Протокол разлома

Я украдкой взглянула на Алексея. Он работал спокойно, его движения были уверенными. Ему не приходилось каждые пять минут доказывать, что он на своём месте. Его раздражение — это просто раздражение. Моё — «истерика». Его уверенность — «компетентность». Моя — «заносчивость».

Перед глазами всплыл тот злополучный семинар год назад. Моя первая самостоятельная презентация перед отделом. Я готовилась неделю, оттачивала каждую фразу. А когда закончила, старший научный Коробов снисходительно улыбнулся: «Неплохо для первого раза. Но в следующий раз советую проконсультироваться с более опытными коллегами». Алексея тогда в зале не было — он был на полигоне. Но даже его отсутствие казалось мне тогда упрёком.

— Лика, кабель BNC, — голос Алексея вернул меня в реальность.

— Да, сейчас, — я потянулась за кабелем, чувствуя, как горят уши.

А ведь здесь, в этой пустой лаборатории, всё по-другому, — промелькнула неожиданная мысль. Здесь нет этих оценивающих взглядов. Некого доказывать. Кроме него. И себя самой.

Я вдруг с болезненной ясностью вспомнила, как в университете, на третьем курсе, после блестящей сдачи теоретического минимума, заведующий кафедрой похлопал меня по плечу и сказал: «Молодец, Ковалёва. Жаль, девушка — пропадёте в науке». Тогда я восприняла это как комплимент с горькой примесью. Сейчас понимала — это была установка. Которую я всю жизнь старалась опровергнуть.

Алексей тем временем разматывал кабели, и я невольно заметила, как он это делает — не клубками, которые потом придётся полчаса распутывать, а ровными, аккуратными петлями. Маленькая деталь, а почему-то согрела душу.

— Ты всегда так кабели укладываешь? — не удержалась я.

— А как иначе? — он искренне удивился. — Иначе же потом мучиться.

Вот именно. «Иначе же потом мучиться». Простая, железная мужская логика, до которой я сама почему-то не могла додуматься, предпочитая метаться между «взять всё» и «ой, а вдруг не хватит».

Когда основное оборудование было установлено, я отступила на шаг. Всё выглядело… голо. Не хватало привычного хаоса из приборов, папок, блокнотов и чашек с давно остывшим чаем.

— Пусто как-то, — проронила я вслух.

— Зато функционально, — возразил Алексей, уже подключая осциллограф. — Ничего не отвлекает.

Да, не отвлекает. Кроме давящей тишины за дверью и осознания, что мы заперты здесь наедине с этой задачей и друг с другом. В «Бионексе» всегда кто-то ходил, спорил, звонил телефон, доносились обрывки чужих разговоров. Здесь — вакуум. Как в барокамере перед погружением. Или перед взрывом. Я поймала себя на том, что прислушиваюсь не к приборам, а к этой звенящей тишине, и это раздражение копилось внутри, как статическое электричество.

— Держи, — Алексей протянул мне паяльник, чтобы я припаяла один из разъёмов. Наши пальцы едва коснулись, и я резко одернула руку. Искра раздражения, наконец, нашла выход.

— Хватит ходить вокруг да около, Алексей. Зачем мы здесь?

Он поморщился, откладывая отвертку.

— Чтобы собрать стенд. Свести данные. Ты же сама видишь графики…

— Не надо мне говорить, что я вижу! — голос сорвался, прозвучав громче, чем я хотела. От этой неожиданной вспышки самой себе стало неловко, но остановиться я уже не могла. — Этот стенд — точная копия того, что пылится в нашем ангаре. Эти «уникальные» кабели? Мы привезли их с собой! Здесь нет НИЧЕГО, чего бы не было в «Бионексе».

Он замер, и я увидела, как мысль медленно доходит до него, заходя с неожиданной стороны.

— Значит, дело не в оборудовании… — он медленно прошептал. — Социальный эксперимент? Хотели посмотреть, передерёмся мы тут или сработаемся?

— Глубже, — я ткнула пальцем в стол, чувствуя, как дрожат кончики пальцев. — Он убрал все переменные. Наших коллег, их советы, их насмешки, наши кресла, наши любимые кружки. Даже этот дурацкий лифт, который вечно застревает! Оставил только нас, проблему и эти четыре стены. И автобус, который уедет ровно в 18:30.

Алексей тихо свистнул.

— Акселератор. Черт подели… Он создал условия идеального давления. Чтобы алмаз образовался, любит он алмазы делать. Или чтобы всё разнесло в клочья.

— Третий вариант не предусмотрен, — холодно констатировала я, с трудом переводя дух. Сердце колотилось где-то в горле. — И мы на это повелись, как наивные студенты.

В воздухе повисло тяжелое, но очищающее понимание. Мы были не просто сотрудниками на задании, мы стали переменными в его уравнении. Подопытными, которые сами только что прочли протокол собственного эксперимента. Игра стала ясна. Теперь, глядя на него, я видела не случайного коллегу, а единственного партнера в этих стенах.

Он прав. Давление. Сергей Иванович всегда был мастером таких шахматных ходов. И мы — его пешки, которые вдруг осознали себя фигурами. И этот… Алексей, неудобный, педантичный, с его вечными схемами в голове. Но сейчас я вижу не «эникейщика», а оператора. Того, кто не будет лезть с утешениями и ложным оптимизмом. Кто будет молча паять плату, пока я буду разбираться с кодом. Возможно, в этой безумной изоляции он — единственно возможный тип человека, с которым я могу это выдержать. Раздражающе компетентный в своем мире. Как и я — в своем.

Мы прогнали первую серию — стандартную калибровку. Сигнал был чистым, скучным и мертвым.

— Как будто пытаемся услышать эхо в звуконепроницаемой комнате, — бросил Алексей, глядя на ровную линию на экране.

Вторая серия — я подала сигнал большей амплитуды, имитируя нейронную «вспышку». Данные стали живее, но артефакты зашкаливали. Алексей ворчал что-то про перегрузку входных каскадов.

— Ладно, — он провел рукой по волосам. — Давай попробуем мои контроллеры. Они должны выровнять амплитуду без потери высоких частот.

Он подключил в разрыв цепи свою плату — аккуратную, ручной пайки, с акриловым корпусом, сквозь который виднелась причудливая вязь дорожек. Пальцы его двигались быстро и уверенно. Он перебирал контроллеры, меняя их в цепи, словно шахматист, переставляющий фигуры.

— Этот слишком грубо режет, — бормотал он, — а этот вносит фазовый сдвиг… Вот этот, кажется…

Он остановился на одном, более сложном на вид. Сигнал на экране действительно стабилизировался, артефакты уменьшились, но не исчезли полностью.

— Лучше, — признала я. — Но все равно не то. Слишком… синтетически.