Выросли. Если бы да кабы

Выросли

Если бы да кабы

Светлана Крапива

© Светлана Крапива, 2026

ISBN 978-5-0070-0954-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 0. Теряли: 2024

Я ненавижу грибы. Это биологическое недоразумение: склизкие, вонючие, ни рыба ни мясо — ни растение. Иногда мне кажется, что у человека, величайшего сверххищника планеты, один естественный враг — невидимые нити, пронизывающие землю и древесину, наполняющие воздух и внутренности. Миллиарды лет эволюции создали разум, совершающий полёты в космос, и… мерзкую слизистую гадость. Говорят, народы мира можно поделить на те, которые любят грибы, и те, что их не переносят. Я, видимо, родилась не в той стране. Единственное, что из них можно есть — это опята, маринованные моей матерью. Но последний раз я видела маму лет пять назад.

Я в третий раз пытаюсь застегнуть молнию на рюкзаке. Молния цепляется за ткань, палец соскальзывает, зубчики дёргают заусенец на среднем пальце. Я останавливаюсь и закрываю глаза. Хочется открыть окно, но их нет в коридоре студенческой поликлиники Университета Порту. Мимо идут студенты со всего света, и даже не все они младше меня, несмотря на мои… сколько? Тридцать три?

Я оставляю рюкзак раскрытым наполовину, набрасываю его на плечо и иду искать нужное отделение. Пройдя налево, через стеклянные двери, узнаю место. Оно похоже на то, где я просила свои первые противозачаточные в восемнадцать, и на то, где наблюдала первую беременность в двадцать восемь: плакаты на стенах, лавки вдоль них, беременные и там, и там. Только слова чужие: Saúde mental, Direitos do paciente, Interrupção voluntaria da gravidez1. Я отвожу глаза.

На нужной мне двери табличка — Dr. Catarina Santos. Сажусь рядом и пялюсь в стену, стараясь не думать. Когда слышу заветное — Entre2! — встаю. На мгновение замираю у двери: в ней отражается кто-то напоминающий меня: вытянутый овал, упрямая челюсть, горбатый нос и глаза — слишком светлые, цвета пересвеченного, застигнутого у самого солнца неба. Я напоминаю подростка, притворяющегося взрослым, притворяющегося молодым.

— Всё нормально, — говорю себе тихо по-русски. — Я только спросить.

Пытаюсь улыбнуться и захожу в кабинет с ещё более кривым, чем обычно, лицом.

Хороший кабинет, с большим окном. За столом — женщина лет пятидесяти или почти пятидесяти, в очках, с аккуратно собранными волосами и маникюром. Не похожа на местную.

— Bom dia, — говорю заикаясь. — Eu sou… estudante de mestrado… eu marquei… consulta3.

— Bom dia, Антония, — врач улыбается, глядит в экран. Они часто так меня называют. Римские флешбэки? — Sente-se, por favor.

Я сажусь, ногой заталкиваю рюкзак под стул.

— So, — врач смотрит на меня поверх очков, переходя на английский: — You said in the form you suspect you’re pregnant?

Слово pregnant отзывается тяжестью в животе, но пока я избегаю думать его на русском, по-английски это ещё можно пережить. Как будто внутри лежит не крошечный сгусток клеток, а supermassive black hole. В голове играет музыка. Киваю.

— Yes. I did a test. Two, — снова пытаюсь улыбаться. Боюсь представлять, как искажается моё лицо, надо переставать. — Both very enthusiastic.

Врач стучит по клавиатуре.

— When was your last period?

Называю дату. Врач щёлкает мышью, глазами отсчитывая недели на экране.

— That makes it… around seven weeks. Almost eight.

«Почти восемь», считать на русском легче.

— But I’m not sure, — тараторю. — I had stress, these news… I didn’t sleep… maybe I miscalculated.

Врач ложится животом на столом, наклоняясь ко мне.

— We can check with ultrasound to be sure. But in any case, if you are considering termination…

Я тороплюсь:

— Yes. I am. Considering.

В этом месте я молчу, потому что хочу рассказать слишком многое: и про оторванность от родины, про глупые измены бывшего мужа, про пятилетнюю дочь, про вечер с «коллегами» по университету (язык не поворачивается называть этих юнцов однокурсниками), про высокого ирландца или немца, про его руки и запах, про полное отсутствие контакта с ним, кроме полового. И опять про дочь, войну и беременность от того, с кем нет ничего общего, даже истории. Хочу, но не буду.

— The law, — врач собирает из лицевых мышц сочувственную гримасу, — allows voluntary termination up to ten weeks of gestation.

До десяти. Я знаю. Это просто. Вот у меня ещё две с половиной недели — полно времени, выдайте мне направление, я порыдаю и пойду дальше жить свою бессмысленную жизнь.

— Is it from conception or from last period? — спрашиваю, чтобы тишина не давила на грудь.

— From the first day of the last period, — ровно отвечает она. — According to what you told me, you are very close to the limit.

«Очень близко к границе». Граница — это что-то политическое: линия на карте, пропускной пункт, по которому она проходит с российским паспортом, задержав дыхание.

— But still in? — спрашиваю. — I mean, there is still time?

— Technically, yes, — кивает, но я ей уже не верю. — There is time. But.

Вот оно, «но».

— But you need an appointment in a public hospital. We can refer you. There is a mandatory waiting period, counselling… you know the procedure?

Теперь киваю я. Мы танцуем? Кажется, люди вообще всё время танцуют, только танцы — чудовищны. Я читала, я всё читала в эти недели: статьи, форумы, комментарии. Уже голова болит.

— The problem is, — врач смотрит поверх экрана. — You see… We still have a little time, but you are really very close to the limit. And… you know, there are many things we must do before.

— What do you mean?

Много-много вещей у меня на уме, в котором нет места для ещё одного ребёнка. Пожалуйста, я не смогу сделать этого человека счастливым.

— First you need to bring some papers, make blood tests, ultrasound… And it’s not always possible to get an appointment so soon.

Что-то шевельнулось внутри. Для ребёнка рано, значит — паника. Говорю:

— Is there anything that can be done?

— In a private clinic, we can do everything much faster. But it is, let’s say, not exactly cheap. I would recommend CUF Porto Hospital.

О, я знаю такой. Там я рожала Нину, под чутким руководством её бабушки, матери бывшего. Пожалуй, я не пошла бы к ней делать аборт, даже если б у меня были на это деньги.

Этот врач истолковывает мои гримасы по-своему:

— We can try, of course. But maybe you should also think about another option. A loan?

Я даже не мотаю головой. Почему я не хочу брать кредит? Потому что страшно. Знаю я, как становились рабами.

— You can think about it, — говорит врач. — But if you want to proceed, that’s the only available option.

— And if… — Антонина сглотнула. — If I decide not to… proceed?

Врач улыбается.

— Then we will follow the pregnancy. Prenatal care, exams. You’re not alone, okay?

«Не одна», — думаю я, ага. От таких слов всегда острее чувствуешь реальное одиночество. Киваю, беру лист с бесполезным направлением. Резко встаю, хватаюсь за спинку стула, потому что голова кружится, и я почти падаю.

— Obrigada, — говорю по-португальски.

В коридоре воздух тяжелее. Опираюсь спиной о стену, разворачиваю лист. У врачицы красивый почерк. В углу листа штамп: зелёный, круглый, с рисунком, похожим на стилизованное дерево. Или гриб: груздь, например. Я видела такой в краеведческом музее в родном городке под Тулой. Снова захватывает то ли сердце, то ли чрево. Не обращаю внимания.

Дома тихо. Дочь ещё не вернулась из сада, бывший муж должен привезти её к шести. У меня часа два, и я ложусь на кровать, оставляя обутые ноги на полу. Лежу, пока не затекает шея, потом иду раздеваться.

На столике в гостиной — детские карандаши и разрисованные листы. Меня притягивает рисунок, я тяну его к себе. Там домики с трубами и заборами, на заборе — кот, под забором — корзинка с огромным грибом. За домиками — лес, лес, лес: деревья палками, метёлками, размазнёй.

Один, самый большой, дом с кривой трубой и маленьким квадратным окошком. Над ним старательно выведено по-португальски: CASA4.

Вздыхаю. Нина никогда не была в России, а в деревне не была и я. Откуда она это берёт? Вот дом из сказок, которые я разбавляю современными историями про космос и кибербезопасность.

Слышу, как дочь приближается к дому, открываю дверь заранее.

— Mamã-ã-ã-ã! — Нинкин голос проливается в прихожую, как солнечный прилив.

Хватаю её, целую. Смаргиваю слёзы с ресниц — это всё гормоны, это не я. А гормоны — это не я? Теряюсь в запахе улицы, чужого парфюма, хлеба. Отодвигаю дочь, смотрю на неё: длинные, светлее, чем у меня, растрёпанные волосы, щёки, раскрашенные чем-то липким, улыбка в пол-лица.

— Мам! — на этот раз по-русски. — Я рисовала!

За её спиной маячит бывший муж, вечно растерянный, смуглый, как туча над Окой, кивает.

— Oi. I’ll pick her up on Friday, okay?

— Okay, — отвечаю автоматически, не думая. Лишь бы поменьше с ним иметь дела.

Сажусь на корточки перед дочкой.

— Ты рисовала?

— Sim. Это лес, — серьёзно говорит Нина. — Muito grande5. И дом. Там бабушка живёт.

— Какая бабушка? — чувствую, как улетели вверх брови. Её бабушка, моя мама, живёт в России, в сталинке, последний раз они виделись по видеосвязи.

Дочь неопределённо повела плечом.

— Просто бабушка. Com lenço vermelho6.

Она говорит «шарф», потому что не знает слова «платок»? Завожу её в квартиру, указываю на тот лист, который рассматривала раньше.

— Такой лес?

— Sim! — Нинка рада. — Мам, как будет по-русски… — она мнётся, потом по-португальски чётко проговаривает: — Cogumelo7?

Усмехаюсь.

— Гриб, — говорю. — Груздь. Моховик. Сыроежка. Плесень. Аспергилл…

Что это из меня лезет? Я ненавижу грибы. А плесень, аспергиллий — это уже даже не про лес, а про статьи, которые редактировала в прошлом году для какой-то кафедры.

Дочь не слушает. Она полулежит на полу и пальцем трёт свои кроссовки, на которых откуда-то взялась густая, жирная грязь.

— Поганка, чага, мухомор, опёнок, — договариваю вполголоса, будто заклинание.

Я вырываю у неё из-под носа кроссовки. Иду с ними в ванную и долго чищу старой зубной щёткой под потоком воды. Слова так и висят в воздухе, как сушёные грибы над печкой.

Ночью телефон светится в темноте, как будто он — единственное, что существует в этом доме и, возможно, в этой Вселенной. Всё остальное — только детский рисунок. В том числе и я, и я была бы не против не существовать. Но я отвечаю за дочь и поэтому вынуждена быть.

Я лежу в позе эмбриона и листаю ленту: я боюсь думать, как будто от интернета кому-то становилось легче. Вижу:

— лесные пожары в какой-то испанской провинции, деревья, превращённые в чёрные спички;

— разбомблённый многоэтажный дом, под которым кто-то копается с лопатами;

— очередной аналитический текст: «Санкции: что дальше?»;

— репост из проукраинского телеграм-канала, репост из пророссийского телеграм-канала.

— комментарии под новостью о митинге. Зачем я это читаю?

Грязь и кровь текут через экран, облепляют моё лицо и просачиваются в мозговое вещество — я прыщ на теле Земли. А кто лучше?

Вижу заголовок: «В Лиссабоне неизвестные нападают на русскоязычных. Зарегистрировано четыре случая». По привычке копирую в поисковик со словом hoax? — фейк или нет. Но ссылки ведут на разные ресурсы, а фотографии кажутся реальными: разбитые лица, разбитая витрина, кровь на тротуаре. Пишут, что нападали на русских, и на украинцев, и на белорусов, и на эстонцев — на тех, кто говорил по-русски, не различая нас. А мы сами себя различаем?

Перелистываю дальше, но всё то же: пожары, крови, дымы, люди. Пальцы свайпают автоматически, тело лежит, в животе растёт чёрная дыра.

Не могу отложить телефон. Очень хочу. Хочу выбросить его в окно, в океан, но держу его прямо перед лицом и продолжаю двигать пальцем по экрану. И что бы я там ни видела, мне плохо: от плохого — сочувственная боль, от хорошего — боль завистливая. Тону.

Из погружения меня вырывает запах.

Чуть сыроватый привычный запах старых стен и стирки отступает, приходит другой — густой, дымный. Как будто под домом кто-то развёл костёр и бросает туда ароматные щепки.

Потом — треск.

Думаю о соседях, но звук раздаётся не откуда-то, а отовсюду разом. Разрастается, усиливается, напоминает хруст кучи веток, заготовленных для костра. Я открываю глаза и вижу лес. Не португальский: без густых насаждений эвкалиптов, без ровненьких парковых сосен. Этот лес из детства: тёмная первобытная стена стволов, по которым гуляют отсветы огня.

Огонь идёт снизу, как вода. Сначала объедает траву, подбирается к корням, потом поднимается выше, облизывает кору, ветви. Я слышу древесный стон.

Жар колеблет воздух, как над просёлочной дорогой в жаркий день по дороге на речку.

Вижу, что лес не горит, но плавит португальский университет, улицу, на которой стоит мой дом, кафель в ванной. Горят ленты новостей, комментарии в чатах, плакаты — всё это вспыхивает и тонет в огне.

Делаю шаг назад, но ноги вязнут: я стою в золе. Серый прах обнимает ступни, греет.

Пламя останавливается, и дым рассеивается. До горизонта видны пеньки. Каждый из них обуглен, с трещинами, как кожа старика. Но из середины, из самых тёмных, глубоко ушедших в землю трещин, вылезают грибы.

Сначала маленькие, тонкие, потом толще. Они растут быстро, ненормально, раздуваясь, как шарики на день рождения. Белые шляпки, бурые, оранжевые, пятнистые, как кожура больного яблока.

Я стою среди них, и мне кажется, что я немного Алиса — я уменьшаюсь, а грибы поднимаются до пояса, до груди, до подбородка.

А потом они начинают говорить. Голос идёт изнутри, из мицелия, из земли, из пеньков. Сначала шум, похожий на шёпот толпы. Потом слова разделяются:

— Смотри…

— Сама…

— Посмотри сама…

Голоса незнакомые, но до боли родные — как если бы мне дали послушать старую пластинку с голосами родственников, которых я никогда не видела.

— Что смотреть? — спрашиваю без слов, но меня никто не слышит, только грибы качаются будто от ветра.

— Сама…

Чувствую, как холодное касается живота. Опускаю взгляд, вижу, что один из грибов упёрся шляпкой в живот.

— Сама… — повторяет голос.

И тут возвращается жар: живот вспыхивает, по позвоночнику бегут искры. Я хочу кричать, но мир качается, как верхушки сосен, и я проваливаюсь в пробуждение.

Назойливо звенит будильник. Не могу понять, где я. Сверху — бесцветный, как моя жизнь, потолок, справа — поток света из окна, во рту сухо, в голове — искры.

Выключаю звон из телефона, на экране — 7:12, значит, я уже откладывала его сквозь огонь. С трудом отодвигаю сны в сторону, они кажутся сейчас слишком важными, но это ложь. Что у меня сегодня? Душ, завтрак на двоих, сад, гуманитарка, «кандидатская»… Тело лучше знает, как жить, и требует туалета, еды, воды, движения. Опускаю ноги на холодный пол.

«Посмотри сама», — напоминает мне холод. Ага, не забывать про кошмары — добавляю к своему списку.

Иду в ванную, включаю душ, жду, когда нагреется. В уголке на плитке зачернелось. Щурюсь, чтобы разглядеть рисунок из плесени: похоже на дерево или грибок. Тру глаза. Тру пятно. Пятно исчезает, не оставляя следа.

— В карбюраторе конденсат, — шепчу.

Я в порядке. В порядке. Прохладная вода смывает ночной жар.

Под ударами холодных душевых струй из всех леек Порту пространство города сжимается. Мы с Ниной садимся на велосипеды, после того как я проверяю её шлем, колёса, спицы и цепочки. До сада — две улицы и светофор, но от страха за дочь по грудине, не задевая одежды, течёт пот: я умею представлять такие смерти на этой дороге, что никакой реальности не снилось. Смогу ли я пережить, если этого страха станет вдвое больше?

В животе крутится чёрная дыра.

— Мам, у нас сегодня vão trazer brinquedos для crianças novas8, — тараторит дочь. — Я дам им одну doll, которую я no longer like..

Она говорит о беженцах, которых недавно привели в их сад. Киваю не оборачиваясь.

— Молодец, что хочешь поделиться.

— Porque eles não têm casa, né? — говорит серьёзно моя девочка. — Они спали no carro9.

Где-то рядом гудит автобус.

— У них может быть дом, но там сейчас опасно, — отвечаю, избегая называть национальности и гражданства. — Они поживут пока здесь. Им будет полегче с вашей добротой.

«Только если они не узнают, что ты тоже русская, хоть и наполовину», — мелькает у меня.

— Чтобы они быстрее привыкли, лучше говорить с ними только на португальском, — я лицемерю. Я надеюсь, что моя добрая дочка будет говорить на португальском, не зная страха.

У ворот сада ставлю велосипед на подножку, провожаю Нину.

— Ты заберёшь меня hoje? Или папа? — спрашивает она.

— Папа, — говорю. — А в пятницу — я.

Я пытаюсь обнять её, но она уже завидела в группе подругу и отрывается от меня без сожаления. Я ловлю запах её зубной пасты, кладу его в кармашек души. До вечера хватит.

Пакет с гуманитаркой лежит в корзинке. Надеюсь, Нина не заметит, что я собрала часть её детских игрушек — мне уже почти нечего отдавать. «Центр помощи», бывший детский магазин, недалеко, но мне трудно крутить педали — как только дочь перестала на меня смотреть, мои силы испарились. Я говорю себе: «Вот этот дом проеду и упаду», «Через дорогу — и всё». Но в конце концов, конечно, справляюсь.

В пункте сбора помощи тесно. В проходах навалены вещи. На стене — флаги Украины и ЕС. Перемешана русская и английская речь. Португальской, кстати, не слышно, впрочем как и украинской.

— Bom dias, — говорю тихонько, протягивая пакет симпатичному юноше за столом.

— Thanks, — отвечает он.

Он одет бедно: его джинсам сто лет, а футболка цвета хаки здорово выцвела. На столе перед ним лежит звонилка, как будто он в любой момент ждёт звонка с фронта. Жалею его и того, кто должен позвонить.

Отхожу к стене, на которой висят военные фотографии. Я напоминаю себе, что происходит и почему я не могу вернуться домой.

Раздаётся мелодия: звонок, но явно смартфонный. Я шлёпаю себя по заднице: странный привычный жест — мой карман молчит, и я кручусь в поисках источника звука. Парень, забравший украденные мной игрушки моей дочери, достаёт из кармана другой телефон и прикладывает к уху: я вижу на крышке надкусанное серебряное яблоко и три мощные камеры. Меня тошнит.

Наконец вибрирует и мой карман, и я хватаюсь за повод выйти отсюда. Мой телефон — трёхлетний китаец, подаренный тогда ещё не бывшим мужем. Он, собственно, и звонит.

— Sim? — говорю в трубку максимально сухо. Я не то чтобы не простила его за измены. Мне просто страшно стыдно за… всё.

— Oi, — голос у него заспанный. С кем он спал сегодня? Ой, не хочу знать. — Escuta, eu pensei… I wanted to ask if I can take her for the whole weekend. There is this festa, minha mãe quer…

Его мать хочет забрать Нину на все выходные, не против ли я. Это хорошо, это помощь, тем более они спрашивают моего разрешения. Но меня не покидает ощущение, что они хотят сделать дочь более португальской, чем русской. Я не могу отказаться — у меня встреча с научником на носу.

— Sure, — говорю я. — Of course.

— Are you okay? — спрашивает. Отстань от меня, я не хочу тебя знать. — How are you? How is your citizenship status?

«Беременна, в панике, надо писать диссертацию, боюсь войны, снятся пожары и грибы, нет денег, почти нет работы, хочу к маме», — могла бы ответить я, но нет.

— Good, I should get it by the end of the year, I think.

— Congratulation! You’re finally gonna be one of us, — легко отвечает он. — Will you give up your Russian passport?

Я молчу. Не думала об этом. Я должна подумать?

— I don’t know yet, — говорю.

Не хочу обсуждать это с ним.

— I’ll text you later about Friday, — добавляю быстрее приличного. — Gotta go.

Отключаюсь. Дома, вместо того чтобы поработать с давно отложенными статьями и книгами, снова открываю новости. Снова нападения на «русских» в Лиссабоне. Война висит над планетой, как космическая пыль. Или это споры, наподобие грибных, только человеческие?

Нападают на русских, украинцев, белорусов, эстонцев за то, что они говорят по-русски. Что они ненавидят? Войну или русский язык? Но они нас не различают. Нас?

Пару недель назад в метро пожилая женщина громко сказала: Esses russos… — и её взгляд упал на меня. К своему ужасу, я пробормотала что-то вроде: E nem me diga…

Теперь, читая про удары, крики и кровь на лиссабонском тротуаре, я вдруг остро почувствовала, где мы, пошла в поисковик с вопросом: «Как Португалия участвовала во Второй мировой войне?» Что, если кто-то решит, что русские — источник всех европейских бед, как евреи в двадцатом веке? А если уже решили? Нет-нет, это невозможно, не в наше время. А ведь были евреи, добровольно работавшие на третий рейх… Не будет ли написано в моём новеньком португальском паспорте «Стелла Гольдшлаг»?

Глупости! Глупости!

Я кладу телефон на стол и вдруг ясно слышу в голове голос из сна:

«Посмотри сама».

Смотрю вокруг. В кухне три кружки — с недопитым чаем, с разводами кофе и со следами Нинкиного какао. На подоконнике — базилик в горшке с июньской распродажи, остальная зелень умерла. За окном — кусочек неба и бельевые верёвки. На стуле — детская куртка. На столе — тот рисунок леса и моё направление на исследования перед абортом. Я развернула его, провела пальцем по печати.

Нужно принять решение.

Рассказать бывшему? Что беременна от кого-то? Что планирую сделать аборт? На его месте я бы сказала: «И чё?», но он скажет, что-то правильно-нейтрально-лицемерное: «Это твой выбор, помни, что всегда можешь обратиться ко мне за поддержкой». Мне даже психотерапевт до конца не помог с той дырой в груди, что оставил мне ты!

Спросить совета у мамы? Вот уж не знаю её реакции. Она скажет: «Это вредно для здоровья», как будто беременность не вредна. А потом не знаю… «Тебе с этим жить», скажет. «Дети — это не просто», скажет. «Дети — это твоя вечная жизнь». Мама — прогрессивная коммунистка, у неё всё не как у людей.

Попытаться встретиться с «отцом» ребёнка? Вдруг он тот самый редкий человек, в которого можно влюбиться, который и сам может влюбиться в женщину после одной совместной ночи только за то, что она достаточно глупа, чтобы забеременеть от первого встречного. А вдруг он богат, и мне с детьми больше не придётся выбирать между плохоньким и пускающим пыль в глаза? Мне не придётся больше искать, как заработать хоть что-то, а в тяжёлых случаях просить денег у мамы? Вдруг я сама смогу пригласить маму в красивый дом и дать ей возможность больше не работать?

Но я даже не помню, как его зовут. Как-то на «А»… Может ли быть «моим» человек, чьё имя прошло мимо меня?

Снова телефон. На экране — бывший.

— Oi, — говорю устало.

— Hey, listen, — он тоже, по голосу, устал, близится конец недели. — I was thinking about the weekend. My parents are insisting we take her to the countryside, to our house. My father said again, if you need anything…

Я закрываю глаза. В темноте, под веками, горит лес на том берегу реки, где я в детстве гуляла с собакой. Как звали того пса?

— No, — говорю слишком резко. — I mean, thanks. But maybe it’s not a good idea.

— Why? — удивляется (я и сама удивлена), переходит на родной язык: — Ela adorou last time.

Молчу, слушаю себя изнутри. Он позволил себе встречаться с первой, кто согласится на одноразовый секс в Тиндере, когда я выла на все четыре стены с младенцем, теперь я могу позволить себе не отвечать ему сразу, не отпускать ребёнка с ним, не объяснять, почему. Да, я хочу, чтобы у Нины был отец, чтобы у неё было нормальное детство, чтобы была жизнь на природе без моего перекошенного тревогой лица. А ещё я хочу, чтобы она уехала со мной, если я решу уехать.