Рок-н-бург

— Шестая! За мной!

5.

Он перепрыгнул через чей-то чемодан, обогнул старуху с клюкой, чуть не врезался в милиционера, который свистнул ему вслед. Ольга бежала за ним, спотыкаясь, роняя пакеты, чертыхаясь.

— Слава! Стой! Убьешься!

— Не убьюсь! Быстрее!

Они добежали до шестой платформы за минуту до прибытия поезда.

Состав был длинным, синим, с эмблемой РЖД на боку. Но он выглядел не так, как обычные советские поезда. Окна были затемнены, проводники в аккуратной форме стояли у каждой двери, проверяя билеты.

Пассажиров было много. И все они выглядели... странно. Женщины в шляпках, мужчины в костюмах с галстуками, люди с кейсами, похожими на дипломатические. И среди них — группа молодых людей, которые держались особняком. У них были странные прически, яркая одежда, и все они смотрели в одну сторону.

Туда, где из вагона выходил человек в синем костюме с широкими плечами.

Слава узнал его сразу.

Дэвид Боуи.

Высокий, худой, с острыми скулами и глазами разного цвета — один голубой, другой карий. Волосы зачесаны назад, костюм сидит идеально, ботинки сверкают.

Слава замер.

— Мам, — прошептал он. — Это он.

Ольга посмотрела на Боуи, потом на Славу.

— Волосы у него короткие, — сказала она. — А ты говорил — рок-звезда.

— Мам, пожалуйста, помолчи.

6.

Поклонников было человек двадцать — не больше. Они выстроились в очередь у вагона. Боуи стоял у двери, улыбался, пожимал руки, что-то говорил каждому. Говорил по-английски, и никто не понимал ни слова, но это не имело значения.

Слава встал в очередь последним.

Перед ним была девушка — его ровесница, с короткой стрижкой, в джинсовой куртке, вся какая-то острая, угловатая, живая. Она обернулась, посмотрела на Славу — сначала на гитару, потом на косуху, потом на лицо.

— Ты местный? — спросила она.

— Из области, — ответил Слава.

— А чего тогда здесь делаешь?

— Хочу на него посмотреть.

Девушка усмехнулась.

— Посмотреть? Стоял бы тогда в сторонке. А ты встал в очередь.

— И что?

— А то, что очередь — для тех, кто хочет с ним поговорить.

Слава замялся.

— Я... я не знаю английского.

— Он не кусается. Скажи «hello» и улыбнись.

— А ты?

— А я скажу, что он гений, и попрошу автограф. В пятый раз.

— Пятый?

— Я езжу за ним. Москва, Ленинград, теперь вот Свердловск. У него тур по Транссибу.

Слава посмотрел на девушку с новым интересом.

— И зачем?

— Затем, что он меняет мир, — ответила девушка. — Ты это поймешь, когда он тебе в глаза посмотрит.

Очередь двинулась.

Девушка шагнула вперед, протянула руку. Боуи пожал ее, что-то сказал. Она ответила, быстро, без запинки. Боуи улыбнулся, достал из кармана ручку и что-то написал на ее программке.

Потом посмотрел на Славу.

7.

Слава стоял перед Дэвидом Боуи и не мог вымолвить ни слова.

Рот открывался и закрывался, как у рыбы. Внутри все кричало: «Скажи что-нибудь! Что угодно! Не молчи!»

Боуи смотрел на него. Спокойно, чуть насмешливо, но без презрения. Как смотрят на котенка, который залез на дерево и не может слезть.

— Hi, — сказал Боуи.

— Хай, — выдавил Слава.

— You are a musician?

Слава не понял всех слов, но слово «музыкант» узнал. Он сжимал в руках чехол с гитарой, и Боуи смотрел на него, на эти длинные пальцы, которые столько ночей стирали в кровь.

— Да, — сказал Слава. — Я музыкант.

Боуи улыбнулся шире.

— Good luck, — сказал он. — The world needs more music.

Потом он развернулся и зашел в вагон.

Дверь закрылась. Поезд тронулся.

Слава стоял на платформе, сжимая в руке чехол с гитарой, и смотрел вслед уходящему составу.

— Я же говорила, — сказала девушка, подходя к нему. — Он меняет мир.

— Он сказал, что миру нужно больше музыки, — тихо произнес Слава.

— И что?

— Я сделаю. Я сделаю больше музыки.

Девушка посмотрела на него — на этого странного парня в косухе, с длинными волосами, с горящими глазами — и вдруг поняла, что он не шутит.

— Полина, — сказала она, протягивая руку.

— Слава.

— Ты надолго в Свердловск?

— Навсегда, наверное. Поступать приехал.

— В УПИ?

— А ты откуда знаешь?

— Все музыканты поступают в УПИ. Там общежитие дешевое.

Полина достала из кармана ручку и написала на его руке номер.

— Приходи на Лунку, — сказала она. — Завтра вечером. Площадь 1905 года. Скажешь, что от Полины.

— Мне уже говорили «приходи на Лунку», — сказал Слава. — Ваня говорил.

— Ваня? — Полина подняла бровь. — Ты знаком с Ваней?

— Он мой двоюродный брат.

— Мир тесен, — усмехнулась Полина. — Тогда тем более приходи.

Она развернулась и ушла, растворившись в толпе.

Слава стоял, смотрел на номер на руке и улыбался.

Ольга подошла, взяла его за плечо.

— Сынок, — сказала она. — Автобус через сорок минут.

— Успеем, — ответил Слава.

Он посмотрел на перрон, где только что стоял поезд с Дэвидом Боуи. Потом на гитару в чехле.

— Мам, — сказал он. — Ты не поверишь, что сейчас произошло.

— Я видела, — ответила Ольга. — Ты стоял как истукан с чехлом в руках и ни слова не сказал.

— Он говорил со мной, мам. Дэвид Боуи говорил со мной.

— И что он сказал?

— Он сказал... — Слава запнулся. — Он сказал, что миру нужно больше музыки.

Ольга вздохнула.

— Ну что ж, — сказала она. — Давай делать больше музыки. Только сначала подай документы в институт.

Они пошли к выходу с вокзала. Слава шел впереди, высокий, прямой, с гитарой за спиной. Ольга — за ним, с Машкой на руках и пакетами в зубах.

— Мам, — сказал Слава, не оборачиваясь.

— Что?

— А ты знаешь, что у Дэвида Боуи глаза разного цвета?

— Серьезно?

— Серьезно.

— И как ты это заметил?

— А я смотрел.

Ольга покачала головой.

— Странный у тебя кумир, сынок.

— Зато настоящий, — ответил Слава.

Они вышли на улицу, где их ждал автобус до Угольного.

Но Слава знал, что в Угольный они уже не вернутся.

Не по-настоящему.

Глава 4. Тётя Лиля

1.

В Свердловск они переехали через месяц.

Ольга оформляла документы, продавала дом в Угольном, собирала вещи. Слава помогал молча, без жалоб, но каждую свободную минуту брал гитару и уходил в лес — играть, чтобы соседи не стучали по батареям.

Машка плакала, не хотела уезжать.

— Там же бабушка Зина, — говорила она. — И собачка Жучка.

— Бабушка Зина умерла, — терпеливо объясняла Ольга. — А Жучку мы отдали соседям.

— Я хочу к Жучке!

— Маша, прекрати.

Слава сидел на крыльце, перебирал струны и смотрел на поселок. На эти кривые улочки, на покосившиеся заборы, на памятник Ленину с отбитым носом. Он не жалел о том, что уезжает. Он жалел о том, что не может забрать с собой отца.

Пластинки упаковали в отдельный ящик. Слава нес его сам, не доверяя никому.

— Осторожно, — говорил он грузчикам. — Там хрупкое.

— Что, хрусталь? — спрашивал грузчик.

— Важнее, — отвечал Слава.

Грузчик не понимал, но спорить не стал. Парень с длинными волосами и горящими глазами выглядел так, будто мог и ударить.

2.

Тётя Лиля жила в двухкомнатной квартире на окраине Свердловска, в старом сталинском доме с высокими потолками и широкими лестничными клетками.

Когда Ольга, Слава и Машка вошли в подъезд, запахло кошками и капустным супом.

— Третий этаж, — сказала Ольга, запыхавшись после двух пролетов с чемоданами.

— Я знаю, — ответил Слава. — Я здесь был.

— Когда?

— Маленьким. С отцом.

Ольга промолчала. Она старалась не говорить об Игоре при детях — слишком больно.

Они позвонили. Дверь открыла тётя Лиля — невысокая, полноватая женщина с добрым лицом и руками, которые пахли пирогами.

— Оленька! — воскликнула она, обнимая Ольгу. — Как же я рада! Проходите, проходите!

— Здравствуйте, тёть Лиль, — сказал Слава.

Тётя Лиля посмотрела на него, и глаза у нее стали влажными.

— Господи, какой вымахал, — сказала она. — Помнишь, я тебя маленьким в тазике купала?

— Помню, — ответил Слава. — Вы меня мылом терли, и я плакал.

— Потому что грязный был, как чертенок. А теперь вон какой... — она не договорила, потому что заплакала.

Ольга обняла ее, повела на кухню.

— Лиль, не надо, — сказала она. — Всё хорошо.

— Знаю, — всхлипнула тётя Лиля. — Просто Игоря вспомнила. Как две капли...

Она не договорила.

Слава прошел в комнату, которую ему выделили — бывшую комнату Вани. Здесь пахло табаком, гитарными струнами и молодостью. На стенах висели плакаты — Queen, The Beatles, Deep Purple. На столе — стопка журналов «Ровесник» и старая гитара в углу.

Слава подошел к гитаре, провел пальцами по струнам.

Инструмент был расстроен, но живой.

— Это Ванина? — спросил он, когда тётя Лиля зашла с чаем.

— Его, — ответила тётя Лиля. — Он разрешил тебе пользоваться. Сказал, что уезжает надолго.

— А куда он уехал?

— В Москву. Сказал, что там больше возможностей для музыки.

Тётя Лиля поставила чай на стол, села напротив.

— Слава, — сказала она. — Ты тоже хочешь стать музыкантом?

— Да, — ответил Слава без колебаний.

— А мать что говорит?

— Мать говорит, что нужно сначала получить образование.

— Она права.

— Знаю. Но музыка — это не хобби. Это... — он замолчал, подбирая слова. — Это как дышать.

Тётя Лиля посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты точно Игорёк, — сказала она. — Он тоже так говорил.

— И что вы ему ответили?

— Я сказала: «Играй, пока можешь. Потом будет поздно».

Слава взял гитару, начал настраивать.

— А Ваня? — спросил он. — Он тоже так считает?

— Ваня считает, что нужно ехать в Москву и пробиваться любой ценой.

— А вы?

— А я считаю, что музыка должна быть в радость, а не в тягость.

Тётя Лиля встала, пошла к двери. На пороге остановилась.

— Слава, — сказала она. — Береги мать. Она у тебя одна.

— Знаю, — ответил Слава.

Тётя Лиля ушла.

Слава остался один в комнате Вани, с его гитарой, его пластинками, его журналами. Он чувствовал себя завоевателем, который вошел в чужой город и теперь должен доказать, что достоин здесь остаться.

Он взял гитару и начал играть.

Негромко, чтобы не мешать матери и тёте Лиле на кухне.

Но от души.

3.

На следующий день приехал Ваня.

Он влетел в квартиру с гитарой за спиной, с рюкзаком и с таким видом, будто только что объехал полмира.

— Мам, я дома! — крикнул он с порога.

— Ваня! — тётя Лиля выбежала навстречу, обняла, расцеловала. — А я думала, ты в Москве!

— Был. Вернулся. Надолго.

— А как же возможности?

— Возможности никуда не денутся. А вот мама у меня одна.

Тётя Лиля заплакала снова. Ваня обнимал ее, гладил по голове и улыбался Славе через ее плечо.

— Здорово, брат, — сказал он.

— Здорово, — ответил Слава.

Они пожали руки — крепко, по-мужски.

— Вижу, гитару мою взял, — сказал Ваня, кивая в сторону инструмента.

— Тётя Лиля разрешила.

— Правильно сделала. Мне она пока не нужна.

— А на чем ты играешь?

Ваня снял с плеча чехол, открыл.

Внутри была гитара — новая, блестящая, с надписью «Gibson» на голове грифа.

— Вот это да, — выдохнул Слава.

— Москва, — усмехнулся Ваня. — Там такие вещи продаются, если знать где.

— Дорого?

— Не важно.

Ваня закрыл чехол, поставил в угол.

— Слушай, Слава, — сказал он. — Ты на Лунку-то пришел?

— Нет еще. Только переехали.

— Тогда сегодня пойдем. Познакомлю тебя с нашими.

— С какими нашими?

Ваня усмехнулся.

— С теми, кто делает настоящую музыку.

4.

Вечером они вышли из дома.

Город уже зажигал фонари — тусклые, желтые, кое-где мигающие. На улицах было пусто — только редкие прохожие, спешащие по домам.

— Странно, — сказал Слава. — В Угольном в это время еще гуляют.

— В Угольном нет милиции, — ответил Ваня. — А здесь есть.

Они шли молча. Ваня курил, Слава — нет.

— Ты чего не куришь? — спросил Ваня.

— Голос берегу.

— Для музыки?

— Для музыки.

Ваня усмехнулся, затушил сигарету о подошву.

— Молодец, — сказал он. — Я в твои годы тоже не курил.

— А сейчас куришь.

— Сейчас у меня голос уже не тот.

Они вышли на площадь 1905 года.

5.

Площадь вечером выглядела как сцена из фильма про конец света.

Новогодняя ёлка — главное украшение — стояла посредине, в окружении гирлянд, которые мигали хаотично, будто у них случился нервный срыв. Памятник Ленину возвышался над всем этим великолепием, указывая рукой в сторону горизонта, туда, где, по замыслу скульптора, должно было быть светлое будущее.

Вокруг ёлки собиралась молодёжь.

Не та, что ходила на комсомольские собрания и сдавала нормы ГТО. А другая — в джинсах, косухах, с длинными волосами, с гитарами, с портвейном «777» в бумажных пакетах. Они стояли кружками, переговаривались вполголоса, курили, смеялись. Кто-то играл на гитаре — негромко, чтобы не привлекать внимание милиции, но достаточно выразительно, чтобы вокруг собирались слушатели.

Ваня привёл Славу в самый большой круг.

— Это мои, — сказал он. — Знакомься.

Слава огляделся.

Здесь были разные. Парни с серьгами в ушах, девушки с короткими стрижками и ярким макияжем, кто-то в военной форме, кто-то в самодельных нашивках с названиями групп.

— Это Сивый, — Ваня указал на парня с седой прядью в чёрных волосах. — Гитара.

— Привет, — кивнул Сивый.

— Это Муха, — Ваня указал на другого, низкого, коренастого, с вечно улыбающимся лицом. — Барабаны.

— Добро пожаловать в ад, — сказал Муха и рассмеялся.

— А это...

Ваня не договорил. Потому что из круга вышла девушка.

Короткая стрижка, зелёные глаза, джинсовая куртка.

— Полина, — сказала она. — Мы уже виделись.

Слава узнал её сразу.

— Ты пришёл, — сказала она.

— Ты сказала — я пришёл, — ответил Слава.

Полина улыбнулась.

— Молодец.

Кто-то пустил по кругу бутылку. Слава сделал глоток — портвейн был сладким, терпким, ударил в голову сразу, хотя он выпил совсем немного. Муха взял гитару, начал перебирать струны. Сивый подпел, негромко, на английском, с ужасным акцентом, но с таким чувством, что это не имело значения.

— Спой что-нибудь своё, — сказала Полина Славе.

— У меня нет своего, — ответил Слава.

— Тогда спой чужое, но как своё.

Слава посмотрел на гитару в руках Мухи. Потом на Ваню. Ваня кивнул: давай.

— Можно? — спросил Слава.

Муха протянул гитару.

Слава взял её. Пальцы легли на струны. Он закрыл глаза, вспомнил отца, пластинку Deep Purple, тот вечер, когда всё началось.

И заиграл.

«Smoke on the Water».

Просто, неправильно, коряво — но от души.

Когда он закончил, круг молчал. Потом кто-то зааплодировал. Потом все.

— Неплохо для начинающего, — сказал Сивый.

— Пару месяцев — и будет играть, — добавил Муха.

Полина смотрела на Славу и улыбалась.

Ваня похлопал его по плечу.

— Молодец, брат. Ты справился.

Слава улыбнулся.

Впервые за долгое время он чувствовал, что он на своём месте. Что эти люди — его люди. Что эта музыка — его музыка.

6.

А потом всё пошло не так.

— Облава! Менты!

Крик разорвал вечернюю тишину.

Круг рассыпался в один миг. Люди побежали в разные стороны, перепрыгивая через скамейки, ныряя в кусты, исчезая в подворотнях. Гитара грохнулась на асфальт, кто-то наступил на неё, струны жалобно зазвенели.

Ваня схватил Славу за руку.

— Бежим!

— Куда?

— За мной!

Они побежали. Милицейский УАЗ подъехал к площади с двух сторон одновременно. Из машин выпрыгнули люди в форме, засвистели свистки, загремели наручники.

Ваня нырнул в арку, Слава — за ним. Потом через двор, потом через другой, потом через третий. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, но они бежали, не останавливаясь.

— Сюда! — крикнул Ваня, сворачивая в подъезд.

Они вбежали на третий этаж, прижались к стене. За дверью подъезда — топот сапог, голоса, свистки. Потом — тишина.

Ваня перевёл дыхание.

— Каждый раз так, — сказал он. — Каждый чёртов раз.

— А что мы сделали? — спросил Слава. — Мы же просто стояли.

— Это и есть преступление, брат. В этой стране стоять с длинными волосами и слушать западную музыку — уже преступление.

Они спустились во двор, вышли на улицу, пошли к дому. Шли молча, каждый думал о своём.

У подъезда Ваня остановился.

— Слушай, — сказал он. — Я завтра уезжаю.

— Куда?

— В Ленинград. Там есть один человек... он может помочь с записью.

— А как же группа?

— Группа подождёт. А время идёт.

Ваня посмотрел на Славу.

— Ты если хочешь научиться играть по-настоящему, найди Альберта. Чкаловский рынок, обувная палатка. Скажешь, что от Вани.

— А кто это?

— Клавишник. Гений. Но странный. Ты к нему присмотрись.

— Присмотрюсь, — сказал Слава.

Ваня хлопнул его по плечу.

— Не подведи, брат.

Они зашли в подъезд.

Дома тётя Лиля спала на кухне, положив голову на сложенные руки. Рядом стояла пустая рюмка.

Слава прошёл в комнату Вани, лёг на пол, на расстеленный матрас.

Не спалось.

Он смотрел в потолок и думал о музыке. О том, как играл сегодня на площади, и как люди слушали, и как Полина улыбалась.

О том, что это только начало.

Глава 5. Чкаловский рынок

1.

Чкаловский рынок по субботам был адом.

Тысячи людей толкались в узких проходах между палатками, выкрикивали цены, торговались, ругались, смеялись. Пахло жареным мясом, дешёвой парфюмерией, бензином и потом. Продавцы в фартуках выкрикивали: «Навалом! Бери! Всё свежее!», хотя свежего не было ничего.

Слава пробирался сквозь толпу, оглядываясь по сторонам. Он искал обувную палатку. Ваня сказал: «Обувная палатка». Но каких только палаток здесь не было — мясные, молочные, хлебные, овощные, тканевые, хозяйственные. Обувных тоже было несколько.

— Молодой человек, присмотрите сапожки! — крикнула какая-то женщина, хватая Славу за рукав. — Из самой Италии! Фирменные!

Слава вырвал рукав и пошёл дальше.

Он почти отчаялся, когда услышал звук.

Не музыку — ритм. Две палки, отстукивающие по картонным коробкам. Быстро, чётко, с каким-то бешеным драйвом. Бум-бум-бум-така-бум-бум-бум.

Слава пошёл на звук.

Палатка была маленькой, забитой обувными коробками до самого верха. Внутри, на низком табурете, сидел парень — его ровесник, с короткими тёмными волосами, в очках с толстыми стёклами, в простой серой рубашке, которая была ему велика на два размера. В руках у парня были две деревянные ложки. И он отбивал ими ритм по коробкам с такой скоростью, что ложки сливались в сплошное пятно.

Слава замер.

Он смотрел на руки парня — длинные, тонкие пальцы, которые двигались быстрее, чем могли видеть глаза. Он слышал ритм — сложный, ломаный, с какими-то невероятными синкопами, которые невозможно было повторить.

— Ты Альберт? — спросил Слава.

Парень поднял голову. Из-под толстых стёкол на Славу смотрели светлые, почти белые глаза. В них не было ни интереса, ни удивления. Только спокойствие. Такое спокойствие бывает у людей, которые видят то, чего не видят другие.

— Кто спрашивает? — сказал Альберт.

— Ваня сказал найти тебя.

— Ваня уехал.

— Знаю. Он сказал, что ты гений.

— Ваня много чего говорит. Ты покупать что-то будешь?

— Я хочу научиться играть.

Альберт отложил ложки. Снял очки, протёр их подолом рубашки, надел снова.

— Играть на чём?

— На гитаре.

— Гитара — это не инструмент. Гитара — это продолжение тела. Ты не играешь на гитаре — ты играешь собой.

— Я знаю, — сказал Слава, хотя на самом деле не знал.

Альберт посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул.

— Ладно. Приходи завтра в шесть утра. К дому культуры. Не опаздывай.

— А зачем?

— Увидишь.

Альберт снова взял ложки и начал отбивать ритм. Бум-бум-бум-така-бум-бум-бум.

Слава стоял ещё минуту, слушая. Потом развернулся и пошёл к выходу с рынка.

На выходе его ждал сюрприз.

2.

— Молодой человек, остановитесь, — сказал голос за спиной.

Слава обернулся.

Перед ним стоял капитан милиции — высокий, худой, с усами, которые топорщились в разные стороны. В руках он держал папку, из которой торчали какие-то бумаги.

— Капитан Шумилов, — представился он. — Пройдёмте со мной.

— Зачем? — спросил Слава.

— Поговорить.

Капитан взял Славу под локоть и повёл в сторону небольшого домика на окраине рынка.

Слава не сопротивлялся. Он уже знал, что бесполезно.

3.

В домике пахло табаком, перегаром и чем-то сладким, похожим на ваниль. Стол был завален бумагами — протоколы, рапорты, какие-то фотографии. На одной из фотографий Слава узнал Сивого. На другой — Ваню.

— Садись, — сказал капитан, указывая на стул у стены.

Слава сел.

— Гуляшов Слава, — прочитал капитан из папки. — Восемнадцать лет. Посёлок Угольный. Не судим. На учёте не состоишь. Так?

— Так, — ответил Слава.

— А почему тогда я тебя уже второй раз за месяц вижу?

— Вам показалось.

— Мне не кажется, — капитан отложил папку. — Я тебя запоминаю. У тебя лицо такое... характерное.

Слава промолчал.

— Что ты делал на рынке?

— Покупал обувь.

— Врёшь. Ты разговаривал с Альбертом.

— С кем?

— С тем психом, который ложками по коробкам стучит. Что он тебе сказал?

— Сказал, что обувь продаётся.

Капитан усмехнулся.

— Знаешь, Гуляшов, что я думаю? Я думаю, что ты из тех, кто портит нашу молодёжь. Ты и твои друзья с длинными волосами, с западной музыкой, с этими... как их... панками и прочими.

— У меня нет друзей, — сказал Слава.

— Вот и хорошо. Не заводи. А теперь слушай сюда.

Капитан наклонился вперёд, положил руки на стол.

— Этот город — не ваша территория. Здесь есть правила. Нарушишь правила — попадёшь туда, откуда не выйдешь. Понял?

— Понял.

— Свободен.

Слава встал, пошёл к двери.

— И Гуляшов, — окликнул капитан. — Передай Альберту, что я за ним слежу. Он не человек. Он... Он даже не знаю, кто он такой. Но я выясню.

Слава вышел из домика.

На улице он остановился, перевёл дух. Руки тряслись. Не от страха — от злости.

«Я всё равно вернусь, — подумал он. — Я всё равно создам группу. И вы меня не остановите».

Он не знал, что капитан Шумилов окажется прав в одном: Альберт действительно был не совсем человеком.

4.

На следующий день в шесть утра Слава стоял у Дома культуры.

Здание было старым, довоенной постройки, с колоннами и лепниной, которая местами обвалилась. Вход закрывала ржавая решётка. Слава уже подумал, что Альберт его разыграл, когда из-за угла вышел тот самый парень в очках.

— Идём, — сказал Альберт и пошёл в сторону, противоположную от ДК.