Другая жизнь. Сборник фантастических рассказов

Другая жизнь

Сборник фантастических рассказов

Алиса Царева

Дизайнер обложки Алиса Царева

Редактор Алиса Царева

Корректор Ирина Цыпленкова

Telegram @za-alisie

ВКонтакте atsareva2003

© Алиса Царева, 2026

© Алиса Царева, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0070-2452-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Прогресс

У лавки, где торговали чугунными деталями и смолой, собралась толпа. Все пялились на старенький телевизор, установленный на бочке.

— Глеб, давай погромче! — крикнул кто-то сзади.

— И так слышно! — отмахнулся Глеб, не отрывая взгляда от экрана. — Смотрите-ка… Говорят, робот.

На экране по белой сцене шел человек. Его движения были похожи на танец — абсолютно плавные, лишенные малейшего усилия.

— Да брось, Глеб, — фыркнул рядом стоящий Андрей, поправляя потрепанный плащ. — Это ж актер в костюме. Видишь, как плечо ведет? Никакие шестеренки так не умеют.

— А диктор-то говорит — робот! — упрямо настаивал Глеб.

Внезапно на сцене появился человек в белом халате с чем-то, напоминающим хирургический инструмент. Без лишних слов он присел и быстрым движением сделал надрез на ноге идущего по сцене существа. Толпа на рынке ахнула. Но кровь из разреза не хлынула — вместо этого заискрились пучки оптических волокон, а наружу выплеснулась густая белая жидкость.

— Матерь божья… — прошептал Андрей, отшатнувшись и бледнея. — Оно… оно не кричит. Не падает.

Существо на экране лишь повернуло голову и улыбнулось теплой, почти сочувственной улыбкой, словно извиняясь за причиненное беспокойство.

— Прекрасно и жутко, — выдавил Глеб, сжимая в потных ладонях гаечный ключ. — Наша плоть — она хрупкая. А это… это что-то новое. И оно совершеннее нас.

В подвальной мастерской, пахнущей машинным маслом и озоном, старый инженер Стас яростно стучал костяшками пальцев по верстаку.

— Видал, Вань? Видал, что они сотворили? — его голос дрожал от возбуждения. — Это же нейромышечный контроль! Теория, о которой мы читали в старых книгах!

— Пластика невероятная, — не отрываясь от экрана, согласился молодой ученик. — Они не копируют человека, они его превосходят!

На сцену вышел второй участник дуэли. Высокий, угловатый, он двинулся вперед. Его шаги отдавались глухим лязгом. Рука рывком поднялась, замерла, и раздался неприятный скрежет.

— Ой, — фыркнул Иван, и по его лицу поползла ухмылка. — А это чье «технологическое чудо»? Соседи-гордецы?

Зал на экране взорвался смехом. Дергающийся робот застыл в нелепой позе, будто прося пощады.

— Да как же не смеяться? — продолжал Иван. — Клоун! А ведь они целый год трубили о прорыве!

— Перестань ржать! — вдруг рявкнул Стас, с силой швырнув на пол масленку. — Ты ничего не понимаешь!

— А что тут понимать? Железное корыто!

— Это мы! — прошипел старый инженер, тыча пальцем в экран. — Все мы! Весь наш мир, который топчется на месте! Мы гордимся своими паровыми тачками и механическими счетами, а они… они уже в другом измерении. Мы смеемся над этим уродцем, потому что боимся увидеть в нем свое отражение!

На стенах кабинета висели ковры из шерсти редких коз. Два чиновника смотрели по телевизору ту же трансляцию.

— Катастрофа, — тихо произнес старший, Сергей Петрович, сжимая ручки кресла до побеления костяшек. — Полный идеологический провал.

— Но «Титан-7» прошел все испытания, — слабо возразил его помощник, Дмитрий. — По бумагам все характеристики…

— Бумаги! — Сергей Петрович вскочил и ударил кулаком по столу. — Ты мне про бумаги? Их творение дышит изяществом! А наше… наше шаркает и скрежещет, как телега с разбитым колесом! И этот их трюк с ногой!

Он тяжело дышал, глядя в окно на медленно вращающиеся лопасти ветряка — символ их «прогресса».

— Что же нам делать? — растерянно спросил Дмитрий.

— Они показали будущее, — с горечью сказал Сергей Петрович. — А мы продолжаем жить в прошлом. И весь мир это увидел.

Споры не утихали несколько дней после презентации роботов. Казалось, мир разделился на два лагеря: восхищенных первым роботом и жалеющих второго. Но все изменилось, когда в сеть просочилось сообщение от анонимного инсайдера.

Глеб и Андрей снова стояли у лавки, читая текст на экране планшета:

«Наш „робот“ — не робот. Это лучший мим страны в экзоскелете нового поколения. Весь спектакль был постановкой, чтобы унизить конкурента».

— Так я и знал! — торжествующе крикнул Андрей. — Человек! Я же говорил!

Глеб ничего не ответил, продолжая читать. Его лицо вытянулось.

— Что там еще? — спросил Андрей.

— Почитай сам, — мрачно ответил Глеб. — Дочитай до конца.

Андрей взял планшет и пробежал глазами по тексту. Его ухмылка медленно сползла с лица, сменяясь недоверием, а затем — тихим шоком.

«…а вот над кем вы смеялись — это и был настоящий прорыв. Его „дерганые“ движения — алгоритм неслыханной энергоэффективности. Каждое движение просчитано для минимальных затрат. „Скрежет“ — работа принципиально нового привода. Его „провал“ на сцене был крайним стресс-тестом. Его сломали, а он продолжил работу».

На рынке воцарилась тишина, нарушаемая лишь шепотом дождя. Глеб посмотрел на свои руки, испачканные мазутом и смолой, на простые механизмы и свой прилавок. Он посмотрел на Андрея и увидел в его глазах то же опустошение, что было в его душе.

Бальница

Пайетки, яркие цвета платьев, макияж и отблески бижутерии бросались в глаза. Музыка слилась с биением сердца. Ноги с легкостью вытанцовывали сложные фигуры на паркете. Молодой парень уверенно кружил партнершу. От быстрых движений захватывало дух у обоих. Чувство соперничества с другими парами и ощущение от взглядов остальных пульсировали под кожей, придавая сил на новые элементы танца. Их пара с каждым движением все ярче выделялась на паркете в вихре самбы.

Всплеск танцевальной энергии был настолько мощным, что порой казалось, будто Эмма заряжает воздух вокруг себя, заставляя его искриться. Каждый шаг был пропитан такой силой и страстью, что зрители не могли удержаться от эмоций и подбадривали участников громким: «Дава-а-а-й!». Эмма танцевала и с каждым взмахом рук собирала эмоциональную энергию, разрывающую оковы серости и скуки. Музыка плавно стихала, а в ее голове все билось желание: «Хочу еще! Еще! Еще!».

Музыка отзвучала последним ударом. Эмма замерла в финальной позе, грудь вздымалась, а по спине струился пот. Зал взорвался аплодисментами. Она поймала взгляд своего партнера, Лео. В его глазах читался тот же восторг, та же дикая усталость.

— Сделали! — выдохнул он, помогая ей выпрямиться. Его ладонь на спине была горячей и влажной.

— Еще бы! — ответила она, сияя. — Но «Колесо» в третьей фигуре чуть не подвело.

Перед оглашением результатов Эмма стояла рядом с Лео, до боли скрестив пальцы на удачу. Мозг прокручивал их танец снова и снова в поиске ошибок. Все было безупречно! Но все же томительная тишина ожидания и взгляды соперников холодили душу. Их пара заняла первое место. Церемония награждения прошла в привычной суете: вспышки фотокамер, холодный металл медалей на шее, тяжелый граненый кубок в руках. Эмма улыбалась, но ее взгляд искал в толпе знакомое лицо — бизнесмена из фонда «Прометей», который подходил к ней накануне. Его предложение висело в воздухе сладким, тревожным обещанием. Когда они спустились со сцены, к ним протиснулся организатор с конвертом — скромным гонораром за победу. Бумажка была тонкой. Лео со смешком сунул ее в карман брюк: «На ужин хватит». Эмма кивнула, но внутри появилось негодование: «Ужин? А костюмы? А поездка на международный турнир?» — Завтра в десять? — тихо сорвалось с губ Эммы.

— Ага.

Они разошлись у раздевалок. Эмма смыла с себя блестки и яркий макияж, сменила ослепительно-бирюзовое платье, по весу не больше перышка, на простые джинсы и белый свитер. Выходя из тихого служебного выхода она чувствовала приятную истому в мышцах и легкую пустоту после выплеснутых эмоций.

Возле темного седана на улице стоял мужчина. Он был одет как обычный бизнесмен.

— Мисс Эмма Рейнольдс?

— Да?

— Меня зовут Артур Вейл. Я представляю фонд «Прометей». Мы… восхищены вашим талантом. Ваша энергия на паркете — это редкий товар. Я хотел бы предложить вам еще раз спонсорский контракт. Полное финансирование тренировок, костюмов, лучшие турниры мира. Сумма будет в пять раз превышать ваши текущие гонорары.

Девушка замерла. Мечта всей жизни материализовалась у черного крыла автомобиля. Голос внутри кричал «Да!», но что-то в ледяной гладкости его тона заставило ее спросить:

— Какие условия?

— Детали обсудим завтра в моем офисе. Но, разумеется, для такого уровня нужна… переупаковка. Вы — алмаз, но вам требуется идеальная огранка. — с широкой улыбкой произнес мужчина и протянул девушке прозрачную визитку со своими контактами.

На следующий день в кабинете на верхнем этаже небоскреба «огранка» обрела конкретные черты. Контракт был до ошеломления щедрым, но пункты шли один за другим, как удары ножом.

— Длинные волосы — это мило, но несовременно. Со стрижкой каре вы будете похожи на дерзкую воительницу. — произнес Артур, хищно всматриваясь в хрупкую фигуру девушки. — Что касается костюмов, то ваш стилист слишком скромен. Мы хотим больше оголенной кожи, больше блеска. Зритель должен видеть не только спорт, но и… соблазн. — собеседник продолжал настойчиво разъяснять условия договора.

Дыхание Эммы стало чаще. Глаза продолжали вчитываться в мелкие буквы.

— Смена партнера? А чем вас не устраивает мой?

— Лео… хороший танцор, но недостаточно харизматичен для нашего медиа-образа. У нас для вас есть другой партнер. Маркус. Он полностью разделяет наше видение.

Эмма помедлила. Электронные часы ярко-синим цветом показывали 09:50.

«Черт! На тренировку не успеваю.»

— Вы же хотите быть лучшей? Или вы просто любите потанцевать в свое удовольствие? — его вопрос повис в воздухе, уничтожая ее сомнения. — От нашего партнерства вы получите гораздо больше пользы, все, о чем только мечтаете: деньги, славу, турниры на международном уровне, вам всего-то нужно немного изменить свой привычный стиль.

— И сменить партнера с которым я с самого начала танцев…

— Вы в любое время сможете расторгнуть договор. Но если вас не устраивают условия, тогда я предложу другой танцовщице…

— Хорошо. Я подпишу, но если что-то меня не устроит, то я уйду.

Стрижка была первым актом глобального преображения. Парикмахер, щелкая ножницами, отрезал прядь за прядью. Эмма смотрела, как в зеркале исчезает девушка с косой, а на ее месте появляется странная, угловатая особа. Отрезанные волосы тихо падали на пол.

Новые костюмы шили из тканей, которые больше походили на систему ремешков и страз. В процессе танцев, по задумке, цепи и ремешки должны развиваться и привлекать внимание.

Маркус, ее новый партнер, был прекрасен, как статуя, и холоден. Его руки на тренировке вульгарно касались ее. В это время он смотрел не в глаза партнерши, а куда-то поверх головы, на воображаемую камеру.

Все завершилось после одного из приемов для «друзей фонда». Вейл назвал это «нетворкингом». Было много шампанского, громкого смеха и пристальных взглядов. Эмма в своем новом «боевом» платье чувствовала себя товаром на витрине. Маркус куда-то исчез. Вейл подвел ее к пожилому мужчине с тяжелыми руками и сказал:

— Познакомься, наш главный инвестор. Он хочет обсудить твои перспективы. Приватно.

— Ты особенная, — сказал инвестор, разливая коньяк. Его голос был сиплым и спокойным. — Но особенных много. Балет, фигурное катание, легкая атлетика, эти ваши… бальные танцы. Вы все думаете, что продаете талант, грацию. А рынок покупает другое. Красоту. Молодость. Доступность. Мечту, которую можно купить.

Эмма молчала, прижимаясь к спинке кресла.

— Мир устроен просто, девочка. Мы спонсируем спорт, где торгуют девушками. Прямо не говорим, конечно. Но навязываем: стань полуголой роковой дамой с сигаретой в рекламе, бутылкой на пати. Это работает. Зритель хочет гламура, немного греха. И только так — через этот образ, через нашу упаковку — можно пробиться на самый верх. Или ты думаешь, чистый талант сам проложит дорогу? — Он усмехнулся, сделав глоток. — Без нас ты останешься в зале с душным воздухом, с партнером-неудачником и будешь мечтать о кубке, который никогда не сможешь себе позволить. Мы даем тебе все. А ты даешь нам… то, что мы хотим. Это честный обмен.

В этот момент в ее сумочке вновь завибрировал телефон. Не глядя, Эмма знала — Лео. Наверное, писал что-то вроде: «Эм, что происходит? Где ты? Вейл — мудак, не верь ему». Но читать было уже поздно. Дорогие духи в комнате стали пахнуть ловушкой.

Неслышные для остальных крики. Грубые руки, разрывающие тонкую ткань. Боль. Аромат дорогого парфюма, смешавшийся с запахом ее страха. Она лежала и смотрела в потолок, а в голове, отключившейся от реальности, продолжала играть бразильская самба.

На часах было ровно 12:00.

«Скоро их выход».

Девушка поспешно оделась в турнирное платье, поправила макияж и прическу и на негнущихся ногах двинулась к лифту.

На первом этаже отеля она быстро нашла свою сцену. После произошедшего паркет показался ей подиумом аукциона. На нем кружились девушки в пестрых открытых платьях и мужчины с расстегнутыми до самой ширинки темных штанов рубашками.

«Не пары, а клиенты с обслугой».

Яркие пайетки на платьях превратились в отсветы неоновых вывесок в квартале красных фонарей. Ослепительные улыбки партнеров стали профессиональными продажными гримасами. Сложные поддержки и наклоны — не спортивными элементами, а откровенным стриптизом, медленным раздеванием перед жаждущей толпой. Музыка — не ритмом сердца, а фоновой музыкой в борделе. Блеск кубков и медалей мерк перед блеском монет, переходящих из рук в руки.

В вихре танца, под холодными руками Маркуса, в ее сознание прорывались обрывки прошлого. Тот самый зал с душным, пыльным воздухом, где они с Лео до седьмого пота отрабатывали связку. Простенькое, но любимое бирюзовое платье с пришитыми мамой стразами. И мама… ее кашель, прорезающий ночную тишину в их крошечной квартире в промзоне. Погибшая от легочной болезни, пока они копили на поставки чистого воздуха, которые так и не успели заказать.

— Выбейся, дочка, — шептала она, сжимая ее руку. — Выбейся хоть куда-нибудь…

Образования не было, только это тело, эти ноги, этот танец. Танец, как единственный лифт из подвала. Да, это продажа. Но разве у нее был другой товар? Разве был иной шанс?

Бальные танцы. Весь этот мир, в который она влюбилась за его красоту, грацию и страсть, был гигантской, легализованной ширмой. Фабрикой по упаковке и продаже молодых тел под соусом искусства и спорта. Ее отрезанные волосы, пошлые наряды, холодный Маркус, ласковый вкрадчивый Вейл — все это были звенья одной цепи. Ее не тренировали. Ей торговали. Но она сама пришла на этот рынок. Добровольно. Потому что иного пути к «хорошей жизни» для нее не существовало.

Музыка заглушила стук собственного сердца. Эмма вышла на паркет, но ее тело казалось чужим, деревянным. Руки Маркуса обхватили ее с привычной, бездушной точностью. Его ладони, всегда холодные, теперь жгли кожу как клеймо.

Она начала двигаться. Ноги, годами поминавшие каждый шаг, теперь выполняли их автоматически. Раз-два-три, раз-два-три. Но в голове звучал иной счет. Счет секунд до конца. Счет денег, вложенных в этот номер. Счет пошлых взглядов, скользящих по ее ногам, бедрам, груди, почти вырывающейся из разреза платья.

Яркие пайетки на ее новом, ультракоротком наряде бросали в глаза ослепительные блики. Она видела их отражение в темных стеклах вип-лож — словно сигнальные огни, вспыхивающие в ночи. Каждый поворот, каждый наклон, который раньше был вызовом гравитации и триумфом силы, теперь ощущался как медленное, методичное раздевание. Ткань, похожая на сеть, не скрывала, а подчеркивала прелести молодой девушки. Сложная поддержка, где Маркус высоко взметнул ее, вызвала не восхищенный вздох, а гул одобрения — не за технику, а за угол обзора.

Она смотрела поверх голов Маркуса, в пространство. Ее улыбка, вымученная и застывшая, будто была нарисована поверх ее настоящего лица. Внутри все сжалось в ледяной, невыплаканный ком. «Это не танец,» — думала она, чувствуя, как ее душа отделяется от тела и наблюдает за происходящим с высоты. «Это демонстрация товара. А я — живой манекен.»

Когда музыка стихла, и они замерли в финальной позе — ее спина выгнута, грудь выставлена вперед, пустой взгляд направлен в яркий свет софитов — аплодисменты прозвучали для нее как шум падающих монет в кассовый аппарат. Она не слышала их. Она слышала только тишину внутри. Тишину смирения и понимания, что лифт продолжает движение вниз, а она уже не может сойти.

Неприкасаемая

Дверца шкафчика открылась с тихим щелчком. В гнезде из пыльных проводов лежали два золотых кольца. Я на миг задержала дыхание. «Перчатки остались в прихожей на консоли!». Холодная и ровная поверхность украшения побольше так и просила прикоснуться к ней. Трепещущее чувство любопытства пересилило осторожность. Палец дотронулся до холодного золота. Кончики пальцев считали пласты прожитого владельцем: радость, настолько острую, что перехватило дыхание в голове вспыхнула нежность от прикосновения к свадебному платью. Умиротворяющую теплоту (совместный быт), ослепительную вспышку любви и плач новорожденного (первый ребенок). Кислотная горечь измены, колющие ощущения (ссоры), холодные, режущие осколки оскорблений. Я чувствовала, как его любовь превращалась в ненависть к той, которая была для него всем…

Жар пробежал по всему телу, рука сама отдернулась от предмета.

В тишине квартиры раздался громкий звонок домофона. Сердце забилось с радостной мыслью: «Вернулся!». Ноги сами понесли к трубке домофона. В полной темноте это был единственный проводник. Трель повторилась. Сердце болезненно забилось в грудной клетке: «Это он! Это он! Скорее открывай!»

Подушечки пальцев прикоснулись к трубке.

«Черт! Перчатки забыла…”. Как только подушечки коснулись пластика в голове снова замелькали отпечатки прошлого. Детские голоса, их смех, ссоры, взросление… Потом — он. Выросший, молодой, счастливый, несущий на руках женщину в белом. Потом нежность к младенцам, а потом пустота… Одиночество, пропахшее пылью и холостой жизнью.

Трель домофона все не унималась. «Надо открыть!». Трубка была снята, послышалось тихое: «Алло!».

— Это я. — произнес до боли знакомый мужской голос.

Кнопка уже была нажата. Послышался мелодичный звук открытия входной двери. В голове мелькнуло: «Наконец-то.» Тревога уже расползлась по телу ледяными мурашками.

«Почему так хочется, чтобы он забыл о той, что была раньше? И наслаждался жизнью со мной. Чтобы выкинул те старые кольца. Завтра будет уже год, как мы живем вместе…» — болезненно ворочались мысли в голове.

Шаги в подъезде. Ритмичные, тяжелые. Он поднимался пешком, хотя лифт работал. Знала — он всегда так делал, чтобы выпустить пар после работы. Стук каблуков по бетонным ступеням отдавался эхом в ее висках, накладываясь на только что считанные с домофонной трубки отпечатки его одиночества.

Я стояла в прихожей, сжимая и разжимая пальцы. Воздух вокруг казался густым, насыщенным электричеством. Он уже был близко. Площадка третьего этажа. Второго. Сейчас повернет ключ в замке.

«Надо улыбнуться. Надо просто быть нормальной. Не думать о том, что я видела», — приказала себе, но кончики пальцев предательски пульсировали, еще храня тепло чужой боли.

Замок щелкнул. Дверь открылась, впуская в прихожую запах влажного пальто и вечерней прохлады.

— Привет, — сказал он, улыбаясь устало, но тепло. — Скучала?

Шагнула к нему навстречу, чтобы обнять, но в последний момент одернула руки, сжав их в кулаки и прижав к груди.

— Ой, прости, я с улицы, холодный весь, — он воспринял ее жест по-своему, стягивая перчатки зубами. — Дай разденусь.

Он бросил перчатки на консоль, прямо рядом с теми, что я забыла. Пальцы дернулись. Я смотрела, как он вешает пальто, как поправляет волосы перед зеркалом. Мне так хотелось дотронуться до него, прижаться щекой к его груди, услышать стук его сердца, который будет биться только для меня.

— Знаешь, я там кое-что искал… — начал он, проходя в комнату. — Ты не видела коробку со старыми вещами? Из шкафа?

Холод пробежал по спине. Кольца. Он вспомнил про кольца.

— Н-нет, — голос дрогнул. — А что за вещи?

— Да так, ерунда. Мамины безделушки. Сегодня почему-то вспомнил. — Он остановился в дверях комнаты, повернулся ко мне. — Ты чего в темноте стоишь? Лампу включи.

— Сейчас… — прошептала я, делая шаг к нему. Нужно дотронуться. Нужно убедиться, что его настоящее — это я. Что те осколки, что я почувствовала — это просто пыльные воспоминания.

Протянула руку и коснулась его щеки. В глазах появилась ослепительная вспышка. Это было не так, как с вещами. Вещи хранили только след. В меня хлынуло все сразу. Его сегодняшний день: усталость, раздражение от начальника, приятная тяжесть от горячего чая в обед. Поверх этого — вчерашний вечер, моя улыбка за ужином. А под этим, на самой глубине, откуда он сам, возможно, не хотел ничего брать, лежало то, что я уже видела сегодня. Женщина в белом платье. Детский смех. Кислотная горечь измены. Боль, которая все еще жила в нем, застывшая, но не остывшая. Каждое воспоминание отдавалось в кончиках пальцев судорогой чужого сердца.

— Эй, ты чего? — его голос донесся будто сквозь вату. — У тебя руки ледяные.

Он смотрел с беспокойством, но сквозь него я видела тот образ — тень той, другой женщины, стоящей между нами.

— Я… я просто… — убрала руку, пряча ее в карман халата. — Устала.

— Иди ко мне, — он шагнул вперед и обнял, прижимая к себе.

Его пальцы легли на спину поверх тонкой ткани халата. И началось снова.

Сквозь ткань сигнал был слабее, но я все равно чувствовала. Там, где его ладонь касалась спины, в голову проникали обрывки: шероховатость школьной парты, гладкость корешка любимой книги, шелк моих волос, которые он любил перебирать. Но потом — снова боль. Пустота квартиры, где он остался один. Запах пыли. И имя, которое он не произносил вслух, но которое горело под кожей.

Я замерла в его объятиях, боясь пошевелиться. Было физически больно. Больно от того, что его кожа хранила память о другой. Что он, сам того не желая, этим прикосновением транслировал свою тоску. Его тело было открытой книгой, и каждая страница кричала о прошлом, в котором не было места.

— Вкусно пахнешь, — прошептал он ей в макушку. — Чем это?

— Гречкой, — механически ответила я, пытаясь унять дрожь в коленях.

Он хотел поцеловать, но я мягко отстранилась.

— Я сейчас. Еду разогрею.

Ушла на кухню, включила свет и уперлась ладонями в столешницу. Кончики пальцев горели, будто их обожгли. Посмотрела на свои руки. Обычные с виду руки. Тонкие пальцы, ухоженные ногти. Орудие пытки.

«Зачем я такая? Почему я не могу просто чувствовать свое, а не чужое?»

Открыла кран с холодной водой и сунула руки под ледяную струю. Вода смывала физическое тепло, но не могла смыть то, что въелось в каждый нерв. С кухни было видно, как он прошел в комнату, остановился у шкафа. Открыл ту самую дверцу.

Выключила воду и, не вытирая рук, пошла за ним, оставляя на полу мокрые следы.

Он стоял, глядя в гнездо из проводов. В нем лежали два золотых кольца, которые я сегодня трогала.

— Странно, — сказал он, не оборачиваясь. — Я думал, они в коробке. А они тут. Сам же их и засунул, наверное, когда ремонт делали.

Он потянулся рукой к кольцам.

— Нет! — крик вырвался сам собой.