — прошептал он, не отпуская моей руки.

— Я знаю, — ответила я.

— Но останься. Хотя бы сегодня.

Я открыла глаза и посмотрела на него. Впервые за весь вечер кончики пальцев не жгло — они просто были частью меня, частью этого момента, частью его тепла.

— Хорошо, — сказала я.

За окном начинался рассвет. Я не знала, сколько ещё продлится это «сегодня». Не знала, сможет ли он когда-нибудь принять меня такой. Не знала даже, есть ли у меня завтра. Но прямо сейчас его губы всё ещё касались моих пальцев, и этого было достаточно. Для существа, у которого нет сердца, но которое научилось любить, это было всем.

Без срока годности

Запах тушенки въелся в стены, одежду, в саму кожу Марка. Он больше не замечал его, как и бескрайнюю белую пустыню за иллюминатором. Мужчина облокотился на липкий пластик стола и притянул к себе консервную банку. Жесть была холодной, гладкой, без единой вмятины. Пальцы обхватили цилиндр и прокрутили его. Размашистая надпись, выбитая лазером, стала полностью видна: «Говядина тушеная. Без срока годности.»

Лет тридцать назад эти три слова изменили мир. Открытие компании «Перпетуа»: нанороботы, стабилизирующие молекулы любого органического вещества на квантовом уровне. Никакого гниения, брожения, окисления. Идеально для Арктики, где любая порча означала смерть.

— Конец отравлениям и голоду, — Марк машинально прошептал старый лозунг компании, глядя на отброшенную тень в свете тусклой лампы. А ведь в прошлом он верил в него. Молодой ученый-биохимик, выросший в душной хрущевке бабушки на четвертом этаже, он видел в технологии «Перпетуа» спасение не только Арктики, но и всего мира от хаоса порчи. Добровольный переезд на Край Света, в первый «Блок Вечности», казался тогда не бегством, а великой миссией — строить рациональное, безопасное будущее там, где вечность была необходимостью выживания.

Банка, перестав вращаться, замерла. Он поднес консервный нож. Тонкая металлическая полоска крышки с шипением отделилась. Густой, жирный запах ударил в нос. Набор стабильных молекул в жестяной ловушке. Куски были плотными, упругими, того же темно-коричневого цвета, что и в день производства.

— Интересно, — пробормотал он, вращая вилку в мясной массе, — какой вкус был у продуктов, когда они портились? Сладкий? Горький или кислый?

Взгляд скользнул к пожелтевшему дневнику с рецептами — единственной вещи, не подвергшейся вечному эксперименту. Драгоценность, пережившая перелеты и морозы. Каждая страница была заламинирована. Дар бабушки, присланный в ледяную пустоту, незадолго до естественной смерти в том самом мире, где вещи имели срок годности.

— Памятник эпохе тления, — хрипло усмехнулся Марк. — А бабушка в той хрущевке застала вкус смертной еды… Она знала вкус жизни, которая дышала, болела, портилась и поэтому цвела.

В памяти всплыли ее слова, произнесенные на кухне, пропахшей пирожками и щами: «Натуральное должно жить и умирать, Маркуша! Это нормально! Ничто не должно существовать вечно!» Воспоминания были как укор его юношескому идеализму, выбору вечной стерильности над теплым хаосом жизни. Голос из воспоминаний смешивался со свистом вьюги по другую сторону стены.

Лекарства перестали нуждаться в обновлении. Одежда не изнашивалась. Мода застыла. Социальные структуры окостенели. «Перпетуа» стала не корпорацией, а мировым порядком. Контролируя вечность, она диктовала рынку: производить можно лишь то, что поддается стабилизации. Особенно здесь, на Краю Света, в кубах «Блока Вечности», выросших на месте старых полярных станций. Марк, когда-то строитель этого «рая», теперь ощущал себя вечным узником.

Он поднес вилку ко рту. Мясо было таким же, как всегда: безвкусным картоном, пропитанным жиром. Оно насыщало, но не приносило удовольствия. Челюсти механически двигались. Взгляд скользил по серым стенам капсулы. Стены, лишенные трещин. Ни пылинки, ни трещинки, ни намека на время, лишь вечный гул систем жизнеобеспечения, не дающих человеку превратиться в ледышку.

— Оно может лежать здесь сто лет. Тысячу, — Марк уставился на банку, затем перевел взгляд на темный иллюминатор. — Гарантия всего, но не жизни. — Он замер, потом прошептал в тишину: — Сладкий… Наверное, таким был вкус порчи.

Вилка опустилась обратно в банку. Звон металла о жесть прозвучал невероятно громко.

«Завтра. Оно будет таким же бесконечным, как и вчера.»

Взгляд скользнул мимо заламинированного дневника, зацепился за темный угол полки под столом. Там что-то тускло блеснуло, не так, как сверкали вечные поверхности.

Марк наклонился, отодвинул банку с синтетическими бобами. На каждой была надпись: «Без срока годности.» Легкий налет от осевшего конденсата скрывал странный предмет. Парень протянул руку, пальцы наткнулись на холодное стекло и шершавый металл крышки. Он вытащил находку. Маленькую стеклянную баночку. Крышка с едва различимыми следами ржавчины по краю — немыслимое явление. Внутри виднелось что-то густое, темно-бордовое. Марк перевернул банку. На выцветшей этикетке, угадывались буквы: «Вар… Вишн…”. Под названием красовалась дата: «07.2025». Сердце бешено заколотилось.

«2025-ый! Год до Перпетуа! Тогда бабушка сварила варенье и прислала на станцию, своему внуку-идеалисту, уехавшему строить вечность!»

— Бабуля! — прошептал он, прижимая банку к груди. Живой осколок того мира, где вещи портились, болели, умирали и поэтому жили по-настоящему. Мир бабушкиной хрущевки, мир детства, который он предал во имя холодного бессмертия. Осколок лета посреди вечной зимы. Консервный нож снова был в руке. Металл поддался с глухим, сочным хлюпом. Такого он никогда здесь не слышал.

— О, Боги!

Кисло-сладкий и пьянящий запах запретной жизни, риска, ворвался в комнату, как дикий зверь. Марк заглянул внутрь. На поверхности — едва заметная пленка.

— Защитный слой? Или… начало прокисания? — незнание било током по нервам. За Полярным кругом любое отклонение от стабильности равнялось катастрофе. Окунул кончик алюминиевой ложки в темную массу с ягодами. Тягучая капля расплавленного рубина повисла по краям ложки. Поднес к лицу, вдыхая яркий аромат лета, солнца, земли, кухни в хрущевке, аромат потерянного рая. Язык коснулся варенья. В голове раздался взрыв. Это была не обычная сладость, а сложная симфония: яркая кислинка, глубокая сладость сахара. Карамельные ноты ягоды, слегка пригоревшего сахара на газовой плите и чего-то еще. Едва уловимая горчинка, терпкость, намек на едва начавшийся распад.

От потрясения слезы выступили на глазах. Чем он жил все эти годы?

Закрыл банку. Запах еще витал в воздухе, бунтуя против стерильности и стужи. Посмотрел на тушенку, в стенах слышался гул вентиляции, высасывающей из воздуха последние следы дикого аромата прошлого.