О любви и нелюбви. Рассказы

— Слышь, Валер, а давай, дискач замутим?

Валера, как оказалось, был старостой мужской половины общежития и имел некоторое влияние на воспитателя общежития, поэтому, согласно кивнув, он убежал, решив воспользоваться своей привилегией. Его поход увенчался успехом и буквально через полчаса мы уже отплясывали в актовом зале на первом этаже общежития.

«Эй, танцуй веселей», — призывал мой неутомимый тезка по фамилии Лемох.

Нас не надо было уговаривать, разгоряченные водкой, мы неистово прыгали в полутьме, разрезаемой яркими лучами светомузыки.

Там я встретился после годовалой разлуки с Юлей. Она обожала танцы, была звездой общаговских дискотек. За год ничего не изменилось.

— Привет! — стремясь перекричать музыку, поздоровалась, — Хорошо выглядишь!

И вся ушла в музыку.

Мы прыгали, веселились. А потом, я увидел, как она смотрит на Валеру, и как тот смотрит на нее. Она что-то шепнула ему на ухо, он, улыбнувшись, кивнул ей в ответ, взял за руку, и потащил за собой сквозь беснующуюся толпу.

Я курил на улице с Саньком.

— Что у них? — спросил

— Любовь, — ответил Санек, — трахаются как кролики. До семи раз за ночь доходит. Со слов Валеры. А так, конечно, свечку не держал. Но, что трахаются точно. Вон, свалили с дискотеки, думаешь зачем?

Внутри у меня что-то оборвалось. Пойти Валере морду набить? А за что? Как бы и не за что. Она мне ничего не обещала. Просто писала мне письма. В письмах ни строчки о любви. Но так хочется пойти ему набить морду. Если б он не завязал со мной приятельские отношения, да не бухали бы мы, вспоминая армейские приколы, всего какой-то час назад, наверное, и набил бы. А так, глупо получится. Или не глупо?

— А ты, знаешь, что…, — прервал мои размышления Санек, — к Оле приглядись. Вон, как она на тебя смотрела, пригласи ее пока на медляк что ли…

Мы вернулись, и я пригласил Олю на медляк.

Олю не так давно кинул парень. И я стал для нее чем-то типа пластыря. А она тем же для меня. Пластырь используют, когда больно. Когда рана заживает, его отрывают и выкидывают. Вот как это работает.

Выкинул я ее сразу, даже не захотелось повторить. Захотелось уйти. Как раз возник благовидный предлог. Я услышал звук гитары, раздающийся из коридора, кто-то перебирал струны, настраивая инструмент. Предложил Оле пойти послушать.

В начале коридора, прямо на столе сидел Валера, как оказалось, именно он настраивал гитару. Рядом с ним, покачивая своими красивыми ногами, сидела Юля, а вокруг уже собралась компания парней и девчонок. Мы с Олей подошли поближе.

Юля окинула взглядом нашу пару, и улыбнулась мне одобряюще. А мне от ее одобрения стало тошно.

Валера прекрасно играл и пел. И хотя вокруг была компания из дюжины молодых людей, пел он одному единственному человеку. Ей.

Смотрел на нее глазами полными обожания, и она отвечала ему взаимностью.

Больше я ей не писал. Так как отвечать стало не на что, не писала и она.

А через год, когда я вернулся из армии, я опять приехал в город моего студенчества. Я приехал на 50-летие колледжа. Конечно, вовсе не затем, чтобы выслушать там помпезные торжественные речи престарелого директора. Я надеялся встретить там ее. Ее я не встретил. Но встретил Валеру. Валера, после окончания колледжа остался в этом городе. Она, как оказалось, уехала в ближайший Мегаполис. Валера поведал мне, что они расстались полгода назад. Что случилась какая-то история, о которой он не хочет рассказывать. Я перебил его:

— Адрес есть?

— Нет. Она пару раз приезжала сама. Я у нее не был.

— Чем она занимается? Где ее можно найти? — не унимался я

— В ларьке каком-то торгует. Во всяком случае полгода назад так было. И знаешь, что…, — Валера на минуту задумался, — Я тебе по-дружески скажу, не ищи ее.

Меня не интересовали ни та история, которую он мне не поведал, ни его дружеские рекомендации. И каким другом может быть бывший твоей возлюбленной? Или еще не случившийся будущий? Никаким. Сам Валера мне это тогда продемонстрировал. Понял об этом я позже.

На следующий день я поехал в Мегаполис и, в течение недели, шерстил ларьки. Среди тысяч ларьков, расплодившихся со страшной силой в лихие 90-е, хотел найти один. Среди миллиона жителей — одну единственную девушку.

Тогда я ее не нашел. Но предчувствие того, что мы с ней обязательно встретимся, не покидало меня. Мы обязательно встретимся тогда, когда будет поздно. Поздно что-либо менять. Так устроена жизнь.

История вторая

Письма издалека

Прошло пять лет. Я благополучно трудился рядовым сотрудником таможни, и доработал до возможного повышения. Возможного, потому что мне не хватало одного — высшего образования. Шеф сказал, что если я поступлю в институт на экономический факультет на заочную форму обучения, и принесу подтверждающий документ, то я смогу занять освободившуюся по случаю переезда в другой город должность начальника отдела.

Деньги были не лишними, к тому моменту у меня была жена и две дочки, с младшей жена сидела в декретном отпуске. Повышение по службе — это автоматическое повышение заработной платы.

И я поступил. Как не странно, интуитивно я выбрал вуз в городе моего студенческого прошлого, хотя мог бы выбрать и в Мегаполисе. Выбрать в Мегаполисе, и не встретить ее.

Я приехал зимой, перед Новым годом, сдавать свою первую сессию. С энной сумой денег и вакуумом в голове, как большинство заочников.

Шел по коридору института и встретил ее. Мир перевернулся.

Глаза ее вспыхнули радостным огнем, а про меня и говорить нечего. Думаю, что я выглядел со стороны абсолютным дураком. Стресс от большой радости сродни стрессу от большого горя. Полная потеря реальности.

— Так что, придешь вечером? — услышал я ее вопрос.

До этого она что-то рассказывала, а я ничего не слышал. Как будто звук отключили и включили лишь на последней фразе.

— Куда? — спросил

— Ну, как куда? Ко мне. Записывай адрес.

Я послушно записал. И вечером был у нее, прихватив бутылку коньяка и коробку конфет.

Квартира находилась в центре города, в девятиэтажке на верхнем этаже. Трехкомнатная, хорошо обставленная. Но более всего впечатлял вид из окна гостиной, куда она меня завела. Шторы были распахнуты, и с окна открывался вид на расцвеченный огнями город, и на необыкновенный простор. В квартире кроме нас была еще ее мама, и дочь, девочка трех лет. Она меня познакомила с ними, и спровадила их в соседнюю комнату. Интересно было увидеть ее в трех ипостасях, она была похожа на свою маму, как дочь на нее.

— Муж в командировке, — произнесла, — садись в кресло.

Указала на одно из двух кресел. И пошла на кухню.

Значит замужем. Ничего странного. Такая никогда не будет одна. Уж не за Валерой ли?

Вернулась она достаточно быстро. На небольшой круглый столик опустились тарелки, рюмки. Нарезки из сырокопченой колбасы, сыра, лимона, немного овощей и фруктов, хлеб.

— Ты, может, кушать хочешь? Что-нибудь посерьезнее? Мама борщ сегодня варила…

— Нет, не надо, — ответил я, — садись уже.

Не хотел тратить драгоценное время на какую-то дополнительную суету.

Она села в кресло напротив. Я открыл коньяк, и мы стали пить. Практически не закусывая. Почему-то мне захотелось быстро напиться, и, глядя на то, как она наравне со мной опрокидывала рюмки с крепким напитком, я понял, что в этом желании я не одинок.

Когда бутылка опустела, я быстро сгонял еще за одной, в ближайший от ее дома магазин.

Со второй бутылки полились откровения.

— Валера мне сказал при знакомстве, что видел мои письма у тебя. Ты… Ты их ему показывала? Зачем?

— Да он сам их мне приносил

— Как это… приносил?

Она напомнила мне, что в общежитии приходящие письма раскладывали по ячейкам деревянного короба, согласно номерам комнат, в котором жил адресат. Каждый проживающий забирал со своей ячейки адресованную ему корреспонденцию. Не было никаких замков, ключей, почтовых ящиков, все хранилось в открытом доступе. И Валера, проходя мимо, просто заглядывал в ячейку под номером ее комнаты, и приносил ей письма, если она не успевала забрать до него.

— Кстати, мог и не приносить, — заметила она, — Мог уничтожать. Ревновал жутко. Но, приносил. Кидал на стол и выражал недовольство. Вот, мол, опять один из парней…

— Парней? — воскликнул я удивленно.

Она улыбнулась.

— Я сейчас покажу тебе кое-что.

Из нижнего ящика стоящего в гостиной серванта, она извлекла внушительного размера картонную коробку, когда открыла, я ахнул. В ней, перевязанные разноцветными ленточками, хранились стопки писем.

— Вот твои, — достала одну из стопок, — хочешь почитаем? Вспомнишь свое армейское прошлое.

— Охренеть. И что, ты их хранишь? — спросил, испытывая легкий шок

— Как видишь, — она пожала плечами, — Все, до единого. От всех парней, которые мне писали. Разные письма. Вот эти, — достала небольшую стопку, перемотанную красной лентой, — самые страшные. От первого парня, который мне написал. Мне тогда 15 лет было, а ему 18. Жили по соседству. Даже не встречались. А почему-то написал мне. Я ответила. Я тогда еще совсем девчонкой была, не думала о каких-то отношениях. Для меня он был слишком взрослым что ли… После учебки его закинули в Нагорный Карабах, подавлять осетинский конфликт. Эти письма о войне, от лица мальчика, который оказался к этому не готов. А я была не готова читать это…, и я их никогда не перечитываю, просто храню. Он вернулся, все обошлось. Говорил, что ему тогда мои письма очень помогли. Помогли выжить. А что я ему писала? Погода, природа, учеба в школе… Теперь я понимаю, что ему было важно знать, что есть другой мир. Где девочки ходят в школу, где пахнет распустившимися цветами, и ярко светит солнце… Другой мир, в который он когда-нибудь вернется. Потом я уехала в этот город, поступила в колледж. Истории начали повторяться. Не у всех парней есть девушки, которые их ждут, пишут. Кому таким писать? Маме всего не напишешь. Писали, кстати, нашей воспитательнице и даже бабушкам вахтершам, но это тоже из разряда мамы. Друзьям писали, но друзья — это не девушка. Ты знаешь, насколько я всегда была общительна… Адрес знают, номер комнаты знают, пишут, я отвечаю. Всем и всегда. А почему писали… Да вот тебя взять — почему ты мне писал? Разве я была твоей девушкой?

— Надеялся, что станешь, — ответил я, — и те, другие, что писали тебе, тоже на это надеялись.

— Это ничего, — ответила она, — на гражданке все меняется. Девушек много, есть с кого выбирать. В холостяках никто не остался. Даже ты. И быстро утешился, кстати, тогда, в свой отпуск.

Так я и знал, что напомнит.

— Писать перестал. Обиделся, — продолжила она

— Дурак был просто, — закруглил я неприятную для себя тему, — Тогда обиделся, да, не скрою. Но потом… Я тебя искал после армейки. Приехал на юбилей нашего колледжа, думал вдруг встречу. Валеру только встретил, жаль, что у него адреса твоего не было…

— Почему не было? — ответила она, — был. Он ко мне приезжал в Мегаполис. До того, как мы расстались.

Жаль, все-таки, что не набил ему морду, когда хотел это сделать. Когда хочется что-то сделать, надо делать. Сердце никогда не обманывает.

— Понятно, — мрачно отозвался я, — сказал, что нет. И я по ларькам ходил…

— Ты сумасшедший, — засмеялась она, — найти человека в миллионике таким образом, все равно, что иголку в стоге сена.

История третья

Хороший человек

Мы вышли на балкон. Я курил, она просто стояла рядом. Свежий ветер обдувал мое лицо. Россыпью брильянтов сиял перед нами город, словно опрокинутое ночное небо.

Нет, мужем ее был не Валера. Другой мужчина. По ее словам, очень хороший человек.

— А ты любишь его? — спросил я, затянувшись.

Она смутилась и промолчала. Перевела стрелки на меня, мою жизнь.

В последний наш поход на балкон нас уже конкретно понесло. Вернее ее. Потому что, учитывая тот факт, что я был мужчиной и весил в два раза больше, бутылка коньяка для меня не то же, что для нее. Если я и был пьяный, то от нее. И это опьянение придавало мне безумную смелость.

Я курил и убеждал ее, что нужно начать новую жизнь. Что я не люблю свою жену, и что она не любит своего мужа. Нужно развестись…

— Ты это серьезно сейчас? — спросила она, глядя на меня с удивлением.

Я был серьезен как никогда.

— Ты можешь вот так запросто бросить жену и двух малолетних дочек? — продолжала она

— Что значит бросить? — возмутился я, — Развестись, это перестать жить с человеком, которого не любишь. Дети — это навсегда, я всегда буду помогать им, общаться с ними, любить их.

— Но у меня дочь…

— И что? Я полюблю ее, как твое продолжение. И ты родишь еще… Родишь мне сына. И я полюблю тебя еще сильнее… Юля, Юлечка, да пойми ты… Никогда не поздно все изменить в жизни. Я тебя не просто так встретил. Ведь встретил все-таки? Давай, решимся. Юленька, дорогая, любимая! Я буду тебя всю жизнь любить, никогда не изменю тебе, ты ни в чем не будешь нуждаться, и никогда не пожалеешь, я тебе клянусь…

Она закрыла мне рот поцелуем. Голова у меня закружилась. В ее поцелуе было столько любви, только влюбленная женщина может так целовать. Вот так, влюбилась в одно мгновение.

Отпрянула от меня и спросила, где я остановился.

Остановился я в одной из гостиниц Мегаполиса.

— Сережа, не надо никаких разводов. Я завтра приеду к тебе. Днем. Или… Ты не хочешь?

— Что ты говоришь? Как я могу тебя не хотеть? Юлёчек… Юляша, милая… Я как увидел тебя, сразу влюбился, с первого взгляда. Конечно хочу. И тебя хочу, и все хочу с тобой, все … — выдохнул я, — но ты не приедешь. Завтра ты протрезвеешь и станешь другой. Перестанешь меня любить.

— Я обещаю тебе…

Она провожала меня на автобус. Мы целовались как безумные, не в силах оторваться друг от друга, не в силах расстаться.

Водитель ждал сколько мог, но, потом, не выдержав, заявил:

— Кто там из вас едет в Мегаполис, садитесь, иначе уезжаю без вас.

Она подтолкнула меня к двери автобуса.

Я позвонил ей следующим утром, часов в десять. Услышал, как фоном шумит вода. Голос ее отзывался в трубке эхом.

— Сережа, мне так плохо… Так плохо… Я никогда в жизни так много не пила. Сижу в ванной, прихожу в себя… Прости, я не приеду… Ты… Ты не обижаешься?

— Нет, — ответил я, — я знал, что так будет. Еще вчера знал.

Похмельный синдром. Алкоголь, наркотики и любовь стимулируют один и тот же участок мозга. Это доказанный факт. У нее алкогольное похмелье, у меня любовное. Мы чувствуем одним и тем же, но разное. Эйфория всегда сменяется похмельем.

Каждый год, 28 мая она звонит мне. Поздравляет с днем пограничника. Я безумно счастлив слышать в трубке ее бодрый, веселый, звенящий голос.

К ней я больше не приезжал. Она никогда не разведется с мужем, с этим очень хорошим человеком. Которому в последствии родила сына. Зачем ей менять одного нелюбимого мужчину на другого. Нужно посмотреть правде в глаза — она не влюбилась в меня, это все коньяк. Что касается меня, я по-прежнему готов изменить свою жизнь в любой момент, когда она позовет. И коньяк тут не причем.

ЛОНЖИНЫ

Утреннее солнце осветило комнату холостяцкой хрущовки. Раздалась приятная мелодичная трель — сработал будильник на мобильном телефоне. Олег завозился на кровати, замер, пытаясь продлить хотя бы на несколько секунд убегающий сон, затем вздохнул и сел, откинув одеяло. Взгляд его пробежался по разбросанным на полу носкам, поднялся вверх по стене и встретился с взглядом девушки, изображенной на висевшем портрете. Улыбка тронула лицо Олега.

— Привет, — сказал он вслух, обращаясь к портрету, — как тебе спалось на новом месте? Хорошо? Я рад. Кофе?

Олег последовал на кухню, попутно захватив носки и отправив их в стиралку. На плите зашипело, запенилось кофе, распространяя приятный бодрящий аромат по всей квартире.

Налив себе чашку ароматного напитка, он, усевшись в кресло напротив портрета, продолжил свою беседу, словно перед ним находился живой человек.

Портрет был приобретен Олегом вчерашним вечером на Арбате. Воскресенье выдалось солнечным, и Олег решил прогуляться. Бродил бесцельно по знаменитой московской улице. Разглядывая выставленные картины, он уперся взглядом в портрет юной девушки. И сразу влюбился. В черно-белое изображение. Бездонные глаза, тонкие черты, шапка кудрявых волос, коротко подстриженных и смешно торчащих в разные стороны. Звонкий смех, как валдайский колокольчик прозвучал совсем рядом, Олег перевел глаза на смеющуюся девушку, и увидел оживший портрет. Молодая, худенькая, живая в своих движениях, она договаривалась с каким-то толстяком о написании его портрета. Толстяк торговался, она не уступала. В конце концов, они договорились. Толстяк уселся в кресло, девушка взяла мольберт и стала пристально вглядываться в лицо своего заказчика. Олег некоторое время понаблюдал за ее работой, погулял еще часа полтора по Арбату и вернулся. Девушка заканчивала свою работу. Толстяк на портрете получился и похожий на себя, и не похожий одновременно. Это была его улучшенная версия. Толстяк работой остался доволен. И когда он ушел, держа под мышкой пластиковую трубочку с вложенным портретом, Олег, наконец-то, заговорил с ней:

— Вы его изобразили красивее, чем он есть

— Да. Приукрашиваю немного, не без того, заказчикам это нравится, — ответила она, и опять колокольчиком прозвучал ее звонкий смех.

— А этот портрет сколько стоит? — спросил Олег, указывая на ее портрет

— Этот не продается, это выставочный экземпляр. Да и зачем он вам? Давайте я ваш напишу.

— Нет. Я хочу этот. А вы напишите другой, разве вам это сложно?

Девушка задумалась.

— Ладно. Но я возьму за него двойную цену. И без торга. Хотите, берите, хотите нет, — она как-то отстранилась и нахмурилась, будто бы он, в самом деле, начал торговаться.

— Идет, — согласился Олег.

Он обменялся с девушкой еще несколькими фразами. Звали ее Марией, в Москву она приехала недавно, жила со своей старенькой мамой в маленькой квартирке на окраине.

Так Мария поселилась в квартире Олега. Вначале в виде портрета. У Олега вошло в привычку, по утрам подходить к портрету с чашкой кофе и разговаривать с Машей. Приходя с работы, он рассказывал, как прошел его день. Вглядывался в глубину бездонных глаз и считывал ее ответы, вперемешку со звонким смехом, словно слыша их где-то внутри себя.

А в выходные бежал на Арбат, к ней…

Совсем скоро она перебралась к нему, и его маленькая хрущевка наполнилась новой жизнью. Яркой, интересной, смешной. Он даже не мог себе представить, как раньше жил без Маши. Рядом с ее портретом очень быстро появился его. Слегка приукрашенный. Как он не старался уговорить ее написать его как можно реалистичней, она все равно сделала по-своему. Не потому что не умела по-другому, а потому что не захотела. И он теперь каждое утро любовался на себя помолодевшего и подобревшего. И через какое-то время стал замечать, что он удивительным образом стал походить на это его улучшенное изображение. А впрочем, что удивительного. Ничто не красит так человека, как состояние влюбленности. Олег был влюблен. Его жизнь обрела новый смысл. Он начал усиленно работать, часто задерживаясь. Она пропадала на своем Арбате.

Так длился почти год. И в тот злополучный вечер он мчался домой, ему надо было обсудить предложение, которое свалилось ему на голову на работе, и которое могло кардинально поменять их жизнь. Его направляли на двухгодичную стажировку в Америку, как подающего надежды специалиста по IT-технологиям. Фирма оплачивала проживание, перелет, стажировку. Он планировал отправиться туда с Машей.

С Машей в последнее время творилось что-то неладное. Она стала раздражительной, замкнутой. Стала как-то избегать его, долгих разговоров за вечерним чаем, прогулок, уклоняться от его поцелуев и ласк, ссылаясь на безумную усталость. Они и вправду оба работали, как сумасшедшие, и так мало уделяли внимания друг другу. Новая страна, новая жизнь, новые возможности. Все это вдохнет и новую энергию в их охладевшие отношения. Так думал Олег. И деньги, да. На стажировке в заграничной компании Олег будет получать в два раза больше, и после его ждет повышение. Плюс новый опыт. Олег несся на всех парах с этой сногсшибательной новостью.

Она сидела на диване, сцепив ладони и опустив голову. Он радостно заговорил с ней. К его удивлению, выслушала она его без всякого энтузиазма.

И смотря куда-то в сторону, произнесла:

— Олег, я изменила тебе. Я полюбила другого мужчину. Он художник. Очень талантливый. Я ухожу. Если можешь, прости…

Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Он не нашелся, что ответить. Удар был такой силы, что Олег потерял дар речи. Он молча развернулся и ушел.

Неделю он провел у своего друга на пустой даче, взяв у него ключи. Всю неделю он бухал. Его внутренний мир рухнул, и ему было все равно, что происходит в мире внешнем. В воскресенье на дачу приехал обеспокоенный друг.

— Черт побери, Олег, — начал друг, — хватит уже. Давай соберись, если ты завтра не пойдешь на работу, ты не только со стажировкой пролетишь, но и вовсе с работы вылетишь. Ишь, раскис из-за какой-то бабы. Не ты первый, не ты последний…

Он вывел полупьяного Олега на свет божий, закрыл на ключ дачу и отвез его в городскую хрущевку.

Хрущевка встретила его пустотой. Не было Маши, не было ее вещей, лишь портрет по-прежнему смотрел на него со стены.

Олег снял его и хотел изорвать на кусочки, но заглянув в эти родные, теперь уже чужие глаза, не смог. Он сел на диван и в бессилии заплакал. Свернув портрет в трубочку, поместил в пластиковый футляр и закинул на антресоли.

Утром, приняв душ, выпив кофе, он отправился в офис. В этом городе его уже больше ничего не держало. В течение месяца он справлял необходимые для выезда бумаги и искал квартирантов, чтобы сдать квартиру на время своего отсутствия.

***

Москва встретила Олега слякотным туманным утром. Закинув вещи в свою слегка ушатанную квартирантами хрущовку, Олег вызвал такси и отправился к другу.

— Привет, американец, ну как там? — обнял его на пороге квартиры друг

— Хорошо в гостях, но дома лучше, — ответил Олег

— Сереж, что ты его на пороге держишь? Олег, проходи, — вмешалась Света, жена Сергея, мойте руки и к столу.

Олег направился по знакомому коридору к ванной, навстречу выбежал белобрысый голубоглазый малыш.

— Ого, да какой ты большой стал, — Олег подхватил малыша на руки и подбросил пару раз. Малыш заливисто рассмеялся.

Олег с удовольствием окунулся в домашний уют своих друзей. На душе было необыкновенно светло и хорошо.

Света постаралась от души. Салаты, нарезки и коронное блюдо — запеченная с яблоками утка. Олег отяжелел от обилия еды. Сергей предложил выйти на балкон покурить.

С балкона у Сергея открывался прекрасный вид на ночной, расцвеченный огнями город. «Красиво как…» — залюбовался Олег. Чиркнула зажигалка, осветив пламенем лицо Олега. Он с наслаждением затянулся сигаретным дымом. Выдохнул.

— Машу недавно видел, — неожиданно произнес Сергей.

Олег почувствовал легкий укол в сердце. Его светлое ощущение на душе сменилось щемящей тоской.

— Как она? — спросил как можно безучастным голосом.

— Плохо, — ответил Сергей, — мама у нее болеет, вернее умирает. Онкология. А художник этот пил, побивал, и, в конце концов, другую бабу завел. Да и с Арбата их погнали всех. Перебивается случайными заработками, дает частные уроки рисования. В общем, на мели, а деньги, как ты понимаешь нужны. Я предлагал помощь, отказалась.

Олег вздохнул. У него не возникло никаких злорадных чувств. Напротив, острая жалость к Маше пронзила его сердце. Вспомнил он и Анну Степановну — сухонькую строгую старушку, с пристальным взглядом. Просканировав его в первую их встречу, она неожиданно как-то сразу прониклась к нему симпатией. Маша была единственной дочерью, поздним ребенком, отец ее умер, когда Маше было всего 4 года. Маша это все, что осталось у Анны Степановны от любимого когда-то человека. И вот теперь Анна Степановна умирала, а Маша бедствовала.