Следователь в одиночной камере. Реальная история о тюрьме, выживании и внутренней свободе

Потом были и другие уголовные дела. Я раскрыл множество убийств, совершённых в прошлые годы. Большинство из них были связаны с одной группировкой — известным на всю страну преступным сообществом из Братска. «Братские» в 90-е годы были мощнейшей преступной группировкой. Убийства, рэкет, вымогательства — они не знали границ, действовали жестко и вызывающе.

Я вспомнил, как в 2008 году лично задерживал полковника и преступных авторитетов по делу убитого прокурора. Я вспомнил, как они предлагали мне деньги, миллионы долларов. Тогда я был идейным и не взял ни копейки. А сейчас? Сейчас я сижу в этой трясущейся «буханке» и думаю: может, я идиот? Может, надо было взять миллион долларов, открыть счёт в офшорном банке, уйти в отставку и жить спокойно с семьёй у моря?

Машина дернулась, и наручники напомнили о себе, впившись в запястья. Их холодный металл словно шептал мне: «Даааа, ты идиот. Умные люди не оказываются в таких ситуациях. Умные люди не едут в наручниках в СИЗО». Я сидел здесь, в прокуренном нутре этой развалины на колесах, и начинал понимать, что мир, в котором я жил, больше никогда не будет прежним. Машина сделала крутой поворот, резко остановилась, и мои размышления оборвались. Судя по всему, мы приехали.

Въезд в тюрьму — это своеобразный ритуал, одна из тех деталей, которые отпечатываются в памяти. Автозак заезжает через так называемый шлюз, то есть сначала открываются внешние ворота, и УАЗик заезжает в тёмное, замкнутое помещение, напоминающее бункер. Ворота за нами медленно захлопываются, глухо звеня массивным металлом. Мы оказываемся заперты между двумя мирами — волей и тюрьмой.

Шум двигателя стихает. В помещении становится неестественно тихо. Я не видел, что происходит снаружи — изнутри этой вонючей «буханки» невозможно что-либо разглядеть. Но позже, когда меня начали возить по разным колониям, я рассмотрел эту процедуру во всех подробностях. В этом помещении автозак детально и тщательно досматривают: проверяют днище, обнюхивают собаками, конвой проверяет документы на груз, то есть на заключенных.

После завершения проверки открываются ворота в тюремный двор. Машина рывком трогается с места, проезжает во двор и останавливается. Вот теперь точно приехали.

Дверь «буханки» открыли снаружи. Свет проник внутрь и ослепил меня, несколько секунд я ничего не мог разглядеть. Когда глаза привыкли к свету, я увидел несколько сотрудников СИЗО, одетых в синюю пятнистую форму, стандартную для ФСИН. Один из них, светловолосый парень лет двадцати пяти, заглянул в автозак с веселой приветливой улыбкой и бодро спросил:

— Фамилия?

Я назвал свою фамилию, парень сверился со списком, кивнул и принял от сопровождающих меня полицейских какие-то документы.

— На выход! — скомандовал он.

Я выпрыгнул из машины и оказался во дворе следственного изолятора. Первое, что бросилось в глаза, были массивные тюремные стены, взявшие тюремный двор в кольцо. Белые, каменные, высотой метров восемь, они давили на меня фактом своего существования. Сверху на стенах были намотаны слои колючей проволоки, новой и блестящей. Кроме проволоки и синего неба наверху больше ничего не было. Четвертой стеной этого двора-колодца была стена здания изолятора, в нижнем правом углу которой виделась дверь. Дверь напоминала черный беззубый рот, который готов поглотить что угодно. Дверь-рот была открыта, около нее стоял фсиновец с собакой на поводке. Собака была страшная — огромный ротвейлер с блестящей черной шерстью и огромным зубастым ртом. Собака уловила мой взгляд и мгновенно напряглась, натянулся поводок, и она глухо зарычала. Её маленькие поросячьи глаза пристально следили за каждым моим движением.

— Не стоим, проходим! — бодро скомандовал светловолосый.

Я бросил последний взгляд на небо. Синий квадратик в рамке из колючей проволоки. Глубоко вдохнув полной грудью вкусный осенний воздух, я постарался запомнить этот момент. Через секунду, не чувствуя ног от волнения, я пошел вперед к двери, мимо рычащего ротвейлера, считая зачем-то шаги. Чувствовал себя как аквалангист, погружающийся в мутную жижу зловонного водоема. Все глубже и глубже… Три, два, один… дверь захлопнулась за моей спиной, и тюрьма поглотила меня целиком и полностью.

Глава 3

8 октября 2014 года. За пять дней до моего ареста.

Осуждённый Романов Алексей, отбывавший наказание за побег в исправительной колонии №3, готовился к этапу. Утром ему сообщили, что его срочно переводят в СИЗО №1. Колония и изолятор находились по соседству, примыкали заборами друг к другу, и такой этап — со всеми процедурами досмотра — занимал не больше часа.

Романов был разработчиком, именно так в тюремной системе называли заключённых, которые выбивали признания из других арестантов по указанию администрации. Это был стрёмный бизнес, но желающих им заняться было немало. Взамен за свою «работу» разработчики получали «ништяки»: послабления режима, внеочередные свидания с родственниками, дополнительные передачи продуктов и сигарет, возможность иметь в камере сотовый телефон и многое другое.

За плечами Романова было несколько десятков лет тюремной жизни. Воля для него была туманным воспоминанием, размытым временем и страхами. Его давно никто не ждал. Жена бросила, дети выросли, друзья забыли, родители умерли. Тюрьма стала его единственным домом. За годы мотания по лагерям и тюрьмам он потерял почти все зубы — остались только три гнилых зуба впереди, которые он прикрывал густыми усами. Усы, кстати, ему тоже разрешили отрастить менты, за «заслуги» перед режимом.

Его внешность должна была вселять страх, и на многих это действовало превосходно. Абсолютно лысая голова отражала тусклый свет тюремных ламп. Маленькие, колючие глаза впивались в жертву, как иглы, из-под густых бровей. Его могучая шея, как у быка, и мускулистое тело говорили о многих годах работы над собой. Руки были покрыты синими лагерными татуировками — розы, кинжалы, колючая проволока — целый каталог криминального «искусства».

Когда в камеру заводили нового арестанта, Романову не приходилось даже применять силу. Ему хватало одного угрожающего взгляда, чтобы жертва начала говорить. Его глухой, басистый голос, словно гул из глубины пещеры, разрушал психику новоприбывших. Они сами начинали писать признания, выкладывали всё, что требовалось следствию. Но Романов никогда никого не бил. И не потому, что был добрым человеком и считал насилие неприемлемым. Просто Романов был трусом. Он боялся открытого противостояния, боялся на животном уровне тех, кто не боялся его. Этот страх Романов всячески маскировал и скрывал под своим грозным видом. Именно для устрашения других, а не для собственного здоровья, Романов каждый день тренировался по несколько часов, отжимался от пола, приседал сотни раз и качал пресс. Однако за всей этой грозной внешностью скрывался человек, который боялся мира за пределами тюремных стен, боялся людей, которые не повелись на его маскарад. С такими людьми Романов не вступал в конфликты и вел себя скромно и незаметно.

Впервые он попал в тюрьму в молодом возрасте, подростком — ограбил и убил человека в составе группы таких же дебилов, как он сам. Тогда ему дали 10 лет лишения свободы. Но годы шли, а он так и не смог выйти. Психика его окончательно сформировалась в тюрьме, и он не представлял жизнь в нормальном обществе. Свобода пугала его больше, чем решётки. Каждый раз перед освобождением он устраивал что-то, что гарантировало продление срока. Публично оскорблял охрану, готовил побеги, которые с лёгкостью предотвращали. Деформированная логика Романова подсказывала ему, что тюремные стены — это его убежище, его спасение. А сотрудничество с администрацией обеспечивало ему прекрасные условия содержания.

СИЗО №1 встретил осужденного Романова серой тоской, ярким слепящим светом ламп освещения и вонью протухшей капусты. Из автозака его сразу привели в кабинет начальника оперативного отдела. Кабинет выглядел так, как будто в нём давно не делали уборку. Запах огромного количества окурков в гигантской пепельнице смешивался с плесенью старых бумаг, которыми были завалены шкафы вдоль стены. На другой стене висел портрет Дзержинского. За столом сидели двое. Первый — начальник оперотдела, больного вида мужчина с огромными мешками под глазами, напоминал изрядно постаревшего Михаила Боярского с дикого похмелья. Второй — молодой человек лет тридцати пяти, в гражданской одежде. В его манерах была смесь наглости и самоуверенности.

— Осуждённый Романов, статья 313 УК РФ. Срок — четыре года, — громко, почти механически, представился он, смотря в пол.

— Присаживайся, — сказал начальник оперотдела, указывая на обшарпанный стул у входа.

Романов покорно сел. По старой тюремной привычке он уставился на свои руки, избегая зрительного контакта.

Первым заговорил молодой человек в гражданском:

— Я сотрудник госбезопасности, майор, — он назвал свою фамилию, махнул перед носом Романова удостоверением, почти не раскрыв его. — Для тебя есть дело, — его голос был наглым, с налётом издёвки. Это раздражало Романова, но он ничего не сказал. Он и не мог ничего сказать, потому что был рабом этой системы, молчаливо выполнявшим приказы и получавшим за это подачки.

Майор продолжал:

— Через несколько дней сюда привезут бывшего следователя Следственного комитета. Его осудят днём, в понедельник, и к вечеру он будет здесь. Минуя карантин, он попадёт прямо к тебе в камеру.

Романов кивнул. Всё как обычно, ничего нового. Это была его работа. Майор начал описывать цель:

— Толстый, мягкотелый, безвольный алкаш тридцати лет. С таким проблем не возникнет, расколется в первые дни. От него нужен компромат на руководство Следственного комитета и на его друзей из МВД.

Романов снова кивнул, подавляя раздражение. Майор говорил с ним, как с мальчишкой, но он знал, что лучше молчать. Романов знал свое место, понимал свою роль.

После короткого инструктажа начальник вызвал конвой, и Романова увели.

Его провели через переход, напоминавший тоннель, с бесконечными дверьми и решётками. Переход вел в отдельный корпусный блок №2 — как его еще называли, «красный корпус». Этот блок стоял отдельно от остальных зданий СИЗО. Здесь держали маньяков, людоедов, киллеров, осуждённых на пожизненное. Здесь также находились бывшие сотрудники органов государственной власти, которые оказались по ту сторону закона и к которым у государства теперь имелся повышенный интерес.

Романова завели в камеру №234. Дверь с шумом захлопнулась за спиной, и он медленно огляделся. Пустая камера, гладкие серые стены, решётка на окне, повсюду пыль. Очередная камера, очередной зэк. Он усмехнулся этой мысли, вспомнив передачу Парфенова «Намедни», которую раньше часто показывали по НТВ. Романов смахнул пыль с лавочки около стола, стоящего около окна, сел и вспомнил слова майора.

Судя по описанию этого следователя, всё должно было пройти легко. Таких лохов он повидал достаточно — холеные упитанные мальчики, следователи или оперативники, любители халявных денег, алкоголя и продажных женщин, частенько попадали к нему в камеру для разработки. Попавшись на взятке или на мошенничестве, такие толстощекие персонажи заезжали в СИЗО с трясущимися от страха руками, и все как один делали всё, что Романов им говорил. Сдавали своих друзей, бывших коллег, начальство. Подписывали любые показания, врали на очных ставках. Все они повелись на этот маскарад с лысой головой, низким голосом, раскаченным торсом, татуировками и боялись Романова, видя в нем реальную угрозу своей жизни и здоровью.

Романов потянулся, запихал под шконку свою сумку, куда умещалась вся его жизнь, сел и закрыл глаза. В голове у него была только одна мысль — нет заварки на чифир, нет заварки… Чифир — этот крепчайший чай черно-синего цвета, без которого он не мог жить уже больше 10 лет, был для него важнее еды, сна и сигарет, важнее всего на свете. Он повторял про себя как мантру: «Начальник оперотдела обещал, что утром вместе с баландой передадут несколько пачек чая». Эта мысль грела Романову душу, радовала его и поднимала настроение.

Глава 4

Я переступил порог СИЗО, и за мной тут же захлопнулась тяжёлая металлическая дверь. Звук был таким резким и гулким, что казалось, он отразился от всех стен и остался висеть в воздухе. Вместе с этим звуком меня накрыл запах — густой, мерзкий, как затхлая тряпка, пропитанная прокисшей капустой. Запах был повсюду, пронизывал всё, как будто сам воздух здесь был заражён. Через пару дней я перестал его замечать, но в первый день этот запах резал нос, сбивал дыхание и вызывал отвращение.

Меня встретили несколько сотрудников в синей пятнистой форме. Младшие инспекторы, или «дубаки», как их тут еще называют. Их лица не выражали ничего, кроме ленивого высокомерия, как у людей, привыкших к власти, которой никто не может бросить вызов.

— Налево, — нагло сказал один из них, не утруждая себя вежливостью. — Полностью раздевайся.

Я прошёл в указанное помещение. Комната была практически пустой: металлический стол, похожий на операционный, и устройство для сканирования, как в аэропортах. Больше ничего. Даже стены, казалось, были лишены каких-либо деталей — только белесая серость, давящая на сознание.

Я разделся до трусов, сложил одежду на стол. Спортивный костюм, футболка, кроссовки и пачка сигарет. Больше у меня ничего не было. Я стоял в трусах, чувствуя холодный пол под ногами, и смотрел на дубаков. Их было двое, оба с выражением скучающей злости.

— Снимай трусы, — скомандовал второй, с колючими глазами, которые впивались в меня, как осколки стекла.

Я посмотрел на него прямо, вызывающе, и твёрдо сказал:

— Трусы снимать не буду.

Его лицо побелело. Злость перекосила черты, и он процедил сквозь зубы:

— Это досмотр, тут такие правила. Мы знаем, что ты бывший следователь, но учти: я ненавижу таких, как ты. Если сейчас же не снимешь трусы, то поедешь в карцер. Здесь для всех одни правила, и ты будешь им следовать.

Мои губы уже раздвинулись для ответа, когда в помещение вошёл майор. Его появление разрядило обстановку. Он шагнул внутрь, бодро улыбаясь, и бросил мне:

— Ну что, как ощущения?

Хотя в его голосе и была лёгкая издёвка, но я понял, что он на моей стороне. Улыбнувшись в ответ, я сказал:

— Ощущения не самые приятные.

Майор кивнул, хмыкнул и махнул рукой:

— Одевайся, досмотр окончен.

Я натянул одежду, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. Майор что-то сказал дубакам, и те молча вышли из комнаты. Он повернулся ко мне:

— Идём

Мы пошли по ярко освещённому коридору. Свет ламп был таким резким, что глаза быстро начали болеть. Стены были выкрашены в выцветший бежевый цвет, и от этого казалось, что коридор бесконечен. Лязг замков, скрип дверей — все звуки сливались в монотонный ритм, от которого хотелось заткнуть уши. Я шёл за майором, радуясь, что инцидент с досмотром завершился в мою пользу. Но радость была мимолётной. Я знал, что здесь нужно быть настороже. Особенно с теми, кто демонстрирует хорошее отношение.

Майор завёл меня в очередное помещение. Там уже стоял зэк из хозобслуги с машинкой для стрижки. Машинка выглядела так, будто её собрали из остатков старого оборудования, найденных на городской свалке. Когда он включил машинку, она зажужжала, как мотор древнего «Москвича», и затряслась в его руках.

Стрижка больше напоминала пытку — машинка не столько срезала волосы, сколько выдирала их. Я молчал, только изредка сжимая зубы от боли.

После этого был осмотр у врача, проведенный с наивысшей степенью формальности. Толстая женщина неопределённого возраста даже не взглянула на меня. Она лениво заполнила бумаги, что-то пробормотала про общее состояние здоровья, ничего у меня не спросила и сообщила, что я абсолютно здоров. Судя по всему, при таком подходе СИЗО было уникальным местом, где все здоровы на сто процентов.

Мы опять долго шли по коридорам. Лязг замков и дверей, которые открывались автоматически, делали этот путь почти гипнотическим. Несколько раз поднимались и спускались по лестницам. Наконец, мы остановились перед дверью с табличкой: «Начальник следственного изолятора». Майор обернулся ко мне и сказал:

— Лицом к стене, руки за спину. Жди.

Я подчинился. Постучав в дверь, майор скрылся за ней. Через минуту он выглянул:

— Проходим

Кабинет начальника был обставлен просто, но со вкусом. За столом сидел мужчина в форме полковника. Его лицо выражало смесь профессиональной строгости и усталости. Он встал, протянул мне руку. Я пожал её, и он предложил сесть напротив.

— Мы с тобой знакомы, хоть лично и не встречались, — сказал он. — Много арестантов сидело и сидит у меня по твоим делам.

Я кивнул

— Я тебя уважаю, — продолжил он. — Поэтому, если не будешь нарушать правила, проблем не будет.

— Вы можете посадить меня в одиночку?

Я хотел отлежаться в тишине, прийти в себя, и компания мне была совсем не нужна. Причем я подозревал, какая это будет компания…

Начальник покачал головой:

— Это запрещено, я не могу тебя распределить в одиночную камеру. Но не волнуйся, ты будешь сидеть в хорошей, тёплой камере, с еще одним арестантом. Он взрослый и спокойный.

«Спокойный». Интересное слово для характеристики сокамерника. В этот момент пульсирующая боль в голове усилилась, и меня начало тошнить. Напряжение всего дня, отсутствие воды и голод давали о себе знать. На свободе я почти каждый день пил пиво, водку, коньяк и другой спирт. Моё здоровье было убито годами пьянок в Следственном комитете. Ни о какой выносливости не могло идти и речи.

— Спасибо за тёплый приём, — сказал я, пытаясь улыбнуться. — Обещаю вести себя хорошо.

Начальник кивнул:

— Удачи в обжаловании приговора.

Майор, который привел меня, поднялся со стула, и мы вышли из кабинета. Мы прошли по длинному тоннелю и оказались в отдельном корпусе. Трёхэтажное здание, металлическая лестница посередине. По периметру — двери в камеры. Дежурный по корпусу выдал мне постельное бельё, металлическую ложку, кружку и две миски. Я расписался в журнале.

Наконец, меня подвели к двери с номером 234. Дежурный открыл её и скомандовал:

— Проходим

Держа свёрток с бельём и посудой, я вошёл. Дверь за мной резко захлопнулась, и я оказался в камере.

Первая тюремная камера в моей жизни, здравствуй!

Глава 5

Когда я зашёл в камеру, меня сразу окутал этот мерзкий, тяжелый, густой запах. Запах дешевых сигарет, смешанный с какой-то специфической кислятиной и сыростью. Этот запах тюрьмы был здесь вездесущим, проникающим в каждую пору, в каждую трещину стен. Казалось, что если долго его вдыхать, он станет частью тебя, и всё твое тело будет источать эту вонь.

Прямо напротив двери чернело окно с толстой металлической решёткой. Оно походило на единственный глаз какого-то гигантского чудовища, равнодушного к моему приходу. Я машинально отметил, что на улице уже стемнело. Под окном стоял металлический стол, вокруг которого были две лавки. На одной из них сидел зэк, абсолютно лысый. Густые усы, которые скрывали его губы, но не могли замаскировать презрительную ухмылку. Маленькие, как у свиньи, глаза кололи меня, будто два ржавых гвоздя. Он был накачанным, массивным, в тельняшке, под которой угадывались узоры синих лагерных татуировок. На шее висел увесистый крест на шнурке, выглядело это почти карикатурно — религиозность в контексте его внешнего вида выглядела как плохая шутка.

Я поздоровался. Зэк продолжал смотреть на меня с вызовом, словно оценивая, кто перед ним: добыча, соперник или просто очередной лох.

— По жизни кто? — вместо приветствия бросил он низким, глухим голосом. Его тон был наглым, а манеры вызывающе грубыми.

Этот вопрос мне очень сильно не понравился. Сам того не ожидая от себя, вместо страха я ощутил неожиданную бодрость и ясность, но самое главное — я ощутил злость. Злость на всё — на этот идиотский суд и приговор, на ментов, которые везли меня в СИЗО, на дубаков, которые выёживались при первичном досмотре, и на этого охреневшего зэка. Раньше я сажал таких пачками, и я прекрасно видел, кто передо мной — пересидок-разработчик, который за чай и сигареты ломает неопытных арестантов.

И еще я разозлился на себя. На то, что допустил вообще всю эту ситуацию. За то, что позволил посадить себя в тюрьму. Всё это вызвало у меня прилив адреналина, и мне нужен был конфликт, я хотел конфликтовать. Какой-то вонючий зэк вдруг решил, что может сидеть и с наглым видом задавать мне вопросы! Кто дал ему такое право?? С другой стороны, сквозь пелену гнева остатки здравого смысла говорили мне, что вступать в открытый конфликт с этим зэком крайне нежелательно, так как он был явно сильнее, и шансы мои в прямом столкновении были невелики.

— Ты чё, глухой? — не унимался лысый зэк, с силой ударяя голосом, будто пробивая в воздухе дыру. Тут его наглый развязный тон окончательно вывел меня из себя, и все размышления об опасности физического столкновения с этим зэком просто исчезли из моего сознания.

Я посмотрел ему прямо в глаза, выдержал несколько секунд и, не отводя глаза, грубо бросил:

— А кто спрашивает?!

Это было дерзко. Он явно не ожидал такого ответа. Его глаза сузились, на лице промелькнуло удивление, смешанное с раздражением. Мы смотрели друг на друга, как два бойца перед началом схватки. Внутри меня все закипало. Столько всего произошло за этот день — я был на пределе. Я почувствовал, как краснота заливает лицо и шею, а затем я сделал шаг к столу, где он сидел. Зэк резко вскочил со скамейки, и только теперь я заметил, что он ниже меня на целую голову. Это прибавило мне уверенности. Он почувствовал перемену в моём настроении, и его взгляд стал бегать по сторонам, будто он искал поддержки. Было видно, что он пытается быстро оценить сложившуюся ситуацию.

— Меня зовут Лёха, прозвище «Мотор». Сижу с 90-х годов, — сказал он неожиданно спокойным, почти человеческим голосом.

Его дерзость словно испарилась, оставив на её месте какую-то сдержанную примирительность. Но я уже не мог остановиться. Злость на всю эту дерьмовую ситуацию продолжала бурлить во мне.

— А куда делся твой грозный голос? — спросил я с издёвкой. — Ты вдруг научился нормально разговаривать?

По его лицу пробежало напряжение, и было видно, что зэк хотел было уже ответить грубо, но в последний момент он смог быстро восстановить контроль над собой. Его тон стал ещё мягче:

— Ладно, не напрягайся. Просто мне сказали, что ко мне посадят какого-то насильника в погонах, а я насильников ненавижу.

Это было жалкой попыткой оправдаться. Преимущество теперь было на моей стороне, но я решил не усугублять ситуацию. Я решил дать ему возможность достойно потерпеть поражение. Усталость снова начинала брать своё. Я сменил тон на спокойный и уважительный:

— Я не насильник, Вы перепутали что-то. Раньше я был следователем по особо важным делам. Осудили меня за превышение полномочий. Срок — шесть лет. А у Вас какая статья?

Услышав «Вы», Лёха-Мотор подобрел, расслабился. Рассказал, что первый раз сел за разбой и убийство, а сейчас сидит за побег. Уже больше двадцати лет по тюрьмам.

Пока он говорил, я осматривал камеру. Она показалась мне маленькой и давящей со всех сторон. Серые стены, покрытые трещинами, с которых местами облезала краска и штукатурка, напоминали о том, что время здесь замерло. Камера делилась на два помещения. Первое помещение я про себя назвал «кухней». Здесь был металлический стол, две лавочки, эмалированная раковина с единственным краном холодной воды. Горячая вода не предусмотрена. Слева от двери — деревянная дверца, за которой скрывался санузел. Вместо унитаза — керамическая чаша, блестящая от идеальной чистоты, что выглядело крайне неестественно среди этой пыли и вони.

Я прошёл во второе помещение, так называемый «спальник». Там стояли две двухъярусные кровати. Пол был из деревянных досок, которые скрипели при каждом шаге. На стенах висели крючки для одежды. Окно с решётками. Весь этот вид казался нежилым, пыльным. Этот зэк по прозвищу «Мотор» явно содержался здесь не так уж и давно.

В обоих помещениях под потолком горели неимоверно яркие лампы. Этот свет резал глаза и давил на виски.