Ничья до рассвета

А здесь был угол бетонного бордюра.

Выставить руки я не успела. Не успела ничего. Висок с размаху встретил что-то твёрдое, ледяное, острое — и внутри головы полыхнуло белым, оглушительно, во весь мир, без единого звука.

А дальше было хуже всего.

Я не отключилась сразу. Если бы. Я лежала щекой на ледяном асфальте, в звенящей белой пустоте, и не могла шевельнуться — ни рукой, ни пальцем, ничем. Тело предало окончательно, отказало, а сознание ещё цеплялось, ещё всё слышало. Слышало, как приближаются шаги. Спокойные. Неторопливые. Теперь уже незачем было спешить. Хруст снега — совсем рядом. Над собой, сквозь белую муть, я увидела, как наплывает тёмная тень, огромная, наклоняется ко мне, — а я не могла ни отползти, ни закрыться, ни закричать. Вот и всё, успела подумать я. Вот меня и взяли.

И только у самого края — когда белое уже схлопывалось в одну точку и гасло — до меня наплыл, будто из-под толщи воды, голос. Низкий. Надломленный. Он звал меня по имени. И почему-то в нём не было ни угрозы, ни той ласковой лжи, что у забора, — в нём был ужас. Как у того, кто боится опоздать.

Чьи-то руки подхватили меня, оторвали от промёрзшей земли, прижали к чему-то большому, тёплому, живому. Мне уже было всё равно, чьи. Впервые за весь этот бесконечный, страшный день меня держали так, будто боялись уронить.

А потом не стало и этого.

Осталась только темнота.

Глава 8. Найти раньше

Дамиан

Она не приходила в себя всю дорогу.

Я гнал по ночным улицам так, как не гонял никогда, одной рукой на руле, другой — на её груди, у самого сердца. Чтобы чувствовать. Чтобы не пропустить тот миг, если оно вдруг собьётся или замрёт. Она лежала на переднем сиденье, укутанная в мою куртку, маленькая, обмякшая, белая как снег, и висок у неё был в крови, запёкшейся тёмной коркой, и я говорил с ней всю дорогу — сам не помню что, — только чтобы не молчать. Только чтобы держать её здесь, на этом свете, за звук моего голоса.

Держись. Слышишь меня? Держись. Я тебя нашёл. Больше я тебя не отпущу.

А ведь ещё сутки назад я почти поверил, что не найду.

Город огромен. Вы не понимаете, насколько он огромен, пока не ищете в нём одного человека, у которого нет ни телефона, ни карты, ни имени в системе, — одну девчонку, которая умеет исчезать, потому что училась этому всю жизнь. Я поднял всех. Рэй расставил патрули на всех вокзалах, у всех выездов из города, на всех рынках и в ночлежках. Мы прочёсывали район за районом. И всё без толку — потому что искать её по запаху было почти невозможно.

Она пахла человеком. Кто-то давным-давно позаботился об этом на совесть — стёр, замазал, спрятал её так, что даже мои лучшие следопыты водили носом по её следу и теряли его через два квартала. Для них она была никем, пустым местом, обычной прохожей в толпе таких же. Только я — один я во всём мире — ловил под этой человеческой пустотой ту тонкую, гаснущую нить, ради которой готов был перевернуть город. И даже я терял её. Снова и снова. Ветер, выхлопы, тысячи чужих запахов — и вот уже нет ничего, и я стою посреди чужого двора, как слепой, и не знаю, куда идти.

А стая в это время горела.

Каррен не ждал. Пока я мотался по городу за одной девчонкой, его волки жали на наши границы, прощупывали слабые места, резали наш скот, хозяйничали на нашей земле, как на своей. Свои роптали — я слышал это, даже когда мне не говорили в лицо. Альфа бросил стаю в самый опасный час и носится по городу за какой-то человеческой пигалицей. Рэй прикрывал меня как мог, но и Рэй однажды поймал меня за плечо и сказал прямо, как умеет только он: «Дамиан. Если ты угробишь стаю ради неё, ты не спасёшь ни её, ни стаю». Он был прав. Он всегда прав. И я всё равно не мог остановиться. Не мог — и всё. Попробуйте объяснить голодному, почему ему не стоит хотеть есть.

Потому что она была моя. Единственная за тридцать один год. Единственная, может, за всю мою жизнь. Волк во мне не спрашивал разрешения у рассудка — он выл сутки напролёт, он рвал меня изнутри, он гнал вперёд, когда ноги уже не держали. Найти. Найти. Найти.

След мы взяли не её — врагов.

Это Рэй придумал, и это спасло всё. Раз мы не можем учуять её — давай учуем тех, кто её ищет. Люди Каррена не прятали свой запах; они и не думали, что кто-то идёт по ним. Мы сели им на хвост у старого моста, вели через полгорода — и они привели нас прямо к ней. К вокзалу. К грузовому двору, где ещё висел в воздухе её страх, её кровь на ржавой сетке, обрывок её куртки в чужом кулаке. Я опоздал туда на минуты. На жалкие минуты. И эти минуты стоили мне десяти лет жизни.

Дальше был двор. Спальный, тихий, спящий.

Я увидел её издалека — маленькую фигурку, что неслась из последних сил, спотыкаясь, теряя равновесие, — и увидел, как за ней, спокойно, уверенно, идут двое. Не бегут. Знают, что она вот-вот упадёт сама.

И она упала.

Я до сих пор вижу это, стоит закрыть глаза. Как она с разбегу влетает в дурацкую газонную оградку. Как летит. Как её висок встречает бетон. Звук — я услышал этот звук через весь двор, сухой, короткий, страшный, — и во мне что-то оборвалось и рухнуло в пропасть. Я не помню, как оказался рядом. Не помню, как отшвырнул того, кто уже наклонялся над ней, как рычал им в лица так, что двое взрослых волков попятились в темноту, не решившись затевать драку под окнами, на виду. Помню только её. На ледяном асфальте. Не шевелящуюся.

Я упал рядом на колени и взял её на руки.

И вот тут меня накрыло по-настоящему.

Она ничего не весила. Понимаете? Ничего. Как будто я поднял не человека, а охапку тряпья, пустую одежду. Кожа ледяная, губы синие, дыхание такое слабое, что я ловил его щекой и не всегда находил. А под всем этим — под кровью, холодом, под её загнанным, еле бьющимся сердцем — я почти не почувствовал того, ради чего искал. Той нити. Её волчицы.

Она угасала.

Всю жизнь запертая, задавленная, брошенная без первого оборота, а теперь ещё и это — холод, голод, удар, — и волчица в ней истончилась до последней искры, до того тонкого мерцания, что вот-вот погаснет совсем. Я держал на руках свою истинную и чувствовал, как из неё по капле уходит то, что делало её ею. И не мог этого остановить. Впервые в жизни я, альфа, перед которым склоняются волки, не мог сделать ровным счётом ничего — только прижать её к себе покрепче и молить всё, во что не верил, чтобы она додержалась.

Она бежала от меня. Это не отпускало. Весь этот день, всю эту ночь она бежала — от людей Каррена, да, но и от меня тоже. От своего собственного истинного, единственного во всём свете, кто хотел не взять её, а укрыть. Она смотрела в мою сторону и видела не спасение — она видела ещё одного хищника в темноте. И была права. Так уж вышло, что для неё я и был поначалу хищником. Эта мысль резала хуже ножа: та, кого я обязан оберегать, всем существом боялась меня. Я это заслужил — тем утром, у двери, когда сломал её мир и не сумел объяснить.

Ничего. Всё потом. Сначала — не дать ей умереть.

Я донёс её до машины, уложил, укутал, и погнал домой, в город, в свою квартиру — не в стаю, не в лес, туда, где безопасно, где стены, где нас не достанут. Одной рукой я держал руль, другой набирал Тею.

— Что бы ты ни делала — брось. — Голос у меня был чужой. — Ко мне. Сейчас. Девушка. Черепно-мозговая, переохлаждение, истощение. Без сознания. И, Тея… — я запнулся, и это она услышала, потому что я не запинаюсь никогда. — Быстрее. Прошу.

Тея не задала ни одного вопроса. Тея — умница. Когда я внёс Веронику в квартиру и опустил на кровать, целительница уже раскладывала на столе свои склянки и инструменты.

Она работала долго. Молча. Я стоял над душой, и она ни разу не сказала мне отойти — знала, что бесполезно. Осматривала голову, зрачки, слушала сердце, грела ледяные руки, что-то вливала между синих губ по капле. А я смотрел на её лицо и по нему, по одному только лицу Теи, читал приговор раньше, чем она открыла рот.

Наконец она выпрямилась, вытерла руки и посмотрела на меня — прямо, без жалости, как она умеет.

— Плохо, Дамиан. Очень плохо. — Тея не из тех, кто подслащивает. — Сотрясение, тяжёлое, — от такого удара иные не встают. Переохлаждение. Обезвоживание. И это не за один день. Эта девочка голодала и не спала не сутки — она такой живёт, я по телу вижу. Организм на исходе. Он держался на одном упрямстве, а теперь упрямство кончилось.

Я молчал. Спросить главного я боялся.

— Она выживет?

Тея помолчала. И это молчание было хуже любого ответа.

— Не знаю, — сказала она честно. — Ближайшие дни решат всё. Если очнётся — будет жить. Если продержится и не уйдёт во сне… — Она не договорила. — Я сделала что могла. Дальше — она сама. И ты. — Тея глянула на меня искоса, чуть прищурясь. — Странно, кстати. Пахнет она человеком, чистым человеком, а по мне так за таких волки не рвут когти через полгорода. Кто она тебе, Дамиан?

Я не ответил.

Как объяснить целительнице, что под этим человеческим запахом гаснет волчица, которую не чует никто, кроме меня? Что эта ничего не весящая, полумёртвая девочка с окровавленным виском — то единственное, что было послано мне за всю жизнь, и что если она уйдёт, то уйду и я, весь, до дна?

— Останься до утра, — только и сказал я. — На всякий случай.

Тея посмотрела на меня ещё раз, долго, и что-то поняла — она всегда всё понимает раньше, чем ей скажут. Кивнула. И оставила нас вдвоём.

Я придвинул стул к кровати, сел и взял её холодную, изрезанную ладонь в свои руки.

— Ну вот, — сказал я тихо, ей, спящей, не слышащей. — Теперь я никуда. Слышишь? Сколько бы ни понадобилось. Ты только дыши. Остальное я беру на себя.

Она не ответила. Только грудь под моей курткой едва заметно поднималась и опадала. Едва-едва.

И я остался.

Глава 9. Пять дней

Дамиан

Она не приходила в себя.

Дни и ночи слились для меня в одну бесконечную серую полосу без сна и без счёта времени. Я не уходил. Ни на час, ни на минуту дольше необходимого. Стул у изголовья кровати стал моим миром, сузившимся до одного слабого дыхания и одного едва слышного сердца, за которыми я следил так, как не следил ни за границами стаи, ни за собственной жизнью.

Стая осталась на Рэе. Он приходил раз в день, коротко докладывал, смотрел на меня, на неё, поджимал губы и уходил обратно — держать всё то, что я бросил. Каррен наглел, границы горели, кто-то из молодых уже открыто спрашивал, где альфа и почему за него отдувается бета. Я слышал это как сквозь толщу воды. Впервые в жизни стая была для меня где-то там, далеко, а весь мир — здесь, на этой кровати, в этой бледной девочке, которая всё никак не хотела ни умирать, ни просыпаться.