Третья смерть. Так медленно и не спеша проходят дни, месяцы, годы; так медленно и не спеша пройдёт и наша жизнь

— Он уже старый. Я хочу детей — настоящих, своих, чтобы успеть.

А не чужие болезни, горшки и чужую усталость.

— На него многие заглядываются дамы в училище. Он очень обеспеченный человек.

— Пусть заглядываются, — сказала она спокойно. — Он скользкий.

Когда говорит — в глазах калькулятор. Наверняка он уже подсчитал, что с меня он сможет получить. Типа Дарья Петровна стара для него, а она ведь за ним бегает.

Сергей Петрович кивнул.

— Значит, причина первая: возраст и с ним уже не может быть детей. Причина вторая: это не человек, а калькулятор своей выгоды.

— Да.

— Хорошо, — сказал он ровно. — Второй претендент.

IV.

— Майор Николай Кузьмич. Кафедра радиосвязи. Сорок лет, старший преподаватель.

Она ответила быстро — слишком быстро, когда ещё и вопрос не прозвучал. как отвечают на вопрос, к которому давно готовы:

— У него была семья. И он о ней не говорил.

— А должен был?

— Да. Скрывал.

Пауза.

— Или ты боялась услышать? — спокойно уточнил Сергей Петрович.

Она не ответила. Но внутри что-то отозвалось — неприятно, как когда нечаянно задевают старый синяк.

Она думала об этом раньше. Думала честно, наедине с собой, ночью — когда не нужно подбирать слова. Думала: он оставил квартиру жене и детям. Им придётся жить на съёмной, будет платить элементы — это ограничит бюджет, свободу, стабильность, всё то, к чему она привыкла считать. Думала: он будет ходить к детям и чувствовать вину — это тяжело, это мучительно, это заразно. Думала: люди меня осудят. Думала: я стану второй. Если он жену с детьми бросил, то что ему помешает и меня бросить… Это первый раз тяжело.

Всё это было правдой.

И всё же — внутри, в той темноте — жила одна маленькая нечестная мысль, которую она не формулировала никогда: он сильно нравился ей. Не так, как художник — по-другому, спокойнее. Но нравился.

— Третий, — сказала она вслух.

V.

— Капитан Александр. Молодой, энергичный. Задаривал тебя букетами — весь гарнизон шептался.

Катерина Андреевна чуть сжала пальцы на сумке.

— Он смотрел на меня… как на икону, — сказала она медленно. — Не как на человека. Он не видел меня — он видел образ, который себе придумал.

— Это плохо?

— Это страшно, — неожиданно для себя сказала она, и по спине пробежал холодок. — Муж подруги начинает беситься, когда видит кривой мизинец на её левой ноге. Она теперь летом не носит открытую обувь. Даже дома. Саня смотрел на меня так, что я уже видела: пройдёт год — и он начнёт ненавидеть именно то, что сейчас боготворит. Разочарование от идеала — самое жестокое разочарование. Она это точно знала, она это уже пережила с художником.

— Значит, ты его отвергла, потому что он любил тебя слишком сильно?

Это прозвучало почти насмешливо, но Сергей Петрович не насмехался. Он просто говорил то, что видел.

— Потому что это были неправильные отношения, — раздражённо ответила она. — Я хочу равенства. Уважения. Чтобы со мной считались, а не поклонялись мне.

— Так.

Он помолчал.

— Значит, третья причина: ты не позволила себя любить несовершенно.

Она резко отвернулась к окну. За стеклом плыл город — спокойный, серый, равнодушный к её обидам.

VI.

— Роман. Программист. Тихий, аккуратный, каждый день приходил — что-то спрашивал про компьютеры, всё изъявлял желание починить, и другого повода не мог придумать. А ты не помогла.

— Мальчик, — сказала она коротко. — Инфантильный. Думаю, спросил у мамы разрешения ухаживать за мной — та разрешила, вот он и ходит до сих пор. Чистенький, аккуратный — мама хорошо следит. Но позвать на свидание не может, стесняется, боится, что откажу. Это же надо решиться самому, а он боится.

— Ты когда-нибудь звала его сама?

Пауза. Небольшая, но заметная.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мужчина должен проявлять инициативу, — сказала она уверенно.

— Понятно, — сказал Сергей Петрович. Больше ничего.

Это «понятно» было хуже любого упрёка. Она почувствовала его — как укол, быстрый и точный.

VII.

— Николай из столовой. Добрый. Хозяйственный.

— Толстый, — сказала она.

— Полноватый.

— Толстый, — повторила она. — Я не люблю жирных. И у него одна еда в голове — мозги сыром заплыли. Он не мог говорить ни о чём, кроме меню. Однажды мы разговаривали двадцать минут, и за эти двадцать минут он упомянул как он вкусно готовит котлеты семь раз. Я считала.

— Ты считала котлеты в разговоре с человеком?

— Я бухгалтер, — сказала она. — Я всё считаю.

В другой ситуации это могло бы прозвучать как шутка. Но сейчас не прозвучало.

VIII.

— Капитан из хозблока. Василий.

— Не опрятный. Коротышка — рядом с ним я не могу надеть туфли на высоком каблуке, это будет выглядеть нелепо. И у него чернозём под ногтями. Грязный попар.

Сергей Петрович кивнул молча. Записывал, видимо, про себя — в какой-то внутренний список, который уже становился длинным.

IX.

— Строевик Сергей Дмитриевич. Молодой и очень перспективный офицер, все говорят.

— Слишком правильный, — сказала она. — Когда он говорит — хочется встать по стойке смирно. С ним нельзя было играть. Он не понимал игры. Всё — всерьёз, всё — по уставу. Жить так нельзя.

— Значит, ты с ним пробовала играть?

Она помолчала.

— Пробовала.

— И?

— Он не понял.

— Или не захотел играть?

Она снова отвернулась к окну. Трамвай остановился. Люди вошли, вышли. Всё шло своим порядком — только внутри что-то шло не своим.

X.

— Восьмой?

— Грубый.

— Девятый?

— Честный… слишком.

— Десятый?

Она помолчала. Дольше, чем раньше.

— Похожий на меня.

Это «похожий на меня» прозвучало странно. Не как комплимент, не как объяснение — как что-то сырое, недоговорённое, из тех слов, которые говоришь и сразу понимаешь, что сказал что-то важное, но ещё не знаешь — что именно.

— Он мне сказал, — произнесла она наконец, почти шёпотом, — что я всё время выбираю. И не живу.

— И ты?

— Отказала.

— Потому что?

Она посмотрела на Сергея Петровича — впервые за весь разговор прямо, без защитного спокойствия, без выученной аккуратности.

— Потому что он был прав.

XI.

Трамвай снова тронулся, и проехали ещё одну остановку. Из трамвая можно выйти и вернуться, хоть на три остановки, но в жизни… Мы не видим, что впереди, видим только то что уже проехали…

Сергей Петрович смотрел на неё долго. С тем выражением, которое она помнила с детства — так смотрел её отец, когда она говорила что-то, что казалось ему важным и что она сама ещё не понимала до конца.

— Значит, — сказал он, — подведём. Первый — стар. Второй — разведён с детьми. Третий — любил неправильно. Четвёртый — слушается маму. Пятый — толст. Шестой — низкоросл. Седьмой — слишком правильный. Восьмой — груб. Девятый — честен сверх меры. Десятый — похож на тебя и говорит правду.

Он остановился.

— Катя. Ты понимаешь, что ни одно из этих требований не является завышенным? По отдельности — нет. Это всё нормальные, человеческие соображения.

Она удивлённо посмотрела на него.

— Тогда в чём проблема, почему я не могу жениться, а мне уже больше тридцати?

— В математике, — ответил он. — Есть такое простое вычисление. Если у тебя десять независимых условий, и под каждое подходит половина людей на земле — то человека, который соответствует всем десяти одновременно, меньше одного на тысячу. А если добавить, что он должен быть в нужном возрасте, в нужном городе, свободен, в нужное время — это уже меньше единицы. А ты ищешь его в военном училище, где людей ограниченное количество.

Она молчала.

— Когда мелких условий слишком много, они в сумме строят фильтр, — продолжил он. — Через который не может пройти ни один живой человек. Вот почему художник с грязными носками остался за дверью. Вот почему десятый — который был прав — получил отказ.

— Но я ведь не требовала ничего особенного! — сказала она. И в голосе впервые появилась горячность, то, что было под спокойным льдом всё это время. — Я же не капризничала, и требования у меня все минимальные. Я не говорила: мне нужен красавец с миллионами, квартирами, машинами и отдыхом на Мальдивах. Я хочу простого, нормального человека!

— Я знаю, — сказал Сергей Петрович. — Ты не планку завышала.

Пауза.

— Ты её вообще не ставила.

— Что?

— Ты не искала идеального, Катя. Ты избегала реального.

Эти слова прозвучали так просто, что сначала — не ударили.

А потом — ударили. Запоздало, как бывает, когда задевают что-то глубокое: сначала тишина, потом — боль.

XII.

И вдруг — совершенно неожиданно, как оно всегда и бывает с вытесненным — перед ней встала та мастерская.

Запах краски.

Холст в полстены, сырой, живой.

Грязные носки. Килька в томате. Пустая бутылка.

И Артём — растрёпанный, с горящими глазами, с краской на руках — говорящий: «Я работал всю ночь. Ты понимаешь?»

Она тогда стояла и чувствовала не отвращение — а страх. Не к беспорядку. К жизни без формы. К тому, что невозможно упорядочить, предсказать, разложить по полочкам — как колонки в бухгалтерской ведомости.

К жизни, которая живёт.

— Ты его любила? — тихо спросил Сергей Петрович. Как будто прочитал.

Долгая пауза. Та, которая сама по себе — ответ.

— Да.

— Почему не осталась?

Она смотрела в окно. Долго. Слишком долго для паузы — в самый раз для признания.

— Потому что он был… неудобный.

Это слово вышло тихо. Почти стыдливо. Как говорят что-то, что знали давно, но никогда не произносили вслух, потому что вслух оно становится другим — настоящим.

Неудобный.

Не злой. Не жестокий. Не слабый. Не лжец. Не предатель.

Просто — неудобный.

И это — она слышала теперь, в трамвае, в тридцать четыре года — звучало как приговор. Только не ему. Ей.

— Видишь, — сказал Сергей Петрович тише. — Ты не планку держала. Ты всё время искала, где не придётся терпеть.

— А нужно уметь терпеть? — резко, почти зло, спросила она.

— Нужно жить с человеком, — ответил он. — А это всегда означает — терпеть. И чтобы тебя терпели. Думаешь, твоя мать была лёгкой? Думаешь, отец не замечал её недостатков?

— Она не была идеальной, — сказала Катерина Андреевна тихо.

— А отец?

Впервые за весь разговор она улыбнулась. По-настоящему, без выучки.

— Тем более нет.

— А прожили вместе тридцать восемь лет.

— Потому что любили.

— Потому что выбрали — и начали жить, — поправил он. —

Не продолжали выбирать бесконечно. Это разные вещи.

XIII.

Трамвай замедлился.

Сергей Петрович достал из нагрудного кармана маленький блокнот — из тех, что носят люди военные, привыкшие к точности и краткости. Открыл. Что-то писал долго. Протянул ей. И сказал, что это ей для памяти.

Она взяла. Прочитала.

В блокноте было написано три пункта: