Лифия

Тем временем генералы вернулись к спору.

— Мы пройдём мимо Алори, — твёрдо сказал Золок. — Но вышлем разведку. Двадцать человек. Заслон на дороге. Перехват гонцов. Если ферийцы попытаются высунуть нос — мы будем знать об этом заранее.

— А если они всё-таки выйдут? — упрямо спросил Ирен.

— Тогда у них будет выбор: либо сидеть за стенами и молиться, либо выйти в поле и умереть. Две сотни против двадцати тысяч. Даже ты справишься.

— «Даже я»? — Ирен прищурился.

Марен, до сих пор молчавший, вдруг напрягся. Его серые глаза сузились, и он очень медленно повернул голову. Золок заметил это и проследил за его взглядом. Ирен, почувствовав, что что-то происходит, тоже замолчал и посмотрел в ту же сторону.

По краю плато двигалась фигура.

Она была высокой, закутанной в тёмно-синий плащ, который был ей явно велик — полы волочились по земле, собирая пыль и мелкие камешки. Фигура двигалась странно: пригибаясь к земле, перебегая от одного укрытия к другому, замирая на несколько секунд и оглядываясь. Двигалась она при этом с грацией раненого медведя — неуклюже, но с какой-то отчаянной решимостью.

Золок прищурился. Его палец медленно поднялся, указывая на фигуру.

— Это… — начал он.

— Арен, — закончил Марен. — В плаще Корвина.

— Опять, — выдохнул Ирен.

И действительно: фигура, замершая на мгновение за грудой пустых ящиков, на секунду высунула голову, и все трое узнали бледное, осунувшееся, но решительное лицо генерала Лифии. Арен приложил палец к губам — мол, тихо! — и снова нырнул в укрытие.

Из-за скалы выскочил Корвин. Старый лекарь был в ярости — той праведной ярости, на какую способны только люди, посвятившие жизнь заботе о других и вынужденные мириться с их неблагодарностью. Его седые волосы стояли дыбом, очки съехали набок и грозили упасть, а в одной руке он сжимал дымящуюся кружку с отваром, а в другой — длинную деревянную ложку, которой, видимо, намеревался то ли лечить, то ли казнить.

— ГЕНЕРА-А-А-АЛ! — разнёсся над плато его крик. — АРЕН! Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ГДЕ-ТО ЗДЕСЬ! У ВАС РЕЖИМ И ВАМ НУЖНО ПРИНЯТЬ ОТВАР! И ЛЕЧЬ! ЛЕ-Е-ЕЧЬ, ВЫ СЛЫШИТЕ?!

Арен, прятавшийся за ящиками, вжался в доски и замер. Его лицо выражало сложную гамму чувств: упрямство, вину, мальчишеский азарт и лёгкий страх перед перспективой быть обнаруженным. Генерал, прошедший через десятки битв, выживший после встречи с чудовищем, сейчас прятался от собственного лекаря, как мальчишка, стащивший варенье из буфета.

Корвин прошёл в двух шагах от ящиков, продолжая ворчать. Он был так поглощён поисками, что не заметил генерала, хотя тот находился буквально на расстоянии вытянутой руки.

— Даже пьяные наёмники после поножовщины ведут себя разумнее! Даже лошади! Лошади, говорю вам, умнее этого человека!

— бубнил лекарь себе под нос.

Он прошёл мимо. Арен, дождавшись, пока лекарь скроется за поворотом, осторожно высунул голову из-за ящиков, и в этот момент встретился взглядом с Золоком.

На секунду время замерло. Золок, Ирен и Марен стояли в ряд, скрестив руки на груди, и смотрели на своего товарища. Их лица были непроницаемы. Но в глазах плясали такие черти, каких не видели даже в самых лихих тавернах.

Арен медленно приложил палец к губам: «Тсс!»

Золок молча кивнул. Ирен, не выдержав, фыркнул в кулак, издав звук, похожий на сдавленный чих. Марен, всегда бесстрастный, позволил себе едва заметную улыбку — что, по его меркам, было равносильно истерическому хохоту.

— ГЕНЕРА-А-А-АЛ! — голос Корвина раздался с другой стороны плато, и в нём слышались нотки, близкие к отчаянию. — Я ВИЖУ ВАШ ПЛАЩ! ТО ЕСТЬ МОЙ ПЛАЩ! ЭТО УЖЕ ТРЕТИЙ РАЗ ЗА НЕДЕЛЮ! ВЕРНИТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО!

Арен, поняв, что обнаружен, бросился наутёк. Вернее, попытался. Его раны всё ещё давали о себе знать, и бег больше напоминал трагикомический галоп — он бежал, прихрамывая на левую ногу, высоко подпрыгивая на каждой кочке и размахивая руками, как ветряная мельница. Плащ Корвина развевался за спиной, как знамя капитуляции. Капюшон свалился набок. Волосы генерала, обычно аккуратно зачёсанные, стояли дыбом.

Корвин заметил движение и ринулся в погоню. Старый лекарь, несмотря на возраст, двигался с неожиданным проворством — сказывались годы практики, за которые ему приходилось догонять не одного сбежавшего пациента. Он размахивал ложкой, как оружием, и кружка с отваром в его руке опасно раскачивалась, расплёскивая содержимое.

— СТОЙТЕ! ВЫ НЕ ПРИНЯЛИ ОТВАР!

— Я УЖЕ ЗДОРОВ! — крикнул Арен через плечо, не сбавляя хода и пытаясь перепрыгнуть через чью-то брошенную кирку. Перепрыгнуть не получилось — он зацепился ногой за рукоять, споткнулся, чудом удержал равновесие и побежал дальше.

— ЭТО МОГУ РЕШИТЬ ТОЛЬКО Я! А Я РЕШИЛ, ВЫ ВСЁ ЕЩЁ БОЛЬНЫ!

— Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ПРЕКРАСНО!

— ВЫ ЧУВСТВУЕТЕ СЕБЯ ПРЕКРАСНО, ПОТОМУ ЧТО Я ВАС ЛЕЧУ! А ЕСЛИ ПЕРЕСТАНЕТЕ ПИТЬ ОТВАР — СНОВА СВАЛИТЕСЬ!

— НЕ СВАЛЮСЬ!

— СВАЛИТЕСЬ! ВСЕ ВЫ ТАК ГОВОРИТЕ! А ПОТОМ ЛЕЖИТЕ С ТЕМПЕРАТУРОЙ И БРЕДИТЕ!

Они описали круг по плато. Арен, спасаясь от преследования, сделал резкий поворот у конюшни, едва не врезавшись в выходящего оттуда солдата. Солдат шарахнулся в сторону, выронил седло и уставился на генерала круглыми глазами. Арен на бегу прижал палец к губам: «Молчи!» — и скрылся за углом. Корвин пробежал мимо через секунду, и солдат, всё ещё не пришедший в себя, машинально показал в ту сторону, куда убежал генерал. Потом, осознав, что только что сдал командующего армией, схватился за голову.

Тем временем Арен, петляя между палатками, налетел на группу солдат, которые как раз отрабатывали перестроение. Увидев генерала, бегущего в развевающемся плаще, новобранцы замерли, как вкопанные. Их командир открыл рот, чтобы отдать честь, но Арен на бегу крикнул: «Вольно! Продолжать!» — и исчез за грудой мешков с песком.

— ГЕНЕРА-А-А-АЛ! — Корвин пробежал мимо солдат через три секунды, и те, окончательно сбитые с толку, проводили его ошарашенными взглядами.

— Это что, учения? — спросил один из них.

— Не знаю, — ответил второй. — Но, по-моему, лекарь выигрывает.

Погоня продолжалась. Арен, уходя от преследования, нырнул в узкий проход между двумя палатками — и застрял. Плащ Корвина, оказавшийся слишком широким в плечах, зацепился за колья одновременно с двух сторон. Генерал дёрнулся раз, другой, третий — ткань трещала, но не поддавалась. Он оказался в ловушке, как муха в паутине.

— Попался! — торжествующе взревел Корвин, настигая его. — Стоять! То есть висеть!

— Это нечестно! — Арен предпринял ещё одну попытку вырваться. — Твой плащ — это ловушка! Ты специально!

— Я не специально! Это вы его украли, в третий раз за неделю! У вас что, своего нет?!

— Мой грязный!

— Мой тоже не первой свежести, но я же его ношу! — Корвин подошёл вплотную и схватил Арена за рукав злополучного плаща. — Всё. Хватит. Вы сейчас пойдёте со мной, выпьете отвар и ляжете в постель. И никаких «но»!

— А тренировки? — жалобно спросил Арен, всё ещё пытаясь высвободиться.

— Тренировки будут через неделю! Если вы будете хорошо себя вести! А пока — только покой, отвар и сон!

— Ты хуже ферийцев, — пробормотал генерал.

Арен, поняв, что сопротивление бесполезно, обречённо вздохнул и позволил отцепить себя от кольев. Корвин, продолжая ворчать, повёл его через всё плато в сторону лазарета, не отпуская рукава. Генерал Лифии, герой десятков битв, гроза ферийской армии, шёл за своим лекарем с видом побитого щенка.

Ирен больше не сдерживался. Он хохотал так, что слёзы текли по его лицу. Он согнулся пополам, держась за живот, и издавал звуки, похожие на сдавленный вой.

— О Великая Богиня, я сейчас умру, и не доживу до Аэлории, я умру от смеха прямо здесь!

— Я думал, он споткнётся о кирку, — признался Золок, утирая выступившую слезу. — Но когда он застрял… это было лучшее, что я видел за всю войну.

В отдалении, у входа в главную штольню, стоял Лу Кри. Советник вышел на воздух, чтобы размять ноги и глотнуть свежего воздуха, насколько это было возможно в этом пыльном ветре, и стал невольным свидетелем всего представления. Он стоял, опираясь на посох, и откровенно смеялся. Его серые глаза, обычно холодные, сейчас лучились теплом, а на щеках проступил румянец.

Рядом с ним стоял Рогар, который тоже вышел на шум, и Дея, которая бросила тренировку, чтобы посмотреть, из-за чего весь этот переполох. Она всё ещё тяжело дышала после спарринга, но её разноцветные глаза сияли от восторга.

— Это самый смешной побег, который я когда-либо видела, — сказала она. — А я видела много.

— Советник, — окликнул Рогар, — вы в порядке?

— В полном, — ответил Лу Кри, вытирая выступившую слезу. — Я видел, как короли теряли короны, а империи рассыпались в прах. Я видел заговоры, предательства и казни. Но зрелище того, как боевой генерал крадёт плащ у лекаря, чтобы не пить отвар, а потом застревает между палатками, — это, пожалуй, самое прекрасное из всего, что мне довелось наблюдать. Жизнь прожита не зря.

— Он всегда такой? — спросила Дея.

— Всегда, — хором ответили Лу Кри, Рогар и подошедший Брон.

Из лазарета донёсся голос Корвина, громкий и отчётливый:

— ПЕЙТЕ! ДО ДНА! И НЕ КРИВИТЕСЬ! ЭТО ЛЕКАРСТВО, А НЕ ОТРАВА! ХОТЯ ДЛЯ ВАС, ГЕНЕРАЛ, Я БЫ И ОТРАВЫ НЕ ПОЖАЛЕЛ!

И жалобный голос Арена в ответ:

— Оно горькое…

— ПЕЙТЕ!

Плато содрогнулось от нового взрыва хохота.

А где-то над горами, за серыми облаками, первый снег уже начинал свой медленный путь к земле. Осень вступала в свои права, и до решающей битвы оставалось не много . Но сейчас, в этот момент, генералы Лифии смеялись, забыв о картах, о спорах, о войне. Смеялись так, как смеются только те, кто знает цену каждой минуте покоя.

Потому что завтра снова в бой, а сегодня можно просто смеяться.

Право на трон.

Прошла ещё неделя. Неделя, наполненная звоном мечей, потом, кровью и отчаянием — но также и надеждой. Солдаты тренировались, не жалея себя: с рассвета до заката плато гудело от топота ног, криков командиров и треска сталкивающихся клинков. Наемники гоняли лифийцев до седьмого пота, заставляя их повторять одни и те же связки десятки, сотни раз, пока движения не становились точеными. Никто не жаловался. Все знали: каждый час тренировок — это шанс выжить в бою. Каждая мозоль на ладони — это спасённая жизнь. Каждая капля пота, пролитая здесь — это капля крови, которую не придётся пролить под стенами Аэлории.

К концу недели даже самые безнадежные научились держать строй — а Брон всё ещё причислял себя к ним — перестали ронять мечи и спотыкаться о собственные ноги. Армия обретала форму и становилась силой.

И вот, когда очередной долгий день подошёл к концу, когда солнце, так и не показавшееся из-за туч, утонуло за горизонтом, а холодный ветер загнал солдат в палатки и штольни, — у главного костра собрались те, кто вёл эту армию в бой.

Костер был большим, жарким, сложенным из толстых поленьев, привезённых с юга ещё до войны и ждавших своего часа все это время на приисках. Пламя вздымалось высоко, разбрасывая искры в тёмное небо, и его свет падал на лица собравшихся, делая их похожими на фигуры с древних фресок. Здесь были все: Арен, всё ещё бледный после ранения, но уже без повязок, закутанный в тот самый многострадальный плащ. Корвин, смирившись, разрешил ему выходить к костру при условии, что он выпьет двойную порцию отвара. Золок, мрачный, он сидел, скрестив ноги, и смотрел в огонь; Ирен и Марен сидели плечом к плечу, как всегда; Брон устроился на перевёрнутом ящике; Дея же устроилась рядом с ним, поджав ноги и кутаясь в одеяло; Рогар стоял чуть поодаль, по своей неизменной привычке охраняя покой генералов. И наёмница Сира — женщина из Чёрной сотни Вэллы, которая за последние недели стала частой гостьей у костра лифийцев. Но её глаза — серые, умные, цепкие — смотрели на мир с прямотой, какая бывает только у тех, кто давно перестал бояться смерти.

Лу Кри сидел на почётном месте, у самого огня. Он молчал будто готовился рассказать что-то сокровенное. Все уже понимали, что сейчас будет рассказана сказка о такой прекрасной и непривычной Лифии. О ее наследии.

— Сильване — так их называли в древности, — начал Лу Кри. — Они жили в этом мире задолго до людей и ещё дольше — вместе с людьми. Они вплели свою магию в каждый камень Элейма и были как сёстры для магов. Вместе они создавали чудеса, учили людей. Вместе они любили этот мир.

Он замолчал, и в тишине было слышно только потрескивание поленьев.

— После трагедии с магами они пытались остаться, но не могли поверить, что люди, ради которых они столько сделали, способны на такое. Они ждали. Но с каждым годом их становилось всё меньше. Феи и Великая были связаны невидимой нитью, и когда эта нить оборвалась, их магия стала таять, как снег под весенним солнцем. Последних сильван видели за сто лет до того, как прапрадед принца взошёл на трон. Значит, последних фей видели около трёхсот лет назад. Говорят, они жили в хрустальных гротах под водопадами в горах Пепельного Предела. Вулканическая порода, горячие источники, водопады, которые не замерзали даже зимой. Там, в пещерах, где вода стекала по кристаллам, создавая музыку, — там феи провели свои последние годы.

— Никто не ходил туда? — спросил Золок.

— Если верить легендам, то ходили многие, но никто не нашёл гротов. Феи умели прятаться. Они не хотели, чтобы люди видели их угасание.

Лу Кри снова замолчал. Пламя костра отражалось в его серых глазах, и казалось, что он видит что-то, чего не видят остальные. Что-то древнее и печальное.

— Я расскажу вам легенду.

Он выпрямился, и его голос зазвучал иначе — глубже, напевнее, как голос сказителя, который повторяет слова, заученные много лет назад.

— Среди сильван была одна, которую звали Лиэль. Она была настолько юной, насколько феи вообще могли быть, а это значило, что она видела, как растут горы, и помнила времена, когда пустыня ещё была морем. Она была прекрасна, как все феи: волосы её были цвета лунного света, глаза — как два изумруда, а крылья — тонкие, полупрозрачные, переливающиеся всеми оттенками зари. Она была хранительницей вод — рек, ручьёв, родников. Там, где она проходила, расцветали цветы и пели птицы. Люди, жившие в тех краях, почитали её как божество. Они оставляли ей дары у источников: хлеб, мёд, цветы. Она принимала их с благодарностью и исцеляла их больных, поила их поля в засуху, утешала их в горе. Она была феей, а это значит, что она сама природа. А природа не зла и не добра. Она просто есть. Но Лиэль… она была особенной. Она полюбила мага. Одно полюбила мага, он мог прикосновением заживлять раны, изгонять болезни, возвращать зрение слепым.

Они полюбили друг друга с первого взгляда. И это была любовь, о которой слагали песни: чистая, глубокая, как горное озеро, и сильная, как водопад. Они встречались тайно в хрустальных гротах под водопадами. Они говорили о мире, о магии, о людях. Они мечтали, что однажды феи, маги и люди будут жить в мире и война между ними закончится.

— Но она не закончилась, — сказал Арен.

— Нет, — Лу Кри покачал головой. — Люди боялись магов и завидовали их силе. И однажды этот страх вылился в резню. Вы знаете эту часть истории. Позже феи начали угасать. Лиэль знала, что её время тоже уходит. Но она не боялась смерти. Она боялась другого — что её возлюбленный, не выживет. Потому что, в отличие от неё, он не был духом природы.

— В последнюю ночь, когда маг лежал без сна и готовился к последнему рассвету фея отдала все свои силы природе. Она не могла жить без любимого и так же ушла. Но у них остался ребёнок, — тихо добавил Лу Кри. — Она родилась за год до гибели мага. Девочка была наполовину феей, наполовину магом и поэтому ее спрятали. От ее силы если верить легендам, мир содрогается по сей день.

Советник поднялся, опираясь на посох.

— Завтра снова тренировка. Отдохните. Набирайтесь сил. И помните: за что бы вы ни сражались — сражайтесь так, те, кто был до вас.

Он ушёл в темноту, и его фигура растворилась в тенях штольни.

У костра ещё долго молчали. Каждый думал о своём. Арен — о тех, кого он потерял. Золок — о наследии, которое он должен принять. Братья Несс — о битве, которая их ждёт. Сира — о том, что даже в наёмнице может проснуться что-то, похожее на веру. Рогар — о чести, которую он так долго искал и, кажется, начинал находить.

Брон смотрел на Дею. Её разноцветные глаза были устремлены в пламя. В них стояли слёзы — но она не плакала. Она просто смотрела в огонь, и её губы беззвучно шевелились, словно она повторяла слова древней легенды.

— Ты в порядке? — тихо спросил он.

— Да, — ответила она, не оборачиваясь. — Просто… эта история грустная.

— Ты веришь в неё?

Дея помолчала. Потом повернулась к нему, и в её глазах — он увидел что-то, чего не видел раньше.

— Да, — сказала она. — Потому что я знаю, что феи существовали. И я знаю, что кровь сильван всё ещё течёт в этом мире. В некоторых из нас.

Она поднялась и ушла, не сказав больше ни слова. Брон проводил её взглядом, и в его голове крутились догадки.

Татуировка на руке Деи. Её разноцветные глаза. Её тайна, которую она так тщательно оберегала.

Может быть, легенда была правдой, и Дея знала больше, чем говорила. Может быть, она сама была частью этой истории о фее, которая пожертвовала собой ради любви, и о маге, что любил людей?

Восточный тоннель, где разместилась Вэлла со своими доверенными людьми, отличался от остальных штолен лагеря. Здесь было темнее, тише, и воздух казался холоднее, хотя подземные источники тепла грели все тоннели одинаково. Может быть, дело было в самих наёмниках — солдаты из этого отряда не пели песен у костров, не травили байки и не смеялись. Они сидели вдоль стен, чистили оружие, и их глаза провожали каждого, кто проходил мимо. В этих глазах не было враждебности — только холодное, оценивающее любопытство. Так смотрят волки на чужака, забредшего в их логово.

Золок шагал через этот строй, не глядя по сторонам. Его огромная фигура, двигалась уверенно и тяжело. Он шёл к Вэлле — и ничто не могло его остановить.

Палатка главы наёмников стояла в глубине тоннеля, у самого выхода к старой вентиляционной шахте. Она была больше других, но такая же спартанская: никаких украшений, никаких гобеленов — только грубая ткань, походный стол, несколько табуретов и жаровня, в которой тлели угли. Вэлла сидела за столом, скрестив длинные ноги, и точила короткий клинок. При виде Золока она не встала, даже не подняла головы. Только её губы тронула лёгкая, презрительная усмешка.

— А, наследник, — произнесла она, растягивая слова, — Долго же ты шёл.

Золок замер у входа. Его кулаки сжались, но он заставил себя говорить спокойно.

— Когда ты узнала?

— Давно, — Вэлла отложила клинок и наконец подняла на него глаза. В них плясали насмешливые искры. — С того самого дня, как ты переступил ворота Альзахара. Неужели ты думал, что я не оставлю своих людей на границе?

— И молчала? — голос Золока дрогнул от сдерживаемой ярости. — Всё это время ты знала, что я законный наследник, и ничего не сказала?

— А зачем? — Вэлла пожала плечами. — Ты сам должен был прийти и заявить свои права.

— Сейчас я здесь, — сказал Золок.

— Сейчас, — повторила она, и в её голосе проскользнула странная нотка. Не то разочарование, не то усталость. — Сейчас — это поздно. Или рано. Смотря как посмотреть.

Она встала. Вэлла двигалась с текучей грацией, которая бывает у очень опасных людей. Она обошла стол и остановилась напротив великана, глядя ему прямо в глаза.

— Ты хочешь трон, Альтаир. Я это знаю. Но подумай, может ты просто желаешь власти, мести, либо справедливости?

— Своего, — ответил Золок. — Я хочу того, что принадлежит мне по праву.

— Долгие годы я удерживаю эту проклятую землю от хаоса. Знаешь, что было до меня? Твой дед был слабым правителем. Он не смог удержать знать и договориться с гильдиями, не смог защитить границы. Когда он умер, всё упало на плечи твоей матери, которая всеми силами пыталась спасти Пепельный предел. Я пришла и навела порядок. Железной рукой — да. Но порядок. Торговля идёт, шахты работают, вулкан спит. А ты хочешь прийти и всё это отнять? Ты? Незаконнорожденный!

— Я хочу вернуть своё, — твёрдо сказал Золок. — И я вызову тебя на поединок. Победитель получает всё.

Вэлла долго смотрела на него. Потом вдруг рассмеялась — не зло, а скорее устало.

— Ты забавный, — сказала она. — Огромный, сильный, благородный. И такой… наивный. Ты думаешь, поединок — это просто бой? Два клинка, и кто выжил — тот и прав? Нет, Альтаир. Поединок — это ритуал. И в этом ритуале есть правила. Одно из них гласит: тот, кого вызывают, может выставить вместо себя своего родича.

Она щёлкнула пальцами.

Полог палатки отдёрнулся, и вошёл Карпэн.

Его лицо — если это можно было назвать лицом — сияло безумным, лихорадочным восторгом. Он смотрел на Золока, и его маленькие глазки дёргались в нервном тике.

— Великан, — просипел он, облизывая губы. — хочу поскорей попробовать твои кишки.

Золок не ответил. Он смотрел на Вэллу, и его глаза темнели от гнева.

— Ты выставляешь его вместо себя? — спросил он.

— Таков обычай, — Вэлла развела руками. — Ты вызываешь меня. Я могу выставить родича. Карпэн — мой брат. Он согласен и очень, очень хочет с тобой подраться. Правда, Карпэн?

— Да, да, да! — закивал тот, брызгая слюной. — Хочу! Очень хочу! Боль! Кровь! Смерть! Я так ждал! Я молился! Я резал себя, пока ждал, смотри.

Он задрал рукав, демонстрируя предплечье, покрытое свежими порезами — десятками тонких, параллельных линий, некоторые из которых ещё сочились сукровицей. Вэлла даже не поморщилась.

— Видишь? — сказала она. — Он в восторге. Так что готовься, Альтаир. Твой поединок будет с ним.

Золок посмотрел на Карпэна. Потом на Вэллу. Потом снова на Карпэна. И вдруг — неожиданно для самого себя — улыбнулся. Это была холодная, опасная улыбка, совсем не похожая на его обычную сдержанность.

— Хорошо, — сказал он. — Я убью его. Природа явно сотворила такое, чтобы кто-то сжалился над ним и убил.

— Возможно, — согласилась Вэлла. — Но сначала он убьёт тебя.

Она подошла ближе — так близко, что Золок почувствовал запах её кожи: металл, дым и что-то ещё, неуловимое. Её глаза смотрели на него с выражением, которого он не мог разгадать.

— Знаешь, — сказала она вдруг, и её голос стал тише, мягче, — ты мог бы пойти другим путём.

— Каким?

— Я не злодейка, генерал. Когда-то я была просто женщиной, и всё ещё ею остаюсь. Мы могли бы править вместе. Пепельная граница под нашей общей рукой. Ты и я.

Золок замер. Это было так неожиданно, что он на мгновение потерял дар речи. Вэлла предлагала ему союз.

— Ты предлагаешь мне брак? — медленно произнёс он.

— Я предлагаю тебе выход, — поправила она. — Подумай. Война с Ферией, осада Аэлории, бесконечные битвы — это всё пройдёт. А Пепельная граница останется. И ей нужен сильный правитель. Или двое сильных правителей.

Золок молчал. В его груди боролись десятки чувств — гнев, удивление, недоверие. Она узурпировала Пепельный предел, люди ее боятся.

— Нет, — сказал он. — Если мы заключим союз, это будет значить, что править ты будешь так же, как и я. А я этого не хочу. Я хочу освободить людей от тебя.

— Надо же, оказывается ты благороден, — Вэлла усмехнулась, и её усмешка была почти горькой. — Что ж, значит — поединок. Завтра на рассвете. По законам Чёрной сотни, победитель получает всё, проигравший умирает.

— Я буду готов, — сказал Золок.

— Я знаю. А теперь иди. Тебе нужно отдохнуть, ведь завтра тебе понадобятся все твои силы. Карпэн — не обычный противник.

Золок развернулся и вышел. Его плечи были напряжены, но походка оставалась твёрдой. У выхода из палатки он столкнулся взглядом с Карпэном. Брат Вэллы стоял у стены, прижимая к груди свои ножи, и смотрел на великана снизу вверх с выражением щенячьего обожания.

— До завтра, — прошептал он. — До завтра, великан. Я буду ждать. Я не буду спать. Я буду резать себя и думать о тебе. Ха-ха. Ха-ха-ха.

Золок ничего не ответил. Он прошёл мимо, и его шаги затихли в темноте тоннеля.

Вэлла стояла посреди палатки, глядя на опущенный полог, и её лицо сейчас было странно уязвимым. Она провела рукой по волосам — усталый, человеческий жест.

— Дурак, — сказала она тихо.

И никто не знал, кого она имела в виду: Золока, Карпэна или саму себя.

Вечер опустился на лагерь тихо и буднично, как опускается усталый путник на придорожный камень. Дневная суета улеглась, и солдаты, закончив свои очередные тренировки потянулись к кострам. Таков был неписаный закон армии: перед битвой — отдых, перед маршем — песня, перед смертью — легенда. И назавтра хоть и не планировалась смерть, услышать красивую сказку всегда хотелось. У главного костра собралось особенно много народу.