Нам надо проститься…

Помолчали. Внизу негромко переговаривались гости — голоса доносились неразборчивым гулом, из которого иногда выплёскивался смех или обрывок фразы.

Красиво. И при этом — Лили поймала себя на этой мысли неожиданно — совершенно не изменилось. Маски другие, платья другие, музыка другая. А всё остальное — то же самое, что было сто лет назад и двести. Те же негромкие разговоры в углах, от которых собеседник выходит чуть бледнее. Те же взгляды через плечо. Та же похоть, прикрытая светскими манерами и дорогими костюмами. Те же сплетни, которые к утру облетят всех присутствующих и обрастут подробностями, которых не было.

Ничего не меняется. Только декорации.

— О чём думаешь? — спросил Игорь.

— Смотрю на всё это, — она кивнула вниз, — и думаю, что мы могли бы оказаться на таком же балу сто лет назад. И всё было бы примерно так же.

— Почти так же, — сказал Игорь. — Сто лет назад тебя бы уже выдавали замуж за человека с усами.

— А тебя?

— А я бы героически спасал тебя от этой участи.

— Как сегодня?

— Как сегодня, — подтвердил он серьёзно. Потом добавил: — Только тогда пришлось бы драться на дуэли. Я не уверен, что это входило в мои планы на вечер.

Лили засмеялась — легко, без усилий.

— Игорь, ты совершенно невозможный.

— Я знаю, — сказал он с достоинством. — Но ты всё равно рада, что я здесь.

Она посмотрела на него — на это знакомое лицо, на эту привычную усмешку — и вдруг почувствовала тёплую устойчивость. Как чувствуешь у камина — не жар, не пламя, а просто ровное надёжное тепло рядом.

— Рада, — сказала она тихо. — Очень.

Игорь ничего не ответил. Только чуть улыбнулся — и в этой улыбке было то, чему она не стала искать названия.

— Лия, — сказал он наконец. — Я рад, что ты здесь сегодня.

— Ты уже это говорил.

— Значит правда, — сказал он просто.

Они снова помолчали — но молчание не требовало заполнения. Внизу пела цикада, где-то в розариях. Пахло ночными цветами и остывающим камнем террасы.

— Игорь, у тебя все хорошо? Мне, кажется, что ты говоришь всё с легкой грустью, даже смеешься с ней — обеспокоенно произнесла Лили.

Но ответить он не успел, именно в этот момент за их спинами раздались шаги.

— Вот они где, — раздался голос отца Лили — с ноткой теплоты, когда видишь хорошее и неожиданное.

Рядом с ним стоял отец Игоря. Они смотрели на детей — и в этих взглядах было столько всего сразу: старая дружба, время которое прошло, и что-то похожее на радость.

— Давно не виделись, — сказал отец Игоря, обращаясь к Лили. — Ты стала совсем взрослой.

— Это все мне сегодня говорят, — ответила она с улыбкой.

Отцы переглянулись — и засмеялись. Смехом людей, которые знают друг друга так давно, что некоторые вещи можно не объяснять.

Лили смотрела на них — и думала, что вот это, пожалуй, и есть то самое неизменное. Не сплетни и не интриги. А это — двое людей, которые смеются вместе уже тридцать лет. И рядом их дети которые делают то же самое. Может быть и это никогда не меняется.

— —

Домой ехали молча — в тишине, которая бывает после красивого вечера, когда не хочется говорить, чтобы не спугнуть её. За окном мелькали огни загородного шоссе, мама дремала на переднем сиденье, отец вёл машину. Лили смотрела в темноту и думала — ни о чём конкретном, обо всём сразу.

Вечер оседал в ней медленно, слоями. Хрустальный звон подвесок. Туман у самой земли. Голос — низкий, ровный. Пальцы, которые держали её руку одну секунду — тихо, но она была кем-то важным в этот момент.

Она не знала, кто это был.

Почему-то именно это не давало покоя.

Дома Лилия первым делом взяла телефон.

Лили: Сегодня был бал-маскарад. Настоящий, со свечами и хрусталём. Расскажу потом подробнее. Как ты?

Сообщение ушло.

James Callahan: — серый кружок. Не в сети.

Лили подождала. Перевернула телефон экраном вниз. Подождала ещё

Тишина. Она открыла снова телефон и вошла в общий чат с подругами. Поделиться ощущением от вечера и атмосферой праздника очень хотелось.

Лили отправила фото

[она в полный рост, в том самом платье, на фоне мерцающего сада, маска чуть сдвинута — улыбка живая, настоящая, волосы чуть растрепал ветер]

Лили: Ну и вечерок был

Настя: Где ещё найдёшь таких подруг, которые пропадают на целый вечер и появляются вот с этим. Потрясающе красиво

Мария: Лиля. Это что вообще такое. Что за шедевр?

Юля: Платье.

Лили: Добрый вечер

Настя: Добрый. Рассказывай.

Лили: Загородное поместье, маскарад, живая арфа, отблески хрусталя везде.

Мария: Живая арфа.

Настя: Ты точно не попала в девятнадцатый век?

Лили: Иногда казалось что да

Юля: Были интересные люди?

Лили смотрела на этот вопрос несколько секунд.

Лили: Не в бровь, а в глаз. Были

Настя: Это не ответ.

Мария: Это очень красноречивый ответ.

Лили: Спокойной ночи. Цееелууюю и обнимаю!

Настя: Лиля вернись.

Мария: Она всегда так делает.

Юля: Хороших снов, интригантка.

— —

Лили закрыла чат — с улыбкой, которую никто не видел — и взяла скетчбук с прикроватной тумбочки. Скетчбук-дневник уже был старым — обложка потёрлась на углах, страницы чуть пожелтели. Она вела его уже три года, и в нём было всего понемногу — слова, зарисовки, обрывки мыслей. Она открыла новую страницу. Взяла карандаш. Сначала рисовала — не думая, просто рукой. Хрустальная люстра между колоннами. Туман у земли и платья, которые в нём плывут. Маска — чёрный бархат, верхняя часть лица. Глаза. Она остановилась. Посмотрела на то, что нарисовала. Взяла ручку и сделала запись.

Дневник Лили:

«Сегодня на балу был незнакомец. Я не знаю кто он. Я не знаю, как его зовут. Но я помню всё — голос, руки, то, как он смотрел. Маска скрывает лицо. Но не взгляд. И не то, как человек держит твою руку — одну секунду — точно я что-то важное.

Тёплые мурашки под кожей, тело откликнулось раньше меня самой. С ним в танце было так легко, что мне не хотелось, чтобы он заканчивался. Хотелось остаться в этом саду, сесть рядом и говорить с ним часами — просто так, ни о чём. Пусть продолжается музыка, пусть продолжается вечер… Так хочется любви!

Джеймс не отвечает. Игорь назвал меня Лией и сказал, что рад что я была там. Отцы смеялись как мальчишки.

Всё было красиво. И немного грустно. Не знаю почему».

Она закрыла дневник. Легла. Смотрела в потолок.

За окном была июльская ночь — тёмная, тёплая, со звёздами.

— —

Говорят, что общество меняется. Меняются платья и маски, меняются слова, которыми говорят о власти и деньгах и чужих дочерях. Но под масками — всё, тоже самое, что было всегда. Те же сделки, которые называют знакомством. Та же похоть, которую называют интересом. Те же клетки, которые называют традицией.

И среди всего этого — люди, которые просто хотят дышать. Смотреть на звёзды. Держать в руках старый дневник и записывать то, что не влезает в слова.

Они были всегда. Их просто не всегда замечают.

Глава 7. Лето у моря

«Самое трудное — это знать, что чувствуешь.

Потому что чувства не спрашивают разрешения»

Франсуаза Саган

«Taylor Swift — August»

Учебник по правилам дорожного движения появился на её столе на следующий день после бала — отец положил его с вечера, аккуратно, рядом с расписанием занятий с репетитором, со спокойной уверенностью человека, для которого решение уже принято и обсуждению не подлежит.

Лили увидела его утром — новый, плотный, с лёгкой обложкой — и некоторое время просто стояла в дверях, не заходя в комнату, словно это был не учебник, а нечто, что окончательно отделяет вчера от сегодня.

В столовой пахло кофе и свежим хлебом.

— Папа, — сказала она, спустившись вниз, — я только вчера с бала.

— Я знаю, — ответил Андрей Сергеевич, не поднимая глаз от чашки. — Именно поэтому начинаем сегодня. К сентябрю сдашь теорию.

Лили не стала спорить.

Не потому, что боялась или привыкла подчиняться, а потому, что давно знала: в большинстве случаев он оказывается прав, и тратить силы на очевидное бессмысленно.

Учебник оказался толще, чем она ожидала, знаков было куда больше, чем казалось из окна машины, когда смотришь на дорогу как пассажир, а репетитор — человеком обстоятельным, убеждённым, что дорожная разметка заслуживает не меньшего внимания, чем любая серьёзная наука.

На семейном ужине, между супом и вторым, выяснилось ещё кое-что.

— Права покупать не будем, — сказал отец, намазывая хлеб маслом со спокойствием, которое не оставляет пространства для возражений.

Валентина Ивановна подняла голову.

— То есть?

— То есть она сдаёт сама. Как все. — Он посмотрел на Лили коротко, без вопроса. — Это вопрос безопасности. Её и всех остальных на дороге. Я не собираюсь рисковать.

— Я не против, — сказала Лили.

Мать помолчала секунду и кивнула. Разговор был закончен.

Дни выстроились быстро и чётко: утром — теория, днём — репетитор, вечером — свобода. И эту свободу Лили тратила с удовольствием. Она ехала к Игорю — иногда с водителем, иногда на такси — в небольшой офис недалеко от центра, где он проходил стажировку в компании отца; приходила ближе к концу рабочего дня, садилась в кафе через дорогу с чем-нибудь холодным и книгой, которую всё равно почти не читала, потому что куда интереснее было смотреть в окно — на перекрёсток, где жизнь не прекращалась ни на секунду.

Игорь выходил около половины седьмого — иногда один, иногда с Михаилом. Михаила она знала с детства — он был из тех людей, которые настолько давно рядом, что перестают восприниматься как отдельная история: просто есть. Высокий, спокойный, с редкой основательностью, которая не требует подтверждений, он говорил мало, но всегда точно. Этим летом у него появилась Марго.

Рыжая, быстрая, живая — рядом с ней сразу становилось громче, теплее и чуть беспорядочнее. Она говорила всё, что думала, смеялась без оглядки и тянула Михаила за руку легко, ни секунды не сомневаясь, что её любят.

Марго понравилась Лили с первого взгляда. Она не играла, не старалась произвести впечатление — просто жила как есть, и этим притягивала.

По выходным собирались компанией — гуляли, ходили в кино, иногда сидели где-нибудь до темноты, а иногда ехали в клуб. Лили не была большим поклонником клубов. Но с ними было иначе: шум не давил, музыка не раздражала, и можно было не думать о том, как выглядишь со стороны. Это было редкое и почти роскошное ощущение, которое она умела ценить.

В один из таких вечеров Лили с Игорем немного выпили. Не много — ровно настолько, чтобы мир стал чуть мягче, а расстояния между людьми — чуть короче. Они танцевали сначала со всеми, потом как-то незаметно оказались в стороне от компании, в том тёплом дрожащем свете, который в клубах всегда делает всё немного нереальным. Игорь наклонился к ней, что-то сказал — она не расслышала, но засмеялась. Он засмеялся тоже.

А потом они поцеловались.

Без предисловий и без объяснений — естественное продолжение вечера, музыки, смеха и лёгкого головокружения, в котором всё вокруг кажется немного нереальным.

Домой их вёз водитель Игоря.

Игорь сел рядом с ней на заднее сиденье — так естественно, точно иначе и быть не могло. В машине было тихо: музыка играла вполголоса, за окнами тянулись огни ночного города, потом шоссе, потом темнота загородной дороги. Говорили о чём-то необязательном, легко, как умеют только люди, которые давно знают друг друга и им не нужно заполнять тишину.

У ворот машина остановилась.

Лили потянулась за сумкой — и почувствовала руку Игоря. Лёгкое касание: пальцы взяли её за подбородок, несильно, и повернули к нему. Она не успела подумать. Голова была ясной — алкоголь уже почти отпустил, — и именно поэтому она почувствовала всё: его пальцы, его дыхание близко, ближе, чем обычно, и потом поцелуй — не напористый и не торопливый, а точный, он знал, что делает, и делал это намеренно. По телу прошла тёплая волна — от макушки до кончиков пальцев, — и Лили поняла, что не дышит.

Он отпустил её так же спокойно, как взял. Чуть отступил. Посмотрел на неё.

— Иди спать, — сказал он тихо.

И улыбнулся — едва заметно, одним углом рта, с прищуром, за которым всегда скрывалось больше, чем он показывал. Лили кивнула. Вышла из машины. Услышала, как та мягко тронулась с места, — и не обернулась.

Она шла к двери и думала, что ноги идут сами, а она где-то чуть сзади.

— —

Утром Лилия проснулась раньше обычного. Не от звука, не от света — просто открыла глаза и сразу поняла, что больше не спит. Лежала и смотрела в потолок — ровный, белый, безупречный — и думала об одном.

Это было. Это точно было.

Она перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку, потом снова легла на спину — движения беспокойные, лишние, ей было неудобно не физически — это была внутренняя натянутость, от которой не устроиться.

«Мы же друзья», — сказала она себе.

«С детства. Разве, что на горшок не ходили вместе».

«Это был алкоголь, музыка, тёплый вечер и всё это вместе взятое».

Подушка промолчала.

Лилия протянула руку к телефону, взяла его, не включая экран, подержала в ладони, потом всё-таки нажала.

Пусто. Никаких сообщений. Положила обратно. Через несколько секунд снова взяла.

Открыла переписку с Игорем — последнее сообщение было вчерашним, до клуба, короткое, про время. Закрыла чат. Открыла снова.

Телефон завибрировал в руке — и она действительно едва не выронила его.

Игорь: Доброе утро. Не спишь?

Лили смотрела на экран чуть дольше, чем это требовалось для прочтения. Возможно там было что-то ещё, между строк. Не было.

Лили: Доброе. Давно.

Игорь: Как голова?

Лили: Нормально. Твоя?

Игорь: Тоже.

Пауза.

И почти сразу:

Игорь: Слушай, есть разговор.

Вот теперь стало неприятно.

Не резко — скорее сжалось где-то внутри, чуть выше диафрагмы, как бывает перед тем, как услышать что-то, чего не хочется слышать.

Лили: Говори.

Игорь: Мы с ребятами собираемся на море. Через неделю, дней на десять. Едешь?

Она перечитала сообщение. Потом ещё раз — медленнее.

Никакого «вчера», никакого намёка, что вчера вообще было. Как будто разговор начался с чистого листа. Как будто она одна его помнит.

Лили: Ты серьёзно.

Игорь: Абсолютно. Миша, Марго, Катя с Димой и мы.

Пауза.

Игорь: Едешь?

Она задержала взгляд на слове мы. Не потому, что там был какой-то особый смысл, — просто взгляд зацепился.

Лили: А вчера?..

Ответ пришёл быстро. Очень быстро.

Игорь: Что вчера?

Она села в кровати. Телефон держала двумя руками, словно он мог ускользнуть.

Лили: Игорь.

Пауза на несколько секунд.

Игорь: Лия. Едешь на море или нет?

Вот здесь она почти рассмеялась.

Не потому, что было смешно, — просто в этом был такой узнаваемый, до последней интонации, он, что напряжение на секунду отпустило.

Он не уходил от разговора.

Он просто его не открывал.

Лили: Мне надо отпроситься у родителей.

Игорь: Это я воспринимаю как да.

Лили: Это ты воспринимаешь как может быть.

Игорь: Жду.

Она ещё несколько секунд держала телефон в руках. Потом положила его рядом. И только тогда позволила себе улыбнуться — коротко, почти незаметно, больше глазами, чем губами.

Не потому, что стало легче.

Потому что стало понятнее.

Момент для разговора она выбирала тщательно — не сразу после завтрака, и не вечером, когда отец устал, а в обед, когда все трое сидели за столом и настроение было ровным.

В столовой пахло свежим хлебом — Валентина Ивановна пекла по воскресеньям сама, и этот запах с детства означал для Лили спокойствие и надежность. Андрей Сергеевич ел неторопливо, обстоятельно, без лишних движений. Мать жаловалась на соседей — негромко, ровным голосом. Ложка тихо касалась тарелки.

Лили ждала паузы. Пауза наступила.

— Пап, мам, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Я хотела поговорить.

Андрей Сергеевич не поднял головы сразу — дожевал, отложил вилку, промокнул губы салфеткой. И только после этого посмотрел на дочь — спокойно, внимательно. Валентина Ивановна обернулась чуть быстрее — с материнской чуткостью, которая улавливает интонацию раньше слов.

— Игорь с компанией едут на море, — сказала Лили. — Позвали меня.

Отец взял стакан с водой, отпил, поставил обратно — точно по центру салфетки.

— На сколько? — спросила мать.

— Дней на десять.

Андрей Сергеевич поднял взгляд.

— Нет, — сказал он.

Не резко, не жёстко — факт.

— Подожди, — Валентина Ивановна чуть повернулась к мужу. — Кто едет?

— Игорь, Миша, Марго — его девушка — и ещё одна пара. Нас шестеро.

— Андрей, — сказала мать негромко.

— Валя.

— Ей девятнадцать лет.

— Я в курсе, сколько ей лет. — Голос был без резкости — только особая твёрдость, которую Лили знала с детства. Человек не злится, стоит на своём. — Вопрос не в этом.

И вот здесь Лили почувствовала это — не мыслью, не словами, а чем-то более точным: дело действительно было не в Игоре, не в компании и даже не в море. Дело было в том, что её отпускают. И он это знает.

— В чём тогда? — спокойно спросила мать.

Отец посмотрел на жену — тем долгим взглядом, которым говорят без слов после многих лет вместе. Потом перевёл взгляд на Лили.

— В том, что ты едешь, — сказал он. — Сама. Без нас. На десять дней. — Пауза. — И я должен сделать вид, что меня это не касается.

Он сказал это спокойно. И именно поэтому прозвучало серьёзнее, чем если бы он повысил голос. Лили сидела прямо, пальцы сложены на коленях, и понимала, что сейчас нельзя ни давить, ни отступать — только держать линию ровно, без лишних слов.

— Я буду на связи, — сказала она. — Каждый день.

— Это не про связь, — ответил он.

Мать посмотрела на него — внимательно, чуть прищурившись, как смотрят, когда знают, что сейчас можно либо усилить, либо смягчить. И выбрала второе.

— Это про то, что она взрослеет, — сказала она тихо. — И ты это не отменишь. В Саратове она почти одна и решает всё сама.

Он не ответил сразу. За окном кто-то прошёл из охраны, хлопнула дверь. На секунду в столовой стало слышно всё — и тиканье часов, и лёгкое шуршание занавески, и как ложка касается тарелки.

— Пять дней, — сказал он, наконец.

— Андрей…

— Пять, — повторил он, уже глядя на Лили. — И звонишь утром в 8:00 и вечером в 22:00.

Это было не «да».

Но и не «нет».

Лили кивнула, почти не меняя выражения лица, хотя внутри ощутимо ослабло, как если бы с неё сняли лишний вес.

— Хорошо, — сказала она.

Андрей Сергеевич взял вилку и продолжил есть — с выражением, в котором читалось, будто он сделал вселенскую уступку и теперь имеет право на молчаливое недовольство.

Валентина Ивановна поймала взгляд дочери через стол — и улыбнулась. Одними глазами.

Некоторое время все молчали.

— Как теория? — спросил отец, не поднимая головы.

— Нормально. Знаки почти все. Разметку добиваем.

— Хорошо. По приезде начнёшь с инструктором. Я договорился. Сдашь, как положено.

— Хорошо, пап

Он кивнул — одним движением. Разговор был закончен.

— И учебник возьми на море, — добавил он, не поднимая головы.

Лили посмотрела на него.

— Пап.

— Шучу, — сказал он. — Почти.

В аэропорту они встретились все шестеро — не одновременно, а так, как это всегда бывает: кто-то уже стоял с чемоданом, кто-то только подходил, кто-то звонил, уточняя, где именно «здесь».

Марго опоздала на несколько минут. Влетела запыхавшаяся, с растрёпанными волосами и огромной сумкой через плечо, совершенно довольная собой.

— Я здесь, — объявила она, оглядывая всех сразу. — Все живы?

— Все, — сказал Михаил невозмутимо. — Кроме меня.

Марго чмокнула его в щёку — он поморщился и забрал у неё сумку.

Лили стояла рядом с Игорем.

В терминале пахло кофе, чем-то сладким и тем особым запахом транзитного пространства, где все куда-то летят, пересекаются и исчезают, нигде не задерживаясь надолго. Объявления звучали одно за другим, где-то плакал ребёнок, людей было много.

— Нервничаешь? — спросил Игорь.

— Нет, — сказала Лили. — Немного.

— Это одно и то же.

Она покосилась на него.

— Философ.

Он усмехнулся — коротко, почти незаметно — и забрал у неё чемодан, не спрашивая. Она не возразила.

— —

Дальше были регистрация, очередь, короткие разговоры, чужие голоса вокруг — всё это прошло как фон, не оставив почти ничего в памяти, кроме ощущения движения, перехода из одного состояния в другое.

Летели два часа.

Лили сидела у окна — Игорь уступил ей место без разговоров, и смотрела, как земля уходит вниз, как Москва становится маленькой и схематичной, как облака закрывают всё это серой ватой. Потом облака кончились — и внизу было только синее, слепящее, бесконечное.

Она не заметила, как задремала.

Проснулась от того, что самолёт пошёл на снижение. За иллюминатором было другое небо — южное, густое, неправдоподобно синее. И запах — едва уловимый даже сквозь кондиционированный воздух салона — что-то солёное, горячее и совершенно незнакомое.

— Смотри, — сказал Игорь негромко.

Она посмотрела в окно — и увидела море. Сквозь иллюминатор море уходило до самого горизонта — бесконечная синяя поверхность без границ, где не было ни начала, ни конца, только ощущение глубины и тишины.

— —

Они сняли небольшой дом — белёный, с черепичной крышей, с узкой террасой, где помещались стол и шесть стульев, если тесниться. Пахло морем, нагретым камнем, и где-то рядом цвёл какой-то куст — сладко, почти приторно, особенно по вечерам.

Первый день ушёл на дорогу, заселение, разбор вещей и море — коротко, жадно, всем хотелось сразу окунуться в это новое пространство, пока оно ещё не стало привычным. Полотенца на гальке, вода, которая оказалась холоднее, чем ожидалось, смех Марго, которая визжала каждый раз, когда волна накрывала её выше пояса. Михаил, который заходил в воду медленно и невозмутимо, создавалось впечатление, что он делал одолжение морю.